Люди и манекены

Полчаса на брюки стрелки наводил. Брюки хорошие, крепдешин, ещё со школьного выпускного. Когда покупали, продавец уверял, что сносу не будет. Так Шершень и сдавал в них все академические, и все концерты тоже в них играл, в парадных своих цвета мокрого асфальта. Бежал по лужам как угорелый. Опаздывал. И уже воображал, как Дядюшка Сэм орать будет: «Шершанский, ну я же сказал за час прийти, как все нормальные люди! Чтоб разыграться нормально, понимаешь? За час! Ты, что такое «час», понимаешь?» Дядюшка Сэм же не верит, что, вопреки всем возможным законам вселенной, у него без разыгрыша лучше получается. Дядюшка Сэм навроде Шершнева деда, упырь такой же непрошибаемый. Если считает себя правым, уже не переубедишь, хоть о стенку убейся, а самому в голову как взбрендит что-нибудь — хоть стой, хоть падай. Первого сентября вообще сказал: пиджак тебе надо белый. Шершень сказал: ага, щас, блин. Ну, так, конечно, не сказал — по-другому: мол, я ж не Лазарь Берман, чтоб пиджаки на каждом концерте менять, я сяду, скрючусь, балайкой закроюсь, и какой там у меня пиджак, да и есть ли он вообще — хрен уже кто разберёт. Хорошо всё-таки, что у него не было белого пиджака. И пиджака вообще. Автобус — Шершень отлично запомнил: восемнадцатый, до Заречья идёт, — с ног до головы хлябью окатил. Брюки все изгвазданы, куртка тоже, до очков даже достало. Ну теперь Дядюшка Сэм его точно с потрохами сожрёт, если он отмыться не успеет. Держа балайку над головой, Шершень пытался протиснуться сквозь толпу школьников в фойе, ликующих, что вместо уроков их потащили на концерт в честь дня машиностроителя. Жужжали подростки, визжали дети. Что-то тощее и длинное ругалось с вахтёршей из-за банданы, которую его настойчиво просили снять. За спиной гитара — электруха, судя по всему. И в целом вид говнарский, патлатый. Ваньки Пыжикова дружок, наверное, — подумал Шершень. Ванька Пыжиков в панк-рок-группе какой-то халтурил, «Кокаиновые мухи» какие-то. Ванька сам на кокаиновую муху походил, с выпученными глазами и крупными веками. А ещё бешеным был, из разряда «вечером нажрёмся, а потом на стрелу пойдём», вроде как хобби у него такое. Потому раз в месяц он стабильно огребал от катамарановских упырей как миленький. И Шершня с собой таскал иногда, для количества и чтоб веселее. А Шершню всё это сродни поеданию желудей было, но он Ваньке ничего не говорил, боялся, что его тогда вообще хоть куда-то приглашать перестанут. Дядюшки Сэма в классе не было. Галька только сидела рядом с учительским столом и передник на коленях разглаживала. У неё костюм настоящий был, русский народный, не какая-нибудь там клюква дэкашная с розовыми цветами и лягушачьим кокошником. Дядюшка Сэм с «китчухой» боролся страшно, как инквизитор. Говорил, вы же, ёкарны, народники, уважать надо русскую культуру. — Шершанский, ну ты как всегда-а, — сказала Галька вместо привествия. — Дядьсэм тут орал-носился, тебя всё искал. Ты где так загадиться-то успел, придурошный? Ну всё, можешь завещание писать. Шершень ещё раз свои брюки осмотрел, смочил платок водичкой, которой Дядюшка Сэм герани поливает, и стал оттирать. Хорошо, у него штиблеты были сменные — блестящие и скрипучие, в каких, наверное, только чечётку отплясывать. Шершень их сильно недолюбливал, потому что они внимание за киломерт приковывали и, приводя в тихий ужас училищных уборщиц, оставляли мазутно-чернильные полосы на паркете. Но Дядьсэму нравились. — Сильно орал? — Сильно. Деду твоему звонить хотел. Шершнево растерянное хлопанье глазами привело Гальку в восторг. — А-а, испугался? Боишься, а-та-та получишь? Так тебе и надо, кретин, — сказала она со всей присущей ей девчачьей стервозностью. — Из-за тебя порепетировать не успеем теперь. Шершень бросил хмурый взгляд исподлобья. — Ты эту «Санчуринку» долбаную уже год поёшь. Чё там репетировать? — Да? Я-то пою, а кто-то всё время про репризу в конце забывает! — А кто-то вступает не вовремя. — Придурок. — Сучка. — Слышь! — Галька походила по классу, громко цокая металлическими набойками. Они ей нужны были, чтоб притопы в страданиях с переплясом делать. Вне сцены это жуткое впечатление производило, как будто кремлёвская рота шагает, а не соплюшка семнадцатилетняя. — Подружку свою так называть будешь. Если она у тебя появится, конечно. А она у тебя никогда не появится, потому что ты — чмошник с чубчиком. Шершень машинально чёлку на левую сторону пригладил. Гальку это рассмешило. Смеялась она как лошадь. Он её в такие моменты еле терпел, потому что, по правде говоря, она была слишком красивой для такого колхозного смеха. Иногда Шершню казалось, что Галька к нему неравнодушна. Весной, когда «Санчуринку» репетировали, они, вроде бы, почти подружились. Даже в кафе-мороженое ходили, даже целовались по-дурацки с языком, но потом она резко отдалилась и сказала, что он чмошник очкастый и никогда ей не нравился. Шершень вообще не понимал, что у неё в голове творится. Большую часть времени с Галькой можно было разговаривать как с нормальным адекватным человеком, но иногда её начинало клинить, и она превращалась в фурию. И тогда Шершень Гальку почти ненавидел. И хотелось с ней что-то такое сотворить, чего даже по Ванькиным извращенским кассетам не показывают. Ему даже снилось пару раз нечто подобное, а утром потом неизменно случался конфуз. И тогда он ненавидел Гальку ещё больше. — В конце опять лезгинку свою играть будешь? Ой, налажаешь! — Ничё не налажаю. — Весной налажал. — Галька повертелась у зеркала, тряся чёрной косой и разглаживая пояс на юбке, название которой Шершень, как и любой народник, обязан был знать, но не знал. — Откуда ты знаешь-то? — буркнул Шершень. — Нихрена ж не понимаешь. — Я Дядьсэма лицо видела. Я думала, ему скорую вызывать придётся, честно. А он тебя ещё на конкурс какой-то хотел региональный. Ну, если налажаешь, всё, никаких конкурсов тебе. А Шершень и не хотел, честно говоря, на конкурс. Если Ванька поедет, первое место ему точно не светит. А за остальные места денежки с премиями не дают, диплом в лучшем случае или вообще — грамоту за участие. У него этих грамот… подтираться ими только, грамотами этими. Шершень достал ноты. На лето столько всего задали, что он лезгинку так и не повторил ни разу за два месяца. Его лезгинка в бешенство приводила, похлеще Гальки: аппликатура сложная, а ещё темпище и ритм ухарский, скачущий. А у Шершня с ритмом проблемы были. Его Дядюшка Сэм потому и посадил в июне за барабаны, мол, клин клином вышибают. С ударными у Шершня странно легко выходило, как по маслу почти, но стоило снова за балалайку взяться, и весь ритм летел к чертям собачьим. Дядьсэм говорил: «Я, Шершанский, если честно, впервые такое чудо природы вижу. На тебе, часом, проклятия нет родового? Ну, что ты балайку вместо скрипки выбрал. Тебе же по происхождению скрипка положена». Шершень нерешительно пялился на ноты. Выбор предстоял сложный: посидеть на нотах или повторить по нотам. Если не повторит, рискует облажаться, если не посидит на удачу — вообще всё по одному месту пойдёт. В итоге суеверие победило. Он положил листки на стул и плюхнулся сверху. Истеричный Галькин смех прервал влетевший с термосом Дядьсэм. — Вот он! Явился не запылился! — Дядьсэм что есть силы схватил за ухо, заставляя скорчиться от боли. — Я тебе во сколько сказал приходить?! Мне что, деду твоему опять звонить?! А? Деду звонить?! Андрей Василич, купите, пожалуйста, внуку наручные часы! Ну не возмо-ожно же уже! — И-извините… С-семён… П-палыч… я это… ну, брюки там… стрелки… Дядьсэм ещё напоследок ухо оттянул и отпустил. Вообще-то, он отходчивый был, добрый, взрывной просто немного, как и любой музыкант с расшатанной нервной системой. А ещё любил в чужое пространство вторгаться: волосы, там, поправить, за плечи потрясти, за ухо вот. — Вот как дал бы щас… Ладно, бог с тобой, Шершанский, уже ругаться сил нет никаких, — сказал он почти спокойно, как будто не срывал горло только что, — Так, ещё десять минут, поэтому давай сразу, с порога от начала и до конца прогоним, да? Чтоб не дай бог чего там… Шершень достал балалайку, подкрутил колки и ударил по струнам. Дядюшка Сэм помотал головой. — Не строит. Шершень сел за фортепиано, ослабил чуть-чуть первую, подогнал под ми. Остальные вроде строили. Но Дядьсэм всё равно сказал: — Не строит. Спустя ещё два «не строит!» у Дядьсэма кончилось терпение и он отобрал балалайку. — Да дай сюда уже, божечки мой! Девятый год играешь, а всё туда же. Ты, Яш, горе луковое какое-то. Галька стреляла тёмными глазами и удовлетворительно ухмылялась. А Шершень думал: вот чё она его так ненавидит? Реально, что ли, втюрилась? Дядюшка Сэм по-павлиньи ходил по классу с крышечкой от термоса. Шаги у него были надёжнее метронома. Шершень играл и молился, чтобы сердце поразмереннее ёкало. У него перед концертом всегда какая-то бесноватая аритмия, хоть к кардиологу записывайся. — Не спеши. Не спеши. Во вступлении никогда не спеши. Ты торопишься, а потом сбиваешься. — Только сказал «сбиваешься», и Шершень сбился. — Ну ты чё делаешь-то?! Ну, Яшка, ну всё ж хорошо начиналось! На Галку, что ли, засмотрелся? Ты на неё не смотри, ты на меня смотри. Я тоже красивый. Второй раз почти до конца успели прогнать, а потом за сцену пошли. Они с Галькой третьим номером значились. Шершень мельком на того патлатого смотрел, который в уголочке на последнем ряду. Среди пионеров в белых рубашках он возвышался большой иноземной птицей из параллельной вселенной. Если б не лицо смазливое, миленькое, можно было бы за агрессивного малого принять, из тех, кто на живот кладёт и морду берцами придавливает. Бандану снял всё-таки. Сидел, по карманам косухи хлопал, будто потерял что-то или проверял. У Шершня на уме почему-то одно слово вертелось — захухряйка. Правда он никогда о таком слове не слышал. Вполне возможно, просто придумал. — Значит так, Шершанский, послушай, деточка моя, — прокуренный голос Дядюшки Сэма заставил непризвольно передёрнуть плечами. — Сейчас выходишь, под ноги смотри, но глаза в пол не утыкай, не надо. Сядешь там, я тебе отметил мелом, где сесть. Слышишь, мелом отметил! Не дай бог чуть левее-правее, не дай бог! Галка… Галка знает, куда стать. По залу глазами тоже не бегай, смотри на… вон, на пигалицу смотри в первом ряду, у неё взгляд такой страдальческий, такой… атмосферный. И это… про репризу не забывай, да? Про репризу… Что-то ещё хотел сказать… А… Лезгинку будешь играть, смотри в первый ряд, на меня. Я тебе там покажу. Вот, вилочку покажу — это у нас, значит, крещендо. Вот так вот вниз вилочку покажу — диминуэндо. Смотри не перепутай! Хорошо сыграешь — ну, хорошо. Плохо… ну, получается, плохо. — Л-логично, — согласился Шершень. — Логично, — передразнил Дядюшка Сэм. Достал из кармана пиджака расчёску и стал ему волосы на левый бок прилизывать. — Горе ты моё луковое. На конкурс поедешь? — А Пыжиков поедет? — Ну, если не сопьётся… Прибежала Галька. Стала рядом и руку фривольно на плечо положила. Шершень вздрогнул, и от Гальки это не укрылось, судя по тому, как она самодовольно улыбнулась краем губ. Он при Дядьсэме ничего не стал говорить, а когда отошли в сторонку, тихо возмутился: — Ты чё, офигела? — А тебя что, потрогать нельзя? Растаешь, да? Очкарик. — К… к-как ты меня достала, блин. Галька оправила ему жилетку с бабочкой и сказала: — Пошли уже. Если про репризу не забудешь, получишь кое-что. Шершень хотел сказать: «Да нафиг мне от тебя ничего не надо», — но передумал. Всё-таки «кое-что» ему хотелось, хоть он и не вполне понимал, что же всё-таки скрывается за этим многозоначительным «кое-что». А, зная Гальку, за этим могло скрываться всё, что угодно.

***

Он никогда так хорошо не играл. Дядьсэм очень довольный сидел. Этот парень с заднего ряда хлопал стоя. Шершень чуть ли не в припрыжку выбежал из зала и оказался сгребён в охапку Ванькиными мощными руками. Ванька чуть выше был и шире в плечах. И тоже рыжий. Но не как Шершень — «Антошка, Антошка, пойдём копать картошку!», а скорее к блондину ближе. Он и считал себя блондином, и очень обижался, если его рыжиком называли. — Ну чё, Шершень, на посвят пойдёшь к первакам? Мы там хотели махач века устроить, короче: народники против академистов. Найс? Шершень угукнул без энтузиазма. «Махач» это же явно не про игру на музыкальных инструментах, да? — А ты мне сольфеджио дашь скатать? — прищурив один глаз, скромненько попросил он. — Ну, если диктант опять. — Слушай, так-то не вопрос! Но это… если она снова ходить будет туда-сюда, тут уж звиняй… Сказала, ещё кому дам, будет двояки лепить, даже не посмотрит, что абсолютник. Лилия, сука, Якубовна. Шершень помотал головой и пробурчал под нос: — Задолбала диктантами. Из зала повалил народ. Он искал глазами Галькину красную ленту, но в радиусе пяти метров мелькали только пионерские галстуки. Долговязый парень в косухе не уходил, стоял прислонившись к стене. Как будто ждал кого-то. — Это тебя? — спросил Шершень у Ваньки. — Не, вряд ли. Это этот… Багровый Фантомас. У нас с ними срачина такой с лета. Слушай, я боюсь, он мне по ебалу не врежет? — Ванька почесал переносицу. Привычка, видимо. — Слушай, а можт он тебя? Я слышал, тебя тут кто-то всё спрашивал. — Ме… м-меня? А срачина по какому поводу? — спросил на всякий случай, мало ли. — Да блин, долгая история. Я так вкратце скажу… Короче, получилось так, что мы у них гараж отжали. Просто ихний этот… ну, у кого они в гараже реповали, конёчки отбросил. Сторчался, в общем. А его брательник, наш Миха, получается, ну, к кому этот гараж перешёл, свою группу захотел, ну и выгнал на мороз. Там ещё, короче, дося одна ебабельная… Ну понимаешь, дося? Короче, девка такая… из высшего общества. Она с Михой была, а потом к кому-то из Фантомаса ушла. Может к этому, я не знаю. Так что это, я пойду, наверное. К Палычу загляну. Ну его в баню связываться. Ванька убежал. Шершень к парню осторожно подошёл, почесал затылок и почему-то так и не смог выдавить ничего. С ним иногда такое бывало. Вот на языке вроде вертится, а, хоть убей, сказать не можешь. Или говоришь, но с таким страшным заиканием, что лучше бы молчал. Парень тоже молчал, терпеливо ждал и улыбался снисходительно, а потом затряс тёмными патлами и сказал: — Еба-ать ты рыжий. Шершень инстинктивно рукой по волосам провёл. С весны прилично отросли. Весной у него ёжик был колкий сантиметровый, а теперь сквозь пальцы пропускать можно и чёлочку на левый бок носить, как все хорошие мальчики. — У… угу. А ты это… ждёшь кого-то? — Ну, кого-то жду. Шершанского какого-то. Тебя, наверно. — Он насмехался почти открыто, но Шершню было странно не обидно. — М-меня? — Ну, имэйджн, блин, если ты Шершанский, то наверно тебя, ю ноу! — Парень сказал это беззлобно, но довольно громко, чтобы заставить маленечко оробеть. У него голос вообще громкий был и совсем не скрипучий, для вокала идеальный почти. — Лан, я уже понял, что ты киселёк, сейчас расскажу. Драммер у меня спился, блин, спидарасился, нахрен, пришлось бай-бай сказать. А кучерявый мой летом по Даргомыжскому вашему ходил, сказал, мальчик тут один на барабанах исполняет, говорит, сделай ему, блин, предложение, что ли, можт согласится. Ну, тебе, то есть. — К-какое предложение? — Руки и сердца, блин! Шершняга, ты чёт ваще гаситель какой-то, ю ноу. Ты ж не против, что я тебя Шершнягой, да? — Да меня все так называют. Ну, Шершнем. — Роза-Робот. — Руку так пожал, что костяшки хрустнули. На безымянном пальце у него кольцо было обручальное. Шершню это таким странным показалось. В голове всё поперемешалось: и драммер какой-то кучерявый, и «юноу» какое-то, и Роза, которая какого-то фига Робот. Певичка, что ли, какая-то, типа Кортни Лав? — Можно просто Роза. — А-а, это т-ты Роза? — О, блин, дошло. — Роза широко улыбнулся. У него улыбка очень добродушная была, даже слишком для мишурного говнаря. — Я смотрю, ты такой, флегматор, да, немного, стоеросовый? Ты тока не обижайся, лады? Я, блин, обидеть не хочу, я так, подкалываю, нахрен, грубо по-приятельски. Шершень может и обиделся бы, если бы хоть на толику понял, как его обозвали. «Флегматор стоеросовый» — это что вообще? Из области химии? Ему дырявая штуковина представилась из самогонного аппарата, как у ниишника с первого этажа. — Ну чё, как те предложение, нахрен? Ты смотри, блин, у нас тут скорый хилиазм ожидается, хартия вольностей, ю ноу. У тя такой шанс имечко своё в тысячелетнюю, нахрен, историю вписать раз и навсегда. От такого, блин, не отказываются. Ну это я так, сикретли, онли фор ю. — Роза так уверенно смотрел, будто его понять должны были. Шершень представил, какое у него самого сейчас, наверное, лицо растерянное. Он и русские-то слова не все понимал, а тут ещё по-английски. Если это вообще по-английски. — Ты ваще-то вкурил, чё я от тебя хочу? — Если честно… н-не особо. — Шершня-яжка, блин… Народник, блин, виртуоз. Мне, блин… Чё ты там исполнял, я ваще, блин, в ахуе… На ударных могёшь? Ударник мне нужен, ю ноу? Митольчик мы с парнягами кипитярим, музло грандиозное. Ну, по факту, нас ща тока двое осталось. Я и цыган мелкий на басу. Ну и этот ещё, дедуська, пидарас кучерявый по части коннектинга… с внешним миром. — Роза, кажется, понял, что Шершень ничего не понял. Взвалил гитару на плечо и горячо обнял за шею. Не такой уж он и длинный был, на самом деле, примерно с Ваньку. А ещё тракторные подошвы сантиметров пять добавляли. — Ладно, ща придумаем, как нам друг друга андестендить, какую-нить межславянскую интерлингву, ю ноу. Можт исполнить чё-нить, а? У вас кухня есть? — Столовка есть. Но она, когда концерты, не это… не работает, короче. Буфет… — У нас кучерявый тоже, когда концерты, не работает. Западло. А буфет — это хорошо. Я жрать, блин, хочу, как троглодит, нахрен. — Роза у него пальцами перед глазами пощёлкал. — Ну так я ещё раз вопрос повторю: установа есть у вас барабанная? — А… да. Сейчас, я… я ключ возьму только. Шершень вниз на вахту сбегал. Упрашивал-упрашивал у вахтёрши ключ от джазовки — сказала, не могу дать, маэстро Ольшанский с минуты на минуту приедет, репетировать сядет с джаз-бендом. Вернулся, а Роза там уже с Галькой о чём-то ворковал. Ну ещё бы, с его-то языком подвешенным. Шершень таким всегда завидовал, языкастым. Роза недвусмысленно улыбался и явно флиртовал, а у самого, между прочим, кольцо на пальце. А ей, между прочим, восемнадцати нет ещё. — Шершняга, ну чё, блин? — Не дают, — сказал Шершень, преувеличенно сильно разведя руками. — А, блин, отстой. Ну ты щас как, свободен? А то есть вариант на репбазу сгонять. У нас всё: кухня, комбайны, микро палёные — всё, блин, как надо. Заодно по дороге в терминалогии разгребёмся, — и Гальке подмигнул. Галька явно сдерживалась, чтобы не разулыбаться ещё сильнее. Если ей что-то до колик нравилось, она не любила это показывать — манипуляторша как она есть. — А… да… Я только это… к Семёну Палычу зайду, — сказал Шершень. — Я в буфет тогда, окей? Малышка, — Роза галантно предложил Гальке под ручку его взять, — тебе с чем пирожки нравятся? Шершень ещё с полминуты стоял посреди коридора и офигевал. Возникло непреодолимое желание жене его позвонить и настучать. Хотя раньше он всегда считал, что к стукачеству имеет стойкий иммунитет в виде пуленепробиваемого пофигизма. Просто Галька-то ему тоже небезразлична была. И пирожков хотелось, а ему даже не предложили.

***

Гальки не было. Роза вышел из буфета один. Точнее, с пирожками. Штук двадцать взял, наверное. Шершень упакованный ждал в фойе. Дядьсэм столько всего наговорил в дорогу: и про конкурс, и про новые произведения к академу, и про то, как Якубовну умаслить. Сунул полуразложившийся сборник этюдов в рюкзак, сказал дома заклеить и «не дай бог хоть одна страничка выпадет!». А Шершень уже от предвкушения того, как всё это разбирать будет, готов был на стенку карабкаться. Ему механику не нравилось играть. Красивое что-нибудь нравилось и не заковыристое: «Под небом Парижа», там, или «Волжские напевы». — Бля-а, — Роза повертелся, не зная, куда приткнуть свои пузатые целофанки. — Ну и нахуя я стока взял? Блин, Шершняга, нам это всё до пяти надо сожрать, ю ноу. У тя с аппетитом как ваще? Кстати, блин, два часа уже есть? Я за пивчанским хотел ещё забежать. Пивчанский будешь? Шершень молча кивнул. Роза, легко присвистнув, оглядел белые потолочные своды. — Ля-а… мне тут у вас нравится. Пэлэс, блин, Букингемский. А это какого века здание? — Хрен знает, — сказал Шершень, ковыряя вздыбившуюся краску возле лавок. — Тут усадьба какая-то была. Когда Катамарановска ещё не было. А потом шарагу сделали. — Шара-агу, блин, — передразнил Роза. — Скажешь, блин, тоже, шарага. Нормасик такая шарага в самом древнем, нахрен, здании этого мира! Вокруг неё, блин, в своё время город построили, а ты теперь, блин… Ну Шершняжка, блин. Ты, блин, реальный Шершняжка какой-то, вот как он есть. На улице Роза солнечные очки нацепил. Несмотря на то, что пасмурно было. Галька ждала у входа. Подлетела и сказала, что к шести в ДК на аэробику пойдёт, а потом обратно поздно. — Проводишь? До дома, я имею в виду. Шершень ограничился сдержанным: — Угу. — Он ещё от их с Розой непринуждённого щебета не отошёл. — Тогда к восьми приходи в ДК, — сказала она ему, как обязательство наложила, а Розе воздушный поцелуйчик послала. Шершень решил, что не пойдёт в ДК. Роза ей напоследок ещё пирожков напихал. И сказал, глядя вслед: — Вот это малыха, блин! Голенастая. Мне такие нравятся, блин. Отпад, нахрен, всего. — Ей семнадцать лет. — Ну и чё, блин? Джульетте четырнадцать было. — Роза глядел как-то полусерьёзно, как будто вот-вот смеяться начнёт. Улыбнулся, похлопал по плечу и сказал: — Да лан, я хучу, чё ты! Расслабься, блин, рыжий, не уведу я у тя твою певунью ногастую. Я ваще, блин, прикован давно уже. И прочно, блин, как этот… как Прометей. У меня даже орёл есть, который мне печень клюёт, ю ноу. Кстати, блин! Автомат есть поблизости, не знаешь? Позвонить надо позарез, нахрен. Показалось, что Роза по-русски говорить умеет. И даже так, что понять можно. Шершень почесал макушку, пытаясь вспомнить, в каком направлении почта. — Пошли… покажу, — и зачем-то добавил: — блин. По дороге скормили два пирожка собакам и два себе. Роза не затыкался воообще, даже когда ел. Шершень всё думал, сколько ему лет. Почему-то казалось, что лет двадцать. Всё-таки лицо у него довольно юным было. Он поделился своим предположением с Розой, но тот засмеялся, убирая тёмные волосы с лица, и сказал: — Четверть века, блин, не хочешь? Я уже дедуська, блин… абсолютный. Я уже, блин, это… — Роза посмотрел на часы. Носил он их очень странно, циферблатом на запястье, в том месте, где обычно вены режут. — Слушай, давай втопим э литл бит, что ли, нахрен. Мне ещё надо к пяти в загс успеть. А нам ещё на репбазу в Заречье, нахрен, мчаться. Ты, блин, извини, если прогулочки под листопадом любишь. У меня просто сёдня не день, а какое-то колесо Сансары, нахрен, девяносто девять кругов ада по Данте, ю ноу. Я сёдня, блин, с утра в пенсионку, потом в паспортный стол, справку, блин, с места жительства клянчил. Потом, нахрен… ребёнка из школы забирал. Не своего, ю ноу. Невесты моей брат, короче. Ну, блин, заебись чернобыльский опуск. И вот в пять иду… Роза отдал пакеты с пирожками и стал судорожно шариться по карманам, как тогда в зале. Достал паспорт и вытер лоб рукавом. — Фух, блин, думал, что проебал опять. Это просто у нас уже не первая попытка заявление подать. В прошлый раз я просто, блин, как долбоёб проебал паспорт. Просто, блин, с концами, сука, проебал. Имэйджн, Шершняга! Потом новый делать пришлось. Кстати, блин, как те фоточка? Мне кажется, экселент. Меня, честно, ещё никогда так не фотали, я просто, блин, в отпаде. В паспорте Роза выглядел куда мужественнее, чем в реале. Подбородок квадратнее и глаза не такие крупные. Но это был какой-то уже совсем не Роза, а нечто вроде его гипотетического старшего брата. — Найс, — сказал Шершень. Он не знал правильное толкование этого слова, просто вспомнил, что Ванька Пыжиков говорит его, когда ему что-то нравится. — О, блин, наш человек! Если б ты меня ещё хэндсом назвал, я бы, блин, целовать тебя прямо щас кинулся. Кстати, блин… как думаешь, усишки отпустить? А то, блин, мордень такая смазливая, я уже, блин, просто не знаю, куда деваться. — Де… девушкам смазливые нравятся. Ну, как ты. — Шершень надеялся, что это не прозвучало обидно. На самом деле, он не знал толком, что нравится девушкам. Все его познания в женском поле ограничивались Галькиными капризами и Ванькиными кассетами. — Ну ты, блин, мастер комплиментов! Шершняга, я внушать хочу, понимаешь? Как Шварц, блин. Не, ну необязательно, там, культуристом, да. Я скорее про харизму, там, про… умение, сука, себя нести! — Роза сказал это, подняв палец вверх, а потом поморщился и сплюнул: — Фу, блин… Это я щас сказал, да? Шершняга, я если ещё раз такое выкину, ты мне по ебальнику съезди, плиз. Так просто тёща моя говорит. Она меня, блин… Она меня, сука блин, долбоёбом считает придаточным. Держит, блин… я даже не знаю, за кого. — Не… не нравишься, наверное, — поддакнул Шершень. Роза так много говорил, что Шершень не знал даже, что ещё требуется досказывать для поддержания диалога. А во всех этих своячных перипетиях он вообще был не силён. Разве только на уровне бородатых анекдотов. — Конечно, блин, не нравлюсь! И говорок мой ей не нравится, и прикид раздражает, и чем занимаюсь, тоже, блин, говорит, отстой, ни слуха, ни голоса. И песенки говно, и друзьяшки мои колдыри конченые. Ну… они колдырики, конечно, ю ноу, но я-то, вроде, блин, ничё так, не бухаю. Роза шагал очень споро, Шершень за ним еле поспевал. Шершень медленно любил ходить. Думать, тормозить, птичек кормить по дороге, стишки сочинять какие-нибудь дерьмовистые про депрессию и жизнь фиговую. Наверное, потому и опаздывал постоянно. Особенно, если физкультуру с утра ставили. И когда в шараге рейд по опоздунам устраивали, он всегда попадался и приходилось объяснительные без конца катать. Его в деканате уже в открытую поносили, не стесняясь. Один Дядюшка Сэм вступался, а потом сам ему разносы устраивал. Шершню вдруг очень захотелось рассказать об этом Розе. До ломоты в костях захотелось. Почему-то показалось, что Роза поймёт. Но он решил, что потом. В другой раз как-нибудь. Роза остановился у автомата, снова сбагрил на него все пирожки и стал по карманам шариться. — А-а, блин, я сдачу в буфете не стал брать. Шершняга, есть две копейки? Я те их ща отдам. Шершень, неуклюже шурша пакетами, вынул заржавевшую монетку из кармана куртки. — О, заебок! — Роза всунул деньги, покрутил пару раз диск и устало прислонился к металлической коробке. — Алло… Женская консультация? Елизавету Яковлевну можете позвать к телефончику? Ага… жду, малышка… — Роза закрыл ладонью трубку, и вполголоса пояснил: — Она у меня просто гинекологом работает. Ну, мазер ин ло. Тёща, короче. Алло! Драсьте, Лизавета Яквлн, ну я, короче, это, Витька забрал, блин, к бабушке отвёл, там. Да, в паспортном был. Справка, сказали, через два дня будет. Да, блин, чернобыльская тоже, ю ноу… — Роза что-то внимательно слушал с мегасосредоточенным лицом, а потом у него брови вверх поползли, как будто он сейчас лопнет от возмущения. — А чё вы на меня кричите-то, блин, сразу?! Я, блин, на вас голос не повышал, блин! Ну когда мне раньше было-то, блин?! Я ващет работаю, я не хочу, блин, за тунеядство присесть… Щас не могу, я мальчугана одного прослушиваю. В группу прослушиваю! — Он резко отстранился от трубки, оттуда что-то громко и быстро затарахтело. — Шо ж она так орёт-то, блин? Я говорю, хули вы так орёте?! Мама, блин! Вот подарите нам квартиру к свадьбе, и я съебу! Вместе с Натахой. До свиданья, блин! Вечером тогда тортик купим. Медовик. Окей, блин, я знаю, что у вас на мёд аллергия, это шутка. Тогда прагу. Всё, до вечера, целую в обе щёчки, блин. Роза повесил трубку и со всей силы саданул кулаком по автомату. Снизу вывалилось две копейки. За эту особенность советских уличных телефонов их проектировщики точно попадут в рай. Роза вложил монетку Шершню в ладонь и измождённо сказал: — Вот так, сука, и живём. Маруха ежовая… Ни дня, блять, без ругани, ни дня… — Роза нервно достал из кармана сигареты, взял одну и чиркнул спичкой по затёртому коробку. Две спички сломал, прежде чем прикурил нормально. — Весело у вас, — сказал Шершень. Вспомнилось, как он с дедом поругался и к матери в Питер поехал. А они с мужем тогда тоже со свекровью жили в двушке. Вот это тоже было весело, но, на самом деле, очень болезненно. Шершень столько о себе и матери за спиной услышал, что никакие Галькины «кретины очкастые» и рядом не стояли. — А ты мне с-сигаретку можешь дать? Роза отдал пачку со спичками, а сам перехватил пирожки. — Я уже, блин, жду не дождусь, когда мы квартиру обменяем, я уже, блин, скоро голосить начну на автопилоте, ю ноу. Или топор куплю. Зарублю, нахрен, Лизавету. Мать матери моих будущих, нахрен, детей. Шершень, те со мной не страшно? Шершень помотал головой. Коробок был настолько затёрт, что пламя уже не высекалось. Роза положил руку ему на затылок и потянул на себя, чтобы можно было прикурить одну сигарету о другую. От фееричного столкновения лбами и внезапной близости Шершень на секунду забыл, как дышать. — Ну ты хоть вдохни, блин, курильщик, а то так не сработает.

***

— О, блин, люблю в будни по магазинам ходить. Когда в отпуске. — Почему? — Ну синк эбаут ит, блин! Наверн, потому что за алкашкой очередин нет. — Роза переступил с ноги на ногу и чуть не заехал Шершню в висок грифом гитары. — Восславим же все вместе Михаила Горбачёва, нахрен. Отдавало чем-то неуловимо знакомым. Шершень сначала это за заезженную политическую шутку принял, вроде «магазин закрыт до двух», а потом вспомнил, что это строчка из песни. — А ты Летова знаешь? — Я те больше скажу, я с ним бухал, блин. Меня Троицкий потащил, директор наш. Ну, пидарас кучерявый. Борька Троицкий, ты его знаешь. Шершень напряг мозги так сильно, как только смог, и пришёл к выводу, что ни с каким Троицким даже близко не знаком. Ещё и кучерявым. Ещё и пидарасом. — Я? Н-не, не знаю… — А откуда он тя знает тогда? Говорил, мелким ещё помнит, с батей твоим зависал. Ну, так-то Троицкий Борис Антоныч — это псевдоним, ю ноу. Он ващет Готфрейнд и Францич по батюшке. Пиздит, что немец, но я-то знаю, что он жидяря. Готфрейнда Шершень немножко знал. Очень мельком мог представить, как он выглядит, но в целом ауру громогласную сумасбродную помнил. Особенно яркий эпизод, когда батины похороны были. Этот пришёл уже в дрова, сел рядом на скрипучую незаправленную койку, за плечи обнял и сказал заплетающимся языком: «Ну что, малой, не стало, сука блять, нашего Оси?» — а потом через детские колени перекинулся и блеванул. Забудешь такое. Шершень кивнул, давая понять, что в курсе, и сказал осторожно: — Я вообще-то тоже… еврей. — Ну ты-то еврей, а он жидяря. Но крутой, этого не отнять. Он, кстати, со всеми бухал. Просто, блин, назови любой бенд, музыкальный коллектив, там, сингеров попсовых, и просто, блин, с вероятностью сто тыщ процентов он с ними бухал. Талькову даже рожу разбил. За дело, кстати. Я б ему сам разбил, иф би анестли. Роза окинул придирчивым взглядом не шибко разнообразную пивную продукцию и предложил Жигулёвское, Шершень кивнул: ему всё пиво на один вкус было. Сказал: — Курт Кобейн. — Чё Курт Кобейн? — встрепенулся Роза. — Ну, с Кобейном тоже бухал? — Да нет, конечно, блин, я отечественных имею в виду. С Арией он бухал, с Цоем, с Бутусовым, блин. С Алой Борисовной даже, прикинь! — С Осей Шершанским. Батей моим. Он тоже типа известен был… в узких кругах. — Ага, блин, кучерявый рассказывал. У вас типа музыкальной династии, да? — Роза подмигнул и взъерошил ему волосы. Шершень приглаживать не стал. Стоял, пытался сосчитать, сколько раз Роза его уже за сегодня облапал. На самом деле, это было довольно приятно. Как будто старый друг или небесячий родственник — в общем, кто-то очень родной — трогает. — Те кроме пива можт ещё чё-нить взять? А то я сёдня богатый, блин. Получка на прошлой неделе была. Шершень любил, когда его угощают. Особенно, если кто-то постарше. Сразу чувство заботы такое приятное, будто мама приехала. Он внимательно изучил прилавок и сказал: — Сырок… глазированный. И это… сигареты ещё. Лю-… любые. — Смутился, что Роза со своей распахнутой душой самые дорогие может купить, поэтому добавил: — Дешёвые. Роза посмеялся такому сочетанию и сказал, отсчитывая деньги: — Отлично, блин. Пивас, сигареты дешёвые и сырок глазированный — стереотипический набор пубертата, нахрен. С покупкой это они вовремя успели. Сразу после очередь набежала из отпросившихся с работы алкашей. Шершень сунул сигареты во внутренний карман куртки и смекнул, что по возвращении домой неплохо бы перепрятать куда-нибудь. На случай, если дед куртку стирать задумает. Розка ему Пегас взял за сорок копеек и себе тоже. Шершень был вполне счастлив и даже заулыбался чуть-чуть. А ещё сырок глазированный душу грел. И даже не сам факт наличия сырка, а то, что его Роза купил. У него даже имя такое — Роза, — которое произносить очень приятно, как будто котик урчит. — Роз, а вы чё играете? — Ну чё-чё, блин, металл. Вот конкретно с сортами нержавеечки уже, блин, немножко сложнее. Я вообще с хеви начинал, ю ноу, но, блин, нас как-то быстро в трешак куда-то утянуло, в символическую какую-то, блин, психоделическую тематику. Поэтому мы как бы… балансируем на грани, во! Можт мы вообще свой жанр криэйтим, единственный, нахрен, и неповторимый. Опик у нас… ну, Опарыш, твой предшественник, он у нас по дракончикам всё тащился. Я эту тему, знаешь, тоже, там, подхватил, осмыслять пытался. Ты Ле Гуин не читал, не? Слушай, почитай, блин, обалденная малыха, я те кричу. Роза почти за шкирку затащил в отъездающий автобус. Шершень чуть сырком не подавился. Роза спешил, но суматоху не разводил, болтал так непринуждённо, на расслабоне, шутил, гремел бутылками, сюжеты каких-то книг пересказывал. — А у меня, блин, Натаха, — внезапно сказал он, чертя какие-то зубастые мордашки на стекле, — она, блин, у меня училка. Я её, блин, это… люблю так, ю ноу. Шершень вспомнил про какую-то «досю ебабельную», которая с каким-то Михой была, а потом к Фантомасу ушла. Но это ведь явно не Натаха, да? Ему вообще слабо представлялось, чтобы училка в таких кругах тусовалась. Ещё труднее было её рядом с Розой и его берцами представить. Шершень почему-то нарисовал Розе размалёванную блондинку с глазами с поволокой. Высокую, в чулках, сапогах кожаных и мини-юбке. И чтоб из кулинарного техникума. И чтоб звали непременно Юлька или Олеська. Или Кристинка. Такая Розе точно подошла бы. Но такую, конечно, уже трудно досей обозвать, ей больше «киска» подходит. — Смотри, блин, — Роза ещё по карманам пошарился и вынул коробочку из ювелирного, — колечко Натахе купил. Дорогое, сука. Себе-то я, блин, дерьмище позолоченное взял у цыган. Я вообще, знаешь, не шибко-то сторонник этого всего, блин… ну, официоза, там. Мы вообще-то, знаешь, это… тупо расписаться хотели, но родня взбунтовалась, нахрен. Сказали, как это, блин нахрен, у вас свадьбы не будет? Так что я тя, Шершняга, на свадьбу приглашаю в октябре, ю ноу. Ты вообще-то давно на свадьбе бывал? — На маминой. В последний раз. — Шершень погладил Натахино кольцо, закрыл коробочку и отдал Розе. Роза, видимо, пошутить хотел, судя по тому, как у него глаз загорелся, но потом стух. Смекнул, наверное, что под «маминой» Шершень отнюдь не «мамину и папину» имел в виду. Хотя на маминой и папиной он тоже незримо присутствовал. — А я, если честно, не сказать, что особо жениться хотел поначалу. — А чё, по залёту? — Не, скорее по недолёту. Я ваще не думал… Мне, короче, жить было негде, блин. У меня мать в деревне, во-от. И с общаги, нахрен, выгнали после выпуска. Ну и малыха моя, Натаха, говорит, а чё, блин, давай вместе жить, как взрослые, нахрен, люди. Мы тогда у тётки её на квартире жили, тётка в Краснодар умотала. А Лизавета, когда узнала, обоих чуть не прибила, типа Натаха-то девка такая хорошая, а с мужиком каким-то без штампа живёт. Но Лизавете-то такой зять нахер, блин, не нужен был. Это дед, короче, Натахин пришёл летом. Мы, блин, с ним настойки какой-то выжрали, отварчик какой-то стопроцентный, ну он и предъявил: а хули ты, типа, жениться не хочешь. Я говорю, а с чего вы, блин, взяли, что не хочу. Ну, вот так вот, блин, и завертелось. Шершень робко посмеялся, не обнажая зубов. Скорее из вежливости. Ему эта история не очень радостной представлялась. А Роза перед ним так душу запросто открывал, как будто они триста лет знакомы, а не полчаса. Шершень бы так не смог. Но хотелось чем-то таким поделиться, сокровенным, поэтому он сдуру ляпнул: — А я вот это… Гальку люблю. — Но он её не любил, конечно. Галька точно не была его идеалом. Галька вообще не была идеалом. А ему больше блондинки нравились, как Нэнси. Пусть даже крашеные. И развязные желательно, которые матерятся и пиво хлещут, и сами в штаны лезут. Хотя ему-то в штаны никто никогда не лез, но представлять нравилось. Галька бы, наверное, сказала, что он спермотоксикозник, и это было бы, без сомнения, очень обидно. Но ничего не поделаешь: вот такие у него вкусы странные. Роза улыбнулся и ещё раз шухер ему на голове навёл. Шершень добавил, впечатав очки в переносицу: — Но она это… такая, блин… сучка. — Нихуясе ты какими словами разбрасываешься! — На Розкин мат обернулась впередисидящая бабушка. Роза её за плечо потрогал и выпалил: — Блин, бабусь, извините от души, ладно. — И сказал уже Шершню, понизив голос до шёпота: — Ну ты, блин, рыжий… Сучка, блин… Поиметь грязную сучку… Это вы такой терминалогией у себя в Даргомыжке пользуетесь, да? — Я-я так не говорил. Но она правда такая. Я бы… я бы на ней точно не женился. — Шершняга, я те так скажу. Не повторяй, нахрен, моих ошибок. Не женись ты, блин, пока тридцатник не стукнет. Потому что когда у тя сплошной секс, драгс, рок-н-ролл, это всё довольно сложно с семейной жизнью сочетать, ю ноу. Хотя кучерявый сочетает. Но, блин, я его жене не завидую. Он, сука, блядун такой пиздошный. И нарик ещё до кучи. Шершень решил, что весело они там рок свой «кипитярят». Он даже позавидовал. Ему, наверное, тоже хотелось… — А чё, у вас там прям секс, драгс, рок-н-ролл? — Ну как те сказать… Есть немного, но мы, как-то, обязанности поделили, чтоб полайтовее. Цыган у нас — секс, Готфрейнд — драгс, а я — рок-н-ролл. А ты, я не знаю, кем у нас будешь. Я б хотел, чтоб со мной, рок-н-ролл. Потому что без секса и котиков прожить можно, а вот без рок-н-ролла нельзя. Роза пальцы в «козу» сложил и язык высунул. Шершень ответил. Роза одной рукой небрежно обнял за плечи и сказал: — Если честно, я бы очень хотел, чтоб ты к нам пристал, ю ноу. Я ещё не слышал, как ты там на кастрюльках, но я б тя взял, даже если ты вообще стукать нихера не умеешь. Ты ж, блин, мьюзишн настоящий, заниматься привык, как чертяка. Я о таком, блин, всю свою сознательную жизнь мечтал, нахрен. Просто я те так скажу, цыган этот, блин, — калека, блин, музыкальная ещё похлеще Опарыша. Я его просто, блин, на помойке нашёл. В прямом смысле, веришь? Слух у него хороший, а так, блин… говно ленивое. Он ещё и пиздюк мелкий. Ну лан, для басиста сойдёт. Я ему просто говорю уже, играй ты, блин, домисольку свою на двух струнах и не пизди. А так… идейно он, конечно, совсем не со мной. Скучно мне, рыжий. Одиноко, нахуй. — Мне тоже, — сказал Шершень и понуро опустил голову. От Розиных объятий жарко было. Шершень почувствовал, как у него рубашка к телу пристала под курткой. — Если ты драммить умеешь, я те клянусь, я тебя засосу, нахрен, в дёсна. У меня просто нормального драммера никогда не было, ю ноу. Я даже, блин, не знаю, чё это такое, наверное. Это «засосу» довольно угрожающе прозвучало. Шершень даже испугался, что целоваться толком не умеет. Хотя Розе, наверное, на это всё пофиг, он сам за двоих бы с радостью отдулся. Он, видимо, привык во всём отдуваться. — Ну это же не сложно, типа. Ну, на барабанчиках. На фортепиано сложнее. — А ты чё, и на пианинке могёшь ещё? — Роза достал смятую бандану и, опираясь локтём на Шершнево плечо, виртуозно повязал. — Ну, я, там, фоно сдавал на первом курсе. Не знаю, нахера нам его поставили. Н-но… если честно… я не очень сдал. На троечку, в общем. Но у меня по специальности пять! — чуть громче, чем хотелось, сказал Шершень, чтоб в глазах Розы троечником не прослыть. Хотя, по правде-то говоря, пятёрка у него только по специальности и была. И ещё две четвёрки, остальные — трояки все. — Ну ты, блин, молодчинка, — Роза его голову себе на плечо уложил и задумчиво посмотрел на оплывающие рожицы на стекле, — корифей балалаечный.

***

Роза постучал в окошко чёрной иномарки. Шершень логотип не узнал, он в иномарках как-то не очень разбирался. — Вишь вот это тело тухлое в утёсах? Эт мой кучерявый, нахрен. Шершень разглядел только торчащее волосатое пузико под задранной водолазкой и небритый лик, полуприкрытый рукавом белого пиджака. Готфрейнд, кажется, всегда так одевался. Даже к отцу на похороны в таком прикиде заявился. Шершень помнил пиджак его облёванный на своей кровати. Забудешь такое… — Нажрался и спит, блин, — пояснил Роза. — Как всегда. Пошли, Шершняга, ну его в баню. Мне эта вся тематика нахрен не упала. Роза отпёр гараж. — Вот он, блин, наш храм Эвтеры, нахрен! Здесь, Шершняга, у нас рождаются наши несмертные, блин, мефистофельские полигимны! Ну, мои, точнее. Когда Славик-то… Лан, блин, потом как-нить расскажу, не хочу, блин, мельпомену тут разводить. Шершень снял балалайку, стащил рюкзак и сложил всё у размалёванной под Сикстинскую капеллу стены. Под ногами валялись коричнево-зелёные бутылки из-под пива с жёлтыми этикетками. Ярко-синяя ударная установка наименовалась простым и лаконичным Ludwig. Роза что-то запел, но Шершень не разобрал ни слова, кроме «свет» и «лафает», но что такое «лафает» тоже не понял. Роза хорошо довольно пел для непрофессионала. Но только для непрофессионала. Хотя «мефистофильские полигимны» можно, наверное, и таким манером исполнять. Или панк какой-нибудь гаражный. — Ну чё, давай, сбацай мне чё-нить, вундеркиндер! Ларс Ульрих мой катамарановский. — Роза кинул в Шершня палочками по одной. Тот поймал только первую, но и её выронил: ладошки сильно вспотели от поспешных комплиментов. Ну разве можно такое говорить, ещё ничего не заценив? Роза, кажется, уже заранее решил, что ему понравится. Довольный открыл пиво ключом и хищно припал к горлышку. — А м-мне… ну, пива? — спросил Шершень, ползая под барабанами в поисках палочек. — А это я тебе, я просто дегустирую, а то, блин, мало ли… этот маркитант тормознутый просрочку любит впаивать, ю ноу. Я уж, блин, так два раза попадался, нахрен. Роза подошёл и бутылку прямо в губы сунул. Шершень сделал несколько крупных глотков, пока пивная горечь не стала совсем противной, и вытер рот болоньевым рукавом куртки. Подумал, что куртку лучше снять. В гараже очень быстро жарко стало, несмотря на осеннюю холодрыгу. Может из-за пива, а может из-за усердия. Шершень снял не только куртку — жилетку, бабочку… рубашку даже расстегнул и рукава закатал. Он играл какую-то импровизированную херню, возможно «Добрых молодцев», страшно лажал и сбивался с ритма, но Роза всё равно был доволен. Носился по репбазе, комбик заводил, педальки какие-то пинал. Шершень в процессе немножко пьянел и думал, когда уже Роза будет его целовать. Роза без косухи казался каким-то совсем дохлым. Но не прям-прям, как подростки дистрофичные. Кости у него массивные были, суставы такие шишковатые, но мяса на этом суповом наборе не было, кажется, вообще ни грамма. Шершень и то со своей пожизненной субтильностью сам себе представлялся плотнее. — Какой-то ты… дрыщ, Роз, — тихо сказал Шершень, ощупывая раскрасневшиеся щёки. Он даже сначала не понял, что произнёс это вслух. Сперва смазливым назвал, теперь ещё и дрыщом — действительно, мастер комплиментов. — Блин, да я не был таким, ю ноу. Я в армейке, блин, так подкачался хорошо, просто, блин, такой красавé‎ц пришёл. Не знаю, вроде не нюхаю ничё, как этот, блин… который там в машине ща окисляется, а всё равно, блин, уже как жигла, нахрен, какая-то… беспонтовая. Кстати, рассказать те, как я с этим законтачился? Это была какая-то ещё одна полувесёлая полужуткая байка про Ваганьковское кладбище и одинокого парня, заблудившегося ночью посреди зимы в поисках могилы Высоцкого. — Меня, блин, парняги бросили. Опик со Славяном. Я потом узнал, блин, что их на пятнадцать суток в каталажку запихнули, прикинь. За какие-то, блин, хуи, которые они там где-то нарисовали. Долбоёбы конченые, мля… А Троицкий тоже блуданул. У него с собой две бутылки водяры было, ну мы их и выжрали на двоих, чтоб не замёрзнуть. Он мне там стишки свои читал, нахрен, в любви признавался, все дела. Пели мы там чё-то… Скорпионс, кажись. Если честно, думали, что сдохнем. А он ляпнул, типа, если не сдохнем, я из тя рок-звезду, нахрен, сделаю. Во, блин, делает! В машине там валяется, делает. — Роза сидел на табуретке, допивал второе пиво и растирал костлявые ноги через кожаные штаны. Шершень палочкой по рабочему барабану легонечко колотил. — А те, рыжий, чё нравится? — В смысле? — Ну расскажи мне, блин, о своих музыкальных, что ли, вкусах. Шершню Битлы с Аббой нравились, а ещё панк всякий и из отечественных что-то глубокомысленное типа Наутилуса. Он про это всё рассказал, но смекнул ещё, что примерно Роза любит, и приврал немного. Про Металлику с Айрон Мейден совсем напиздел. Он их даже не слушал, одни названия только знал. — О, блин, я те ещё это дам послушать… Ви ай эс пи. «Васп», блин. Такая редкулечка, ю ноу. Кучерявый привёз из Америки. Я, блин, тоже в Америку хочу. Ты, это, щас ржать будешь, но я, короче, когда «Каникулы» посмотрел, терь тока и думаю, как бы в Калифорнию смотаться, ю ноу. Не, не жить, конечно, так, блин, прокатиться, нахрен, по пацифик коаст хайвей. Хотя можно и жить. Шершень не понял, над чем конкретно, по мнению Розы, он должен ржать, но в голове такая картина родилась потрясающая. Нет, не ковбои, не дороги Калифорнии и даже не какой-то там хуйвей. Он вообразил двухкомнатную катамарановскую хрущёвку, диван, обязательно продавленный, и Розу на диване, обнимающего свои длинные худые ноги в трениках. Или вообще в семейниках полосатых. Рядом Натаха его в бигудях. И тёща, которая постоянно попрекает и, срываясь на визг, орёт. И пиздюк мелкий, Натахин брат. На кухне манка убежала или любая другая каша. Они смотрят телек, Кашпировского почему-то, и банки с мутной водой заряжают. Роза терзает акустику, туповато втыкая в блёклый мигающий экран своими зеленовато-карими глазами, а в глазах… Калифорния и «пантифик куст хуйвей». Вот это реально смешно. Шершень чуть на пол не повалился от того, как сильно пытался сдержать хохот. — Ты меня в дёсна обещал, — совсем осмелев, сказал он. — Аа, в дёсна… Погоди пока в дёсна, блин, я тя ещё помучаю э литл бит. — Роза взял гитару, подкрутил мощность на комбике и, отряхнув волосы, высек мажорный аккорд. Он с педалькой играл, и яркий перегруженный звук своей весомой длительностью улетел куда-то в космос. — Ща я те, короче, рисунок покажу, а ты мне сбацаешь, композитор. Это наша, блин, Марсельеза, эпиталама, марш Мендельсона и вообще, блин, всё, нахрен, на свете. «Я Багровый Фантомас», короче. Шершень потерял счёт времени. Спустя сколько-то минут или часов Роза уже сдавливал ему рёбра, от усердия приподнимая над землёй. Шершень очень боялся, что Роза надорвётся, такой длинный и исхудалый. — Ну чё, Шершень, пойдёшь ко мне в бенд? — выдохнул он куда-то в висок и, немножко отстранившись, потряс за плечи. — Но учти, блин, я сразу предупреждаю, я тиран, нахрен. Если будешь ся хорошо вести, репы, там, не будешь прогуливать без уважительных причин, я тя буду любить. А если будешь, блин, как Опарыш, я тя выгоню нахуй. Пиздить не буду, так и быть, но пенделя давать — это запросто, ю ноу. — Как в училище прям, — с напускным недовольством сказал Шершень. — Да блин, Шершняга, мне надоело распиздяйством заниматься, честно. Я уже этого, блин, накушался, мне хватит. Ну чё, целовать тя? Тока, блин, не с языком, ю ноу! Пиво так в голову ударило, что Шершень уже на любое пидорство был согласен. Роза поцеловал как-то странно, как никого и никогда не целуют. Возможно так мужики лобызались в каком-то старом советском кино. Немом, может даже, или просто с очень плохим звуком. Бабушка раньше любила какое-то совсем уж старьё смотреть, бессмертную классику сталинской эпохи. Возможно, это было вполне себе по-брежневски. У Розы и брови были почти косматые. Но в этом совершенно точно не было ничего возбуждающего, как тогда, с Галькой. Просто крохотное желание ещё и носами потереться. — Фу, блин, Шершняга, ещё раз язык просунешь, я те уебу, честно, — проворчал Роза. — Чё ты распоясался-то, я ещё не настолько тебя люблю, ю ноу. Роза плюхулся на табуретку и чуть не завалился вместе с ней на барабанную установку. Хорошо, стена рядом оказалась. Дверь в гараж была приоткрыта, и Шершень почувствовал, как сквознячок пробирает, а он взмокший и в одной рубашке. И вообще сам по себе мерзлявый, не чета Ваньке Пыжикову, который и в октябре в карьер с пацанами сигает. — Шершняга, блин… оденься, нахрен. Я тя только нашёл, не хочу, блин, проебать сразу же. Я уже, блин… Я уже, блин, стока проебал в этой жизни. Шершень, правда, не понимал, почему Роза в него так вцепился. Это было слишком естественно и органично, будто они действительно тысячу тысяч лет знакомы. Может, в прошлой жизни виделись? Ложные, напридуманные воспоминания поплыли акварельными пятнами. В прошлой жизни Шершень точно был шершнем, а Роза точно был розой. В таком случае они ведь должны были видеться, да? Может они даже контачили. Шершни ведь сосут цветочки? — Рыжий, хошь, я те тайну вселенной открою? От Розиных слов вдруг стало страшно. Как будто он и правда сейчас признается в том, что помнит прошлую жизнь. И шершня какого-то помнит, который его… — Да расслабься ты, Шершняга, чё ты так напружинился-то? Охуеть, блин, ты б своё лицо видел! Я шутку хочу сказать. Ну, не шутку, точнее, а… руководство к действию. Совет я те дать хочу, короче. Ты тока оденься, блин, сначала. Шершень накинул куртку и сказал: — Говори… блин. Роза прогнал слабоалкогольную меланхолию с лица и снова стал весёлым и абсолютно трезвым. — Короче, блин. Ты теперь с нами же кипитярить будешь… Так вот, блин, к те когда приставать начнут вурдалаки всякие. Или необязательно вурдалаки, можт бабуся какая, дядя, сука, Петя из соседнего подъезда… — Дядя Игорь. — Ну, дядя Игорь, блин, без разницы. Начнёт этот дядя Игорь к те приставать, типа, а ты чё, музыкант, чё ли, да? А чё играешь, блин? Ну ты понял, блин. — У Розы очень знающее лицо было, сразу видно, что опыт богатый. — Короче, самое, блин, патовое, что ты можешь в этой ситуации сделать, это начать, сука, метать бисер и чё-то там кому-то за рок объяснять-доказывать, ю ноу. В лучшем случае, тебя просто не поймут, а в худшем, блин, отпиздят. — А чё делать тогда? — Ну, лучше, конечно, тикать сразу, — засмеялся Роза. — Ты ваще как, хорошо бегаешь? — Шершень пожал плечами. Физкультуру он не очень любил, но бегал, наверное, неплохо. Точно не хуже всех пацанов в шараге. — Но если такой возможности нет, блин, то… Я для ся такую стратегию поведения вывел. Лицо, блин, делаешь такое суровое, надменное и говоришь: мы играем джэаз-з. И всё, блин. Шершень засмеялся. У Розы такой прикид был, что даже запойный Катамаранов, наверное, не поверил бы, что он играет джаз. Даже учитывая тот факт, что Катамаранов вообще не знает, что такое джаз. — Почему джаз? — Да потому что, блин, дядьигорь подумает, мол, раз ты джазист, то у тя там десять консерваторских, нахрен, образований, куча наград, блин, конкурсы международные и ваще ты до пизды умный, и лучше с тобой ваще нихрена не связываться. Себе дороже, блин. Ну тут ещё, знаешь, неплохо бы научиться пускать пыль в глаза, заучить, там, пару имён каких-нить джазменов и просто, блин, сыпать ими в любом порядке. Дядигорю будет достаточно, поверь мне, нахрен. — А если нет… ну, не достаточно. Если Ката… дядигорь разбирается. Ну, в джазе. — Ну тогда, блин, купи се журнал какой-нить, прочитай там статью какого-нить критика или джазиста и просто, блин, пересказывай. Как параграф у ся в коллé‎дже по музлитературе. От слова «музлитература» Шершень инстинктивно поморщился. Он вспомнил, что она у него завтра какой-то там парой, а он даже учебник ещё из библиотеки не взял. А уже конец сентября, между прочим. — Ну, а если… Роз… ну, а если он, блин, скажет: а вот я знаю, это говорил какой-то там… Палыч… в каком-то там году, мы с ним бухали вместе? — Ну… тогда выход тока один, блин. — Роза встал, шатаясь больше от усталости, чем от детского градуса, и ухватился за Шершенево плечо. — Доставать нож, блин, — озорно вытянул вперёд два пальца и пихнул Шершню под рёбра, — и на пику суку.