Люди и манекены

— Чё, мальчики, пар выпускаем? — донеслось откуда-то из-за спины. Шершень висел на Розиных руках, сложившись пополам и подыхая от щекотки. Роза тыкал ему пальцами в живот, называя это «зряшными электрическими ниппелями». Оба обернулись на голос. — Сука бля… — Готфрейнд стоял в позе строгой географички, прислонившись к гаражной двери, и допивал последнее Жигулёвское, которое Шершень не осилил прикончить. — Я… я, бля, себя вуайеристом чувствую, если честно. Угар прошёл, обстановочка резко стала мрачной. Шершень распрямился и одёрнул рубашку. Роза сложил руки на груди. Лицо у него было такое скисшее и смятённое, будто с поличным поймали. — И давно ты тут, блин… вуайеризмом занимаешься? — Ну… — Готфрейнд поднял брови и почесал наморщенный лоб, — примерно с того момента, как ты малому решил гланды проверить. Ебать блять зрелищно. Я чуть не блеванул. Не, Роз, честно, я от тебя такого не ожидал. Вот от кого угодно, но только не от тебя. Здороваться, видимо, не посчитал нужным. Последний раз Шершень с ним года три назад виделся. Тогда Готфрейнд был располневший и отёчный, сейчас он казался довольно худым. «Все нарики худые», — всплыло в голове мимолётной фразой. Готфрейнд запрокинул голову, залпом допивая остатки пива. — Чё ты градус-то понижаешь? — сурово сказал Роза, устроившись на табуретке. Готфрейнд невесело посмеялся: — А я не бухал. Я афганским загасился. Роза набрал воздуха в грудь и на выдохе выдал: — Подохнешь, сука, я по тебе плакать не буду, нахрен. — Будешь-будешь, — уверенно сказал Готфрейнд. — Вместе со всеми моими… распрекрасными шлюхами. Все вы будете… на гроб мой бросаться… как киты на берег, блять. — Он долго с прищуром пялился на Шершня и, казалось, вообще ни во что не вдуплял. Шершень не мог понять природу этого взгляда: было в этом какое-то презрение или просто заинтересованность? — Шершанский, ты, что ли? Я тебя не узнал. Ебать ты рыжий. Покрасился, что ли? — Я всегда… таким был, — сказал Шершень. Каждый раз, когда случалось видеться, Готфрейнд почему-то удивлялся факту его рыжины. Даже матери говорил: «Ариадн, чё он у тебя такой рыжий? Ты его покрасила, что ли?» — Да я чё-то вообще уже всё… — Готфрейнд махнул рукой и стал искать место, куда можно приземлиться. Согнал Розу с табуретки и уселся сам. Роза не возражал, уступил место почти с заботой. Возможно мнимой. — Я тебя, Шершанский, с батей твоим всё путаю. А он-то не рыжий был. — Был. Рыжий. — Дэа? Никогда бы не подумал… Если б он был вот такой, как ты, рыжий, я бы эт различил. Ну ты ж знаешь, у меня дальтонизм ебучий. В лёгкой форме, все дела. — Готфрейнд поцокал языком и помотал головой. — Не, ебать ты на Оську похож. Тебе ещё усы отпустить, вообще вылитый бушь. Шершень сам иногда такому сходству поражался. Это было немножко страшно — смотреть на фотографии отца, особенно те, что в чёрном конверте хранятся, — с похорон. Но вообще-то от матери в нём тоже было много. Глаза круглые, например, впечатлительные и суставы, которые во все стороны гнутся. Бывают дети, которые похожи на одного родителя сильнее, чем на другого. Бывают, которые ни на кого в достаточной степени не похожи. А Шершень походил на обоих сразу, так, что и нельзя было однозначно сказать, вылитый ли он отец или мать. — Ой бля… пиздец я старый, — меланхолично срефлексировал Готфрейнд, уронив голову на грудь. — Я ж тебя ещё мелким пиздюком помню, вот таким. — Он показал сантиметров пятьдесят от пола, и это было, наверное, слишком мало. — Как ты у меня на коленях обоссался. Ссыкун… По правде говоря, Шершень этого обстоятельства не помнил и очень надеялся, что Готфрейнд не будет развивать эту тему. Ему не очень нравились истории о себе мелком, особенно от лица всяких отцовых собутыльников. В них неизменно всплывало одно и то же: квартирники, поездки в Чарвак, «малой, переключи телевизор» и мать, которая жаловалась на больную голову в час ночи. Шершень очень не любил, когда у матери болела голова. Они спали на одной кровати, она мычала в подушку, вставала и ходила по комнате, растирая виски. Прибавить к этому среднеазиатскую жару и сухой песчаный воздух, который к вечеру становился чуть прохладнее, но дышалось им отнюдь не легче. В такие моменты ему казалось, что эту боль они разделяют на двоих — даже сейчас до мурашек по коже. — Слушай, Шершанский, ты зря с ним связался, — с, казалось бы, предельной честностью сказал Готфрейнд и кивнул на Розу, — вот с этим вот, патлатым. Он конченый человек, я тебе серьёзно говорю. Ты, чё он там играет, не слушал? Говно полное. Не, серьёзно, Яш, нахуя? Я с ним ебусь уже полгода… больше даже… и бля… прогноз неутешительный. — Ты со мной не ебёшься, ю ноу. — А только трахаюсь, да? — Одно, блин, вялое поползновение в мою сторону, и я те шею сломаю, — чересчур серьёзно сказал Роза, хотя это была, очевидно, шутка. — Цветик мой, успокойся, ты не в моём вкусе. Мне блондиночки нравятся. И вообще я не пидор. — Никогда бы, блин, не подумал, — фыркнул Роза. Готфрейнд поднял на него загашенные глаза. Шершень, зная взрывной Борькин характер и манеру сначала бить рожу, а потом разбираться, очень испугался за Розу. — Просто в отношении тебя я уже ничему не удивлюсь, ю ноу. — Ах ты сука, — Готфрейнд, на удивление, сказал это очень спокойно. Шершень почему-то подумал, что он потерял сноровку. Готфрейнд из восьмидесятых такое бы не спустил. А впрочем, может он действительно любит Розу. Больной и надрывной неразделённой любовью. — Ты, Рогозов, ушлый малый, на самом деле. Ты с меня клятву взял эту… грёбаную. Теперь сукой буду, если нарушу. А так, бля… так бы я тебя, шлимазла, давно уже бросил вместе с музлом твоим говёным. — Блин, да хочешь, катись отсюдова нахрен ко всем чертям. Чё толку, что ты со мной еб… возишься? От тя, блин, никакой помощи, как были, блин, три гаражных рокера, так и остались. Только ещё один шестижопый серафим прилетает теперь и мозги еб… полощет. У Готфрейнда дёрнулся глаз. Он разбил бутылку о ножку табуретки, сотворив «розочку». Шершень подумал, что сейчас этот встанет и начнёт наступление, но этот сидел. Роза, казалось, вообще подобного жеста не испугался, по-прежнему стоял оперевшись на верстак и сложив руки на груди. У него только зубы показались стиснутые. Роза вообще, как Шершень успел заметить, чуть что обнажал зубы, то в улыбке, то в оскале. Они переругивались очень маловразумительно. Роза что-то периодически вставлял на английском, а Готфрейнд матом. Шершень понял только про Розкину семью, что они впятером в двушке живут с тонкими стенами и что у Розы на этой почве недотрах. По словам Готфрейнда, конечно. — Шершанский! — крикнул Готфрейнд, а дальше что-то непонятное на непонятном языке, похожем на иврит с воронежским произношением. Судя по всему, Борька хотел сказать ему что-то по секрету, чтоб Роза не понял, но Шершень не знал иврита, а тем более его воронежского диалекта, которого, конечно, в природе не существовало: он просто придумал. Картинки мелькали быстро и смазанно, бутылки летели в стены. Шершень даже не успел сообразить, как он оказался на полу, обнимая Розу за шею и защищая его от разъярённого Готфрейнда выставленной вперёд ногой. Розе было почти смешно, у него дёргались впалые щёки. Кончик микрофонной стойки в сантиметре от глаза, казалось, нисколько его не смущал. — Борь! — Шершень вздрогнул от своего же голоса. — Б-борь, ты ему сейчас глаз в-… выколешь! — перехватил стойку у самого основания и стал толкать в обратку, насколько положение позволяло. — Да похуй мне как-то! — крикнул Готфрейнд, сильнее наседая. — Новый отрастит, гандон! — Н-не вырастет же! — как маленький возразил Шершень. — У этого вырастет! Роза пихнул Готфрейнда коленом, елозя по полу между Шершневыми ногами, и крикнул: — Да, блин, Боря, кончай уже нахрен! Боря, блин! Боря… Э! Борю затрясло и заколбасило. Он повалился на пол, корчась в эпилептических судорогах. Шершню почему-то так подумалось, что в эпилептических — это выглядело очень похоже. Веки дёргались, руки выворачивались в изломанных неестественных жестах, ноги ходили ходуном. — Блять, — сказал Роза, бросаясь к нему. — Шершняга, блин, подай палочки! Палочки, блин, подай, нахрен! Шершень не понял, какие палочки, и на всякий случай протянул барабанные. Роза вставил одну Борьке в рот, придерживая язык. Шершень зачем-то перехватил трясущиеся ноги и сел на них. Он не знал, можно ли сковывать эпилептиков, но подумал почему-то, что так будет лучше. Хотя бы потому, что Готфрейнд не напинает Розе. — А он ч-чё? Э-эпилептик, что ли? — Раньше за Готфрейндом ничего подобного не замечалось, и сам он никому не рассказывал. А он вообще рассказывал всё и кому попало, до тошнотворных подробностей и покрасневших от смущения ушей. — Да, блин, побухай годиков пятнадцать и тоже эпилептиком станешь, ю ноу. Шершень не видел Борькиного лица из-за Розиной спины, представил почему-то, что у того пена изо рта хлещет. Прямо ручьями, как убежавшее молоко из кастрюли. — Шершняга, сбегай это… к будке, блин. Тут… блин нахрен… минуты три, короче, возле остановы есть. Я те номер… запоминай, короче. — Роза прокашлял номер. Шершень на автомате стал прогонять его в уме, чтобы не забыть. — Это жены его. Короче, позвони, скажи: Элла, блин, забирай нахрен падучего своего с фантомасовской репточки. Понял… рыжий? Шершень коротко кивнул и понёсся туда, где, ему казалось, была остановка. Он не был уверен, нужно ли повторять фразу слово в слово или можно ограничиться пересказом, и на всякий случай прогонял в уме и её, сразу после номера. С третьей попытки наконец удалось набрать нужный. Дождавшись, когда женский голос на том конце скажет «алё», Шершень замямлил заплетающимся от волнения языком: — Элла… б-блин… нахрен… с фа… фантомасовской точки… — Он почесал затылок, пытаясь припомнить механически зазубренную фразу и попутно понять её смысл. В трубке отдалённо прозвучало нечто, явно не адресованное ему: «Элл, тебя там кто-то бухой спрашивает». — Алё, да? Кто звонит? — сказал другой голос. По всей видимости, Эллин. Шершень решил не представляться и не повторять фразу за Розой один в один, всё равно так же складно не получится. Он сказал: — Дра… драсти, там это… о-окисленный ваш… в смысле, загашенный… в смысле, Боря. Плохо ему, короче. Очень. В-вы можете его немножко… забрать отсюда? Совсем. — Чё-то я ничего не поняла. Что с Борей? Шершень смекнул себе, что он «мастер переговоров» и лучше бы ему было остаться готфрейндский язык держать, а Розе пойти контакты налаживать. Он тяжело вздохнул, собирая последние силёнки и выдавил: — Э-эпилепсия… блин… у него. Она долго молчала, а потом сказала дрогнувшим голосом: — Я сейчас… приеду. Не оставляйте его одного только. Шершень угукнул и, повесив трубку, помчался обратно. Готфрейнд отходил на полу. Глаза у него больше не дёргались так бешено, но лёгкий тремор век всё ещё отчётливо читался. Носки были оттянуты до предела, как у балерины, трясущиеся пальцы еле-еле скребли досчатый пол. Роза сидел спиной к входу и курил. — Роз, там это… она сказала, сейчас приедет. — Конечно, блять, приедет… — зло сказал Роза. — Любит она его. Дура, блять. Не оборачиваясь, Роза протянул Шершню снятые наручные часы. Стрелки показывали полшестого.

***

Они стояли на мосту. Роза — облокотившись на перила набережной, Шершень — распихав руки по карманам и сбрасывая серую щебёнку в воду носками туфель. Роза куда-то посеял свои солнечные очки и явно не хотел, чтобы кто-то видел, как часто он смаргивал, поэтому, если Шершень вдруг подходил ближе, отворачивал лицо. Роза звонил по телефону. Из разных автоматов разных полузнакомых микрорайонов, рассовывая по ним эти несчастные две копейки, которые потом вылетали от сильного удара. В последний раз удар оказался настолько мощным, что вылетело четыре. Сначала было почти смешно, Шершень чувствовал себя героем комедий Гайдая и носился за Розой по пятам от загса до Натахиной пятиэтажки, от одного автомата к другому. Дверь не открывали, на том конце провода долго не хотели отвечать, в течение примерно двух часов. Роза ругался в трубку: «Там же тесть дома, чё он не берёт?!» — Шершня почему-то не прогонял, позволяя следовать за собой хвостиком, будто так и надо. Потом ответили. Это случилось уже около восьми. Судя по тому, как настойчиво и через каждое слово Роза просил позвать к телефону Натаху и повторял «ЛизаветЯквлн», разговаривал он с Натахиной матерью. Около девяти и с другого телефона Натаху всё-таки позвали, и тогда Роза замолчал. Они стояли на мосту. Шершень думал, что дед точно убьёт его за столь позднее возвращение. Дед вообще-то ждал его домой после обеда. Но Шершню не хотелось бросать Розу. Расспрашивать подробности не стал, просто подошёл и обнял сзади, прислонившись щекой к холодным волосам. Сцепил руки в замок на Розкиной груди. Шершню… Яшке… Якову Осиповичу… или Иосифовичу: его отец откликался и на оба имени, — ведь правда не хватало тепла. Маманя тискала его при встрече, но это бывало дай бог раз в полгода. А ему просто хотелось, чтобы в его жизни наличиствовали три человека, и наличиствовали не абы как, а минимум ежедневно: мать, старший брат, которого у него никогда не было, и девушка, которой у него тоже никогда не было. Он зачем-то поделился этим с Розой, вяло промямлил куда-то ему в затылок, очень коротко и лаконично, и не был до конца уверен, что Роза его правильно понял. — Шершняга… насчёт матери не могу обещать, ю ноу, а малыху мы тебе найдём. — Роза накрыл его кисти своей удивительно тёплой для такой погоды ладонью. — Ты ж, блин, этот… мьюзишн. Малыхи таких любят. У глазки у тя голубенькие, красивые. — Помолчал и добавил, немного обернувшись, чтобы видеть собеседника хотя бы боковым зрением: — Побратаемся потом как-нибудь, лады? — Лады, — согласился Шершень, ткнувшись носом в заклёпочную погону Розиной кожанки. — Дай сигарету, что ли, блин, а то я свои в гараже оставил. Не отлипая, Шершень вынул из пачки сигарету и сунул Розе в зубы, а потом достал спички и сам поджёг, выглядывая из-за плеча, чтобы не дай бог не подпалить новоявленному другу волосы. Атмосфера сложилась странная, почти интимная. В радиусе метров двадцати напрочь отсутствовали люди и фонари. Где-то вдалеке лаяли собаки. Шершень слабо ориентировался на местности, хотя не сказать, что редко бывал в этом районе. Просто он и правда был кретином. По части ориентирования, по крайней мере. — Блин… — сказал Роза, устало проводя рукой по лицу, — мне нахрен сказали, что ночевать я могу не приходить. Не, конечно, много чего ещё сказали, ю ноу, но это, блин, пока самое, что представляет угрозу для безопасности моей жизнедеятельности на сегодняшнюю ночку. Потому что, блин, щас нечисть повылазит, а завалить мне не к кому. — И чё ты будешь делать? — Да ничего, блин, всё равно пойду. Авось, блин, впустят. Хотя не… Лизавета не впустит. Ну да похер, буду под дверью ночевать. У Шершня появилось странное желание предложить Розе ночёвку в одной комнате с ним и дедом. Дед такому, конечно, вряд ли обрадуется, но в целом поймёт. Он насчёт «помоги ближнему своему» всегда был очень даже пионером. — А хочешь… ко мне? Ну, переночевать. — К тебе? Ну, блин, если не помешаю. А ты далеко? — Тут пешком… вообще-то лучше на трамвае, у нас район нехороший. Если он ещё не ушёл только. — Ну пошли тогда, а то уйдёт, ю ноу, — Роза сказал это спокойно, но тут вдруг сбросил с себя чужие руки, мотнул головой и сделал странное резкое движение предплечьем от груди вперёд. Внизу что-то булькнуло. — Роз, ты чё?.. сделал? — Шершень инстинктивно посмотрел вниз, перекинувшись через ограждение, но ничего в тёмно-синей мути не разглядел. — Ты… кольцо, что ли, утопил?! — Угу, — буркнул Роза, удерживая его за капюшон. Видимо, на всякий случай. Шершень от возмущения вцепился в волосы пальцами. Ему хотелось убить Розу за безрассудство. Он закричал: — Роз! Ты чё, Роз, нахера?! Его ж можно было обратно сдать! — Роза улыбался как-то странно, немного пьяно, немного грустно. Шершень выпутался из его хватки, пнул в воду ещё несколько камешков и на повышенном тоне сказал: — А-а… а вдруг вы помиритесь завтра?! — Ну, помиримся — новое куплю. Ю ноу?

***

В трамвае ехали девчонки. Шершень даже не понял, как Роза умудрился завязать с ними разговор. Роза казался пьяным, потому что ну невозможно на трезвую голову сразу после разрыва помолвки начать флиртовать с противоположным полом. Ну, Шершень думал, что невозможно. Он бы так не смог. Девчонки оказались студентками из какого-то МПГУ, и Роза тут же всколошматился: — О, блин, я тоже туда поступал, ю ноу. Но я завалил нахрен всё. Шершню почему-то подумалось, что Роза врёт, чтобы произвести впечатление. — А на какой факультет? — спросила одна из девушек, тёмненькая и в жёлтой береточке, и недоверчиво улыбнулась. — На истфак, блин, ю ноу. — Аа, а я думала, на ин-яз. Девушки захихикали. Шершень оценил шутку и тоже робко посмеялся. Роза обнял гриф гитары и сказал: — Но я вообще-то в коммунально-строительный потом пошёл. Маманя сказала, блин: давай, все пацаны пошли и ты иди, чё будешь год ещё где-то мотаться, как неприкаянный. Хороший, блин, кстати, техникум. У нас там парняги такие учатся. Красавцы, нахрен. Каким-то неведомым образом из обсуждения техникумов разговор плавно перекатился к «мы с приятелем из деревни, парни, блин, нецелованные, ю ноу». Розу хотелось треснуть по загривку, но что-то подсказывало, что старался он не для себя. — Я Роза из колхоза, а это вот Шершняжка из шаражки. Он, блин, у нас… Девчули! Девчули, нахрен, видели бы вы, чё он там своими пальчиками, нахрен, божественными вытворяет, вы бы, блин, просто забылись в экстазе, ю ноу! Если у вас никогда не было балалаечника, вы просто, блин, многое в этой жизни потеряли, я вам кричу. Вы посмотрите, блин, на его пальчики! Шершню хотелось закрыть лицо руками от смущения или купить перчатки. Или и то, и другое. Но он понимал, что, если закроется, это будет позор и фиаско, потому что уже пятнадцать минут усиленно пытался строить из себя серьёзного и — насколько это вообще реально с его ботанской внешностью — крутого парня. — А ты тоже музыкант? — спросила другая у Розы. Со своими пухлыми щёчками и белым пушистым шарфиком она походила на кролика, и Шершень прозвал её просто — Кролик. А ту другую — Береточка. Роза Кролика занимал явно больше. — Ну типа того. У нас это как бы… тандем. — А чё играете? — Джаз, — сказал Шершень и, неловко улыбнувшись, покосился на Розу. Они вышли на одной остановке и, по настоянию Розы, пошли провожать девок. Кого-то из них точно звали Ульянка, но Шершень не запомнил кого и, боясь ошибиться, старательно избегал обращения по имени. Он не знал, откуда у него вообще появился этот закидон с девушкой. Он всю свою относительно взрослую жизнь считал себя слишком далёким от кадрилок, странным, не от мира сего парнишей, который слушается бабушку с дедушкой и сразу после уроков садится за инструмент, а в свободное время малюет дебильные детские разукрашки. Но просто… у Ваньки была девушка, а у него случилась Галька. Ему понравилось и стало хотеться большего. Роза не уставая чесал языком, Кролик слушала, затаив дыхание. — Мне кажется, у тебя друг очень болтливый, — сказала Береточка. — Ты от него не устаёшь? — Да он п-просто это… выё… впечатление произвести хочет. У него вообще-то… — Шершень хотел сказать про Натаху, но решил оставить это на совести Розы. — Что? — Ничего. А вам далеко? В тихом дворе на окраине на издыхании светил фонарь. Казалось, что он вот-вот моргнёт последний раз и кончится. У подъезда Роза сказал девушкам: — Ну, девчули, поцелуйте Шершнягу на прощание. Он вас потом отблагодарит, ю ноу. Он вам, блин, потом такую композицию исполнит, у вас, блин, просто из ушек польётся чистейшая, нахрен, амброзия, я вам кричу. Шершень даже опомниться не успел. Береточка поцеловала его в губы, но довольно робко, отстранилась и захихикала. Он зачем-то схватил её за голову и притянул обратно, целуя по-французски. Ну, как умел, конечно. Это было довольно долго, чтобы стало тяжело дышать и над губой защипало от чужой слюны. Шершень обнял её за талию, а когда его припёрли к фонарному столбу и просунули холодные пальцы под воротник, вообще перестал соображать, чё происходит. — Ну всё, блин, хватит-хватит, — снисходительно сказал Роза, — ребятня, блин. Ну реально заканчивайте уже нахрен, а то секс на первом свидании до баунти не доводит обычно, ю ноу. Кролик смотрела выпученными глазами. — Ну ты, Уль, даёшь! — сказала она Береточке. А потом Шершню: — Ну я тебя целовать не буду тогда, тебе, наверное, уже и так хватит. Шершень был с ней в принципе солидарен. К тому же, Кролик ему не очень нравилась, возможно из-за надменного взгляда, который добрел и полнился любовью, только когда она смотрела на Розу. — А тебя можно поцеловать? — сказала она Розе. — Меня? — Тот обнял её одной рукой и задумчиво посмотрел в небо. — Не, меня нельзя. Я, блин, это… помолвлен, короче. — Да? Никогда бы не подумала, — как-то обиженно сказала Кролик и сбросила Розину руку со своего плеча. Расстались как-то странно, даже не обменявшись номерами. Шершень шёл чуть впереди Розы и очень боялся, что свалится в какую-нибудь лужу от счастья. Роза схватил его за плечи. — Шершняга, блин… ты хоть идти-то помнишь куда? А то заведёшь меня щас на крыльях любви в какую-нить, нахрен, пещеру сокровищ. Шершень повернулся и увидел, как у Розы блестят глаза, а на губах застыла печальная полуулыбка. — Роз, ты чё? — Да ничё, блин. Накидаться, блин, хочется в хламину, сука. А магазины закрыты, блять. — А у нас сосед снизу, химик, это… самогонку гонит, — зачем-то ляпнул Шершень. — Короче, подпольно. Н-но он мне не продаст. Но тебе продаст! — Серьёзно, что ли, блин? Ты мне ща нажраться предлагаешь? А чё, твои родители как ваще на это? Как ваще на это? Плохо ваще на это. Только Шершню до одури хотелось напоить Розу и напиться самому. Тоже до одури. — Да у меня дед спать рано ложится. Он, короче, ляжет, а м-мы… посидим… на кухне. Ю ноу? — это было почти передразниванием, но Роза, кажется, не обиделся. Сказал тихо: — Ай ноу, блин. Шершень машинально посмотрел на свой рукав, и ему захотелось повеситься. Он резко застыл на месте в предвкушении нагоняя, и Роза неловко впечатался ему в спину. — Чё стряслось, блин, Шершняга? — Шершень поддел пальцем прожжённую болоньевую ткань и судорожно рванул её дальше. Роза смотрел ошалело, будто не понимал, что это такое дорогой приятель вообще делает. — Ты чё, блин, тут исполнить решил, нахрен?! — Я к-куртку прожёг… Роз! — сказал Шершень и посмотрел на Розу таким, наверное, трагичным взглядом, что впору в Щукинское училище документы подавать. — Если, блин, дед узнает, что я курил, мне п… п… — Пизда. — Да. — А так те не пизда? — П-пизда, но… поменьше.

***

Два бутыля заныкали в почтовый ящик. Шершень просто надеялся, что сегодня к ним в подъезд не забежит Катамаранов и не учует запах стопроцентного набухалова. А поскольку такая опасность существовала, Шершень от греха подальше положил в тот же ящик подпалённую веточку полыни, надеясь, что Катамаранова, как и любую порядочную нечисть, это отпугнёт. — Ты б туда ещё чеснок, блин, запихнул, экзорцист рыжий! — сострил Роза. — Н-не, чеснок его не отпугнёт. Чеснок — это ему на закусь только. Мо… можно ещё мыша дохлого повесить, но его он тоже… сожрать может. Дед стоял, оперевшись на обувной шкаф. На Розино приветствие он коротко кивнул и сказал, глядя Шершню прямо в глаза: — Ну и где мы были, такой вопрос хороший. А? Яков Иосифович, потрудитесь объяснить. Шершень гадал, звонил ли ему Дядьсэм и если звонил, то что сказал. Просто дед никогда не раскрывал всех карт заранее, зная любовь внука к вранью. Шершень сконцентрировал взгляд на одной точке — полосатом гастуке на дверной ручке, — стараясь не бегать глазами и не выдавать волнения. Он рассказал невероятную историю о том, как их с Розой не пустили в джазовку и они поехали поиграть в зареченский ДК, а потом их случайно закрыли в кабинете и открыли только поздно вечером. И пока добирались до дома, Шершню, конечно же, прищемило рукав трамвайной дверью, из-за чего куртку теперь только в утиль. — Ну, а сразу позвонить нельзя было? Когда только поехали? Я тебе уж тут суп налил, хлеб нарезал, а ты, оказывается, болтался где-то всё это время. С кем-то, — и на Розу покосился. Роза на всякий случай снял бандану. И вообще он, кажется, офигел, от того, как складно тут Шершень сказывал-рассказывал. — Ну, а теперь есть, я так понимаю, вы уже не будете, молодые люди? — Я б пожрал, — пожал плечами Роза. Шершень почему-то подумал, что Роза поверхностный. Его невеста час назад бросила, а он бы пожрал. Дед с сожалением осмотрел куртку и не успел отвесить подзатыльник, потому как Шершень умыкнул в ванную. — Вы не беспокойтесь, я ему ща наподдам, блин, — заверил деда Роза и тоже зашёл в ванную. Шершень почувствовал лёгкий хлопок по макушке, а следом на ухо: — Ну пиздишь ты, конечно, профессионально, блин. Я, блин, сам чуть не поверил, подумал, у меня уже нахрен крыша едет, ю ноу. Шершень не хотел развивать эту тему. У него было много времени и неудачных попыток, чтобы научиться: суровое воспитание — оно такое. Желая перевести тему, он сказал: — А ты откуда дядю Игоря знаешь? Ну, Катамаранова. — Да блин, я живу в Катамарановске, ю ноу. Кто, блин, тут не знает Натальича, это ж знаменитость типа. Или городской сумасшедший, одно из двух, нахрен. Но я, блин, не думал, что ты с ним в одном доме живёшь. Это, блин, подарок судьбы, можно сказать. — Или проклятие, — буркнул Шершень, присев на бортик ванны. Бутылки в почтовом ящике всё ещё не давали покоя. А ещё раздавленный катком велосипед в девятом классе. — Я, кстати, думал, блин, если у меня сын родится, его Игорем назвать и дать ему, короче, матчество, чтоб тоже был типа Натальевич. — Блин, Роз… — Шершень нервно засмеялся и уронил голову на руки. Он даже не знал, что его больше покоробило: что Роза всё ещё хочет детей от Натахи или что своего ребёнка он собирается назвать в честь пропитого водителя катка. — Кто детей в честь Катамаранова называет? — А я, блин, не в честь Катамаранова, ю ноу. Мне просто нравится, что оно скандинавское, типа Ингвар. Я, его, наверное, так и буду называть — Ингвар. О, блин, у вас чё, книги в туалете?! Заебись лайбрери, блин! Шершень быстро включил кран, надеясь, что дед не успел услышать, как Роза матюкнулся. Роза казался каким-то странным. Видно, что хороший парень и тянется к людям, и ко всем вежливый, только, очевидно же, что они его принять не готовы. Этих прикид не устраивает, этих — причесон, этих — что он матерится (ну придумаешь, блин, грешок — матерится), а Роза к ним весь такой открытый без притворства, мол, вот он я. Потому что приспосабливаться, наверное, не умеет. А они ему: — Молодой человек… — Дед бросил Розе полотенце и недобро зыркнул, — вас как зовут? — Роман, — внезапно сказал своё настоящее имя Роза, отложив книгу на бачок унитаза. Шершню почему-то показалось, что оно ему подходит. Тоже чем-то цветочным отдаёт, ромашками какими-то. Дед ждал, подняв брови. — А чё, отчество надо? Татьяныч… В смысле, Валерьич. — Герман… э-э… — Дед немного забылся и чуть не представился «домашним» именем. Германом его только бабушка называла, и после её смерти оно стало часто всплывать у него в разговорах. — Андрей Васильевич, — переназвался он, протягивая руку. — Роман Валерьевич, у нас в доме не матерятся. Хорошо? Шершень испугался, что Роза сейчас скажет: «Да без бэ, блин!» — но Розе хватило ума сказать: — Извините от души, больше не повторится.

***

Пока Шершень раскладывал диван, Роза слонялся по комнате. С искренним любопытством разглядывал фотографии в серванте и плакаты на стене. Через каждую минуту из его уст звучал какой-нибудь нетривиальный вопрос, хотя вернее сказать — предположение. Роза вроде как играл в викторину «угадай Яшкиных родственников и кумиров» или просто тренировал интуицию. Выходило пока не очень. — Чё, Милен Фармер нравится? — спросил он. И это был первый раз после Аббы, когда он попал. — Ага. Следующий закономерный бестактный вопрос должен был прозвучать так: «Дрочишь на неё?» — но Роза, к счастью, его не задал и пошёл разглядывать верхнюю полочку серванта. — Это, блин, твоя бабушка, да? — Это артистка. Стронгилла… И-иртлач. Дедушка слушает. — Это ты мне ща набор звуков сказал или имя такое? Чё поёт-то хоть? — Ну там… разное. Я тебе могу пластинку дать. Шершень, как смог, застелил диван голубой простынью, сел на краешек и стал думать, когда они уже сядут бухать. Дед, кажется, пошёл чистить зубы минут десять назад. Видимо, опять зачитался в туалете. Это, надо сказать, было любимым дедушкиным занятием, и, судя по стопкам книг и газет на этажерке возле толчка, туалет у них уже давно и регулярно, по образцу римских терм, превратился в место отдыха и библиотеку. Называется, проведи время с пользой. Только вот Шершень временами проклинал совместный санузел и древних римлян. Особенно по утрам. — Рыжий, ты чё, в куколки играешь? Те скока лет-то, блин? — Роза взял куклу с кресла, выпрямил ей ноги и разгладил платье. — Во… в-восемнадцать. Но это не моя, это сестры. Вообще-то. — Вот эта малыха, что ли, твоя сестра? — Роза показал на мамину фотографию с начала восьмидесятых. Она там была такая яркая, с рыжим хаером на голове, розовыми серёжками и в сиреневой кофте. — Слушай, блин, ну она у тя секс-бомба, ю ноу! Шершень долго думал, разочаровывать человека или нет. С одной стороны не сказать, что с ним это впервые, а с другой дилемма всё время одна и та же. — Это, — осторожно сказал он, — мама… моя. — О блин… — Роза приложил руку к груди и вдохнул побольше воздуха. — Шершняга, извини нахрен, если задел, ю ноу. — Да ничё. Я привык как-то. — Вы, кстати, блин, похожи. Оба рыжули. — Да она не рыжуля вообще-то. — Шершень подошёл к серванту и показал на тёмные корни из-под огненных прядей на маминой голове. — У меня в семье вообще рыжуль нет. К-кроме меня. — Так ты ж сегодня Готфрейнда уверял, что у тя батя рыжий был. — Да я специально. Типа потешаюсь. Он же цвета не запоминает нифига. — Ну смотри, блин, доведёшь деда. Тут же, как специально, зашёл дед с извечно суровым лицом, но сказал довольно мягко: — Кто тут меня доводить собрался? — Пусть даже с его стальным голосом это звучало отнюдь не мягко. — Да это, блин, я про деда Борю, — сказал Роза, усаживая куклу в кресло. — Вахтёр у нас в ДК, блин, дед Боря, со слёпу меня с уборщицей перепутал, с Розкой какой-то. Из-за косынки, блин. А Яков Иосифович ему подыгрывать начал, ю ноу. Измывался, рыжий, над дедом, как мог. Нас потом из-за этого в кабинете и закрыли, блин. Дед долго молчал, а потом сказал: — Фантазёр, да? Роза кивнул. И всё-таки Роза довольно посредственно врёт — подумалось Шершню. Или он вообще не хотел врать, а просто решил прикольнуться, но, увы, дедушка почти не понимает сарказма. А если бы он знал, кого Роза так легко окрестил дедом Борей, вообще запретил бы Шершню всякое общение с подобными дедами и с Розой заодно. Хотя, казалось бы, малому восемнадцать лет. Шершень ещё помнил обстоятельства бабушкиной смерти в июне и никак не мог избавиться от чувства вины, что инсульт у неё случился на нервной почве из-за его гулянки. Поэтому если бы дед ему что-то запретил, он бы не стал нарушать табу. Наверное. И это церебральное «наверное» его самого пугало. — Яков, слышь? — позвал дед. Шершень поднял на него глаза. — Убери чёлку с лица, что ты как не пойми кто ходишь, — приказным тоном скомандовал он. Вообще-то дед в последнее время общался с ним довольно мягко. Может бабушкина смерть сказалась, может просто решил, что воспитывать рыжего оленя уже поздно. — Полы помоешь завтра утром. Везде. И на балконе тоже. — Мне к первой паре. — И что с того? Встанешь в шесть утра и помоешь, а то вы там наследили. Это во-первых. А во-вторых… нужно же тебя как-то наказать, а у меня фантазия кончилась. — Дед вздохнул и сел на диван. — Ты хоть понимаешь, за что тебя наказывают? — За куртку, — сказал Шершень, уткнув взгляд в полосатую подушку на диване. — За куртку, — передразнил дед. Получилось очень похоже и, наверное, смешно, судя по тому, как дёрнулись губы у Розы. — А если подумать? Шершень подумал. — А… я понял. За то, что не предупредил. Прости. Мы это… покушаем пойдём. С… с товарищем. Минут пятнадцать они сидели на кухне при свете и ковыряли омлет. Потом для интиму свет выключили. Шершень сбегал за заначкой и разлил по сервизным чашечкам, чтобы, если что, внимание не привлекать. Пусть даже эта херня воняла чистейшим сивушным самогоном. Шершень очень надеялся, что Роза не будет рассказывать про Натаху. О несчастной любви и бытовых скандалах сейчас хотелось слушать меньше всего. — А ничё, блин, что тебе завтра к первой паре? — внезапно спросил Роза после хрен знает какого стопарика, который, строго говоря, был не стопариком, а фарфоровой чашечкой с гжельскими узорами и отколотой ручкой. — Мне к третьей. Я соврал просто, чтоб полы не мыть. — Ебать… Шершень, ты меня сегодня, блин, поразил нахрен. Я с тобой познакомился, я подумал, ты ангелок такой, заика такая. В очочках, в рубашечке, ю ноу. Сырок ещё у меня глазированный попросил. А ты, блин, оказался какой-то бесенёнок. Над дальтоником этим издевался, малыху взасос целовал, про то, что ты пиздишь как дышишь, я ваще нахрен молчу. — А я о тебе наоборот подумал. Ну, сначала подумал, что ты… агрессивный, короче. А потом… потом ты розочкой оказался, — Шершень не смог сдержать смущённой улыбки и снял очки, чтобы не видеть Розиного удивлённого выражения лица и не конфузиться так. — Ну, блин, у каждой розы должны быть шипы, ю ноу. — Роза вместе со стулом придвинулся ближе, так, что их колени соприкоснулись. Шершень закрыл лицо ладонями и выглянул одним глазом сквозь щель между пальцев. Он был уже очень пьяненький и очень не хотел, чтобы Роза видел его раскрасневшиеся щёки и дебильную улыбку. Хотя, наверное, это и так было довольно трудно разглядеть в сумерках. — Чё ты, блин, закрываешься-то? — Роза взял его запястья и отвёл в стороны. — А, блин, какой ты! — Т-тише, Розк, блин… а то дед проснётся. — Шершняга, блин, ты такой забавный, ю ноу, — шёпотом сказал Роза, оттянув его за щёки. А потом чуть повысив голос: — Мне теперь тебя всё время хочется набухивать, чтобы видеть, как ты улыбаешься нахрен. У тя клыки как у вампира, ты в курсе? Роза сцепил пальцы у него на затылке. По телу побежали мурашки, и Шершень невольно заёрзал на табуретке, впившись ногтями в седушку. — Ну чё ты, блин, Шершняга… — Роза смотрел так, будто сейчас заплачет. — Ты, блин, на другана моего похож, блин… Славика. У него глазки тоже такие круглые были, ю ноу. — Он тряхнул волосами и вытер нос предплечьем. — Закрылись, блять, у него глазки, сука. — Шершень даже сообразить не успел. Роза слетел со стула и стал коленями на пол, вжимаясь головой Шершню в живот и обнимая за поясницу. — Я, блять, столько проебал в этой жизни, Яш. Столько проебал. Друзей проебал, универ проебал, женщину, блять, и ту проебал сегодня. Яш, блин, она подумала, что я специально, ю ноу, потому что это, блин, у нас… не в первый раз уже. Это всё было, конечно, очень мило, но хотелось надеяться, что Роза не полезет к нему в штаны в пьяном угаре. Просто Шершню всякие истории приходилось слышать. Бухие люди иногда вообще не соображают, что творят. — И ты хочешь сказать, что ты… — Шершень уже не слишком осознавал, что говорит. Его просто внезапно поразила странная догадка и, возможно, моральный садизм. И это так странно сочеталось с желанием пожалеть и погладить Розу по волосам. — И ты хочешь сказать, что ты не рад? — Шершняга, блин, конечно нет, ю ноу! — Роза отстранился и сел на пол, обнимая колени. — Просто я, блин, долбоёб подколодочный, вот и всё. — Роз, прости! — тут же брякнул Шершень. Довольно громко и удивительно чётко. Без заиканий, дрожи в голосе и глядя в глаза. — Прости, Роз… Прости, я не хотел, в-веришь? — Это было искренне, хоть и неправда. Роза сжал его руку и сказал: — Пойдём покурим. Они выскочили на балкон наперегонки, одновременно протиснувшись через узкую дверь. Шершень чуть не повалился на коробки с семенами и едва не расшиб лоб о шпингалет. Он чувствовал себя влюблённым и счастливым, и одновременно горько было осознавать, что Розу вряд ли сейчас обуревают подобные чувства. Никакой он всё-таки был не поверхностный, просто слишком привыкший не ныть и не загружать окружающих своими проблемами. Они почему-то курили одну сигарету на двоих, которую выпало держать Шершню. Он устроил подбородок на Розином плече и обнимал того за шею. — Роз, прости меня… — Да чё ты, блин, заладил извиняться? Кончай давай. — Роз… а ты откуда знаешь, что меня Яшкой зовут? — Ну ты кисель, блин? Совсем уже, что ли, окислился от возгонки этой? Тебя сегодня при мне по имени раз пятьсот назвали, ю ноу? Объявляли тебя сегодня. Ну ты, блин, Яшка. Я, если честно, такого кадра в первый раз вижу, ю ноу. Шершень засмеялся Розе в плечо. Тот стал дёргаться и говорить, что ему щекотно. Шершень хотел, чтобы Роза говорил больше. И о чём угодно, только не о Натахе и не о том, как у его дружка глазки закрылись. И он говорил… — А чё, блин, я не понял, у этих Мух, нахрен, Кокаиновых барабанщик есть ваще? — Да. — Серьёзно, что ли, блин? Я чёт демки послушал, и так, блин, и не услышал. Не, ващет стукало там чё-то на фоне, но я думал, это у меня в мозгé‎, нахрен. Ты, блин, скажи этому школяру-кокаинщику, коллеге своему, что барабанщика надо посерединке класть и любить, блин, до потери сопротивления. Пусть распространит среди жильцов ихнего жека, ю ноу. Шершень закрыл окно и прислонился затылком к стеклу, заглядывая Розе в глаза. Фонари вырубили, в Розкиных зрачках белыми точками отражалась только луна. Или лу́ны. На самом деле, Шершень немного запамятовал, сколько у Земли спутников. Без очков и с фиговым зрением вполне казалось, что их может быть несколько. — Роз… а ты меня чё, до потери сопротивления любить будешь? — Конечно, блин. — Розины руки легли на плечи приятной тяжестью. — Ты ж хороший мальчик, интеллигентный. Бухать не будешь, торчать не будешь, девок водить… ю ноу, блин? Но, если, блин, будешь, я тогда точно потеряю сопротивление. Потому что я, нахрен, не железный. Шершень виновато опустил голову и сказал: — Роз, я тебя обманул сегодня. — Он сконфуженно посмотрел на Розу, облизывая обветренные губы. На них почему-то всё ещё горел поцелуй, оставленный малыхой. — Ну блин… не слушал я, короче, Айрон Мейден. И Металлику не слушал. Вообще не знаю, чё они там играют, если честно. — Эх ты, рыжий, блин… — Роза потрепал его по волосам. — Ну признался честно, я это нахрен ценю. А так, блин, я те… Короче, завтра поеду домой… бля… В общем, дам я тебе свои пластиночки послушать, ю ноу. Всё наверстаешь. И куртяху, блин, давай, я маман отвезу, она тебе там всё заштопает. Если чё, нашиву сделаем. — А в чём я… ходить буду? — Ну в чём, блин… свою тебе оставлю. Будешь у ся в шараге самый моднявый, ю ноу. Все малыхи твои, я те отвечаю. Она, кстати, счастливая, косуха моя. — С-счастливая? Тогда я тебе её не отдам. Шершень верил во всю эту дичь. Слишком даже. Верил в реинкарнацию, карму и всякие приметы. И что в прошлой жизни они с Розой, кажется, уже виделись — тоже верил. Шершни — хищники, но при случае не прочь полакомиться цветочками. Однажды ему так понравилась роза, что он высосал из неё все соки и чуть не съел. И тогда она сказала: «Всё, мудак рыжий, лети нахрен отсюда. Я потеряла сопротивление, ю ноу».

Закон Ома

У Шершня всегда было плохо с физикой, сколько он себя помнил. И не только в школе, но и в целом по жизни. Однажды он варил яйца на Оливье и не придумал ничего лучше, чем начать закидывать их в ковшик с метрового расстояния. Думал, что вода смягчит падение. Иногда ему хотелось спрыгнуть в толпу со сцены, как делают настоящие рок-звезды, и он решил, что непременно исполнит нечто подобное, как только на их концерт завалит больше ста человек. Вот только нутро подсказывало, что эти несчастные двести рук тоже не смягчат падение и эпичный полёт шмеля ненароком превратится в трюк со смертельным исходом. На такой случай неплохо бы иметь завещание и какую-нибудь красивую речь, вроде: «У меня есть любовь, большая и светлая…». Он бы сказал так перед прыжком, а потом повернулся к Розе и шепнул: «Сейчас я убьюсь, а ты найди её и долюби за меня, лады?» — и пусть он обижается, что большая и светлая — это не про него. Жалко, у Шершня не было такой любви, и максимум, который он мог бы себе позволить, это: «Расцелуй за меня всех групповых пёзд Багрового Фантомаса», — пусть даже у Багрового Фантомаса не было групповых пёзд. И что-нибудь ещё про маму обязательно в конце, и пусть подобное соседство тем не напрягает. — Хрена ты гомоэротики навёл, — сказал Розка, откладывая тетрадь. Шершень не был уверен, что правильно расслышал это слово, потому что в ушах у него звенело, а бухие мысли путались. Где-то в правом полушарии, а может быть в затылочной коре радостный Катамаранов поздравлял с почином, разбивая бутылку портвейна о каску. Возможно, ради такого стоило не бухать полгода. — Какой, блин… эро-?.. гомо ещё… И вообще всё так было, я… я помню. — Серьёзно, что ли? Да тут, блин, сплошной пиздёж, ю ноу. — Где там пиздёж-то? — Шершень заглянул в тетрадь на Розкиных коленях. Что он там надеялся увидеть без очков — вопрос, конечно, интересный. — Да проще сказать, где тут не пиздёж. — Розка пролистал к началу. Тетрадь в двадцать четыре листа была исписана мелким почерком вдоль и поперёк и ещё на обложке немного. Шершень сочинял это долго и больше от балды, пока сидел на работе и страдал хернёй. Он бы никогда не решился показать это Розе по трезваку, он и сейчас жалел, что показал. — Ну, начнём с того, что я с тобой не сосался, ю ноу? — А?.. — Конкретно в тот раз не сосался. — Аа. — И я, блин, так и не понял, откуда взялась Галька. Ты ж говорил, у тя какая-то Гульнара была. — Гуль… Бля, Роз, точно, её Гульнара звали. Вот я тупой. Не запомнил имя малыхи — вот так новость. По правде говоря, на языке у него сейчас вертелось только одно женское имя, которое он бы с радостью хотел забыть, но память, как известно, капризная сволочная тётка. — Кстати, ты чё, реально хотел её отыметь в грубой форме? — Да блин, нет конечно. — Восемнадцатилетний Яшка — это совсем не то же самое, что двадцатиоднолетний Шершень. Яшка даже подумать о таком не посмел бы, а если бы подумал, прищемил бы себе что-нибудь дверью. Специально. — Это типа… шутка такая. Ну, я тогда в неё так втюрился, что ходил как маньяк, понимаешь? И я как бы это… обыграл, короче. — Пиздец ты обыгрыватель, Шершень. В цирк не хочешь клоуном устроиться? Или акробатом нахрен? Хотя, блин, с твоей координацией… Не, точняк клоуном, те даже парик не нужен. — Роза бросил тетрадь под ноги и поднялся с пола, пошатываясь и сбивая пустые бутылки из-под «Трёх семёрок». — Ну спасибо хоть, что про говно не стал всякое писать… которое потом было. Можт потомки меня и правда таким гудбоем запомнят. — А чё, говно было? — с фальшивой искренностью спросил Шершень. — А то ты, блин, не помнишь, — фыркнул Роза и посмотрел в окно. Медное-медное солнце окрасило его высветленные патлы розоватым и он стал походить на фламинго. — Столько говна, рыжий, блин, столько говна… Ты чё, реально не помнишь? И как я в запой ушёл и тебя за собой поволок — тоже? Шершень помотал головой. Он надеялся, что Розе от этого будет легче. Что Роза не будет винить себя, что восемнадцатилетний пацан спился и сторчался за чьи-то там грехи. — Нет, Шершень… и всё-таки я тебя испортил. Если, блять, кто и виноват во всём, так это, блять, я. Самому, блин, было некуда приткнуться… одиночество, нахрен, депрессия, керогазил, по тусам таскался, нахрен… и тебя с собой таскал. Косячки тебе пихал… Как ты там говоришь? Нужно, чтоб кто-то рядышком наизнанку выворачивался? Вот ты и вывернулся, нахрен, со мной. Ты когда, блин, к тяжеляку успел перейти? Рыжий? Шершень не хотел отвечать на вопрос, а потому зацепился за другую Розкину фразу: — Одиночество? Ты чё реально, что ли, из-за Натахи так переживал. — Да я не про это. Я, блин, вообще в целом… Я ж был тогда для всех, как этот… комар-блин-парижанин, не от мира сего. А ты, блин… ты меня понимал. Реально для меня баунти стал, ю ноу. — Роза повернулся и растянул губы в грустной улыбке. — Это я уже потом понял, что конфетка-то конкретно с ебанцой оказалась. А с Натахой… с Натахой, блин, всё ещё хуже получилось. Мы с ней, блять, такое учудили… Чё там было, я те рассказывать не буду, можешь даже не спрашивать. В другой раз Шершень бы посмеялся над тем, как его назвали — «конфетка с ебанцой», блин, — но у Розы такое лицо похоронное было, и Шершню показалось, что они с Натахой как-минимум кого-то прикончили. Возможно, тёщу. Но расспрашивать не стал, чтобы душу не терзать. — Знаешь, что меня бесит, Шершень? Меня, блять, бесит, что я всё время иду на компромиссы. С собой… с тобой… Что я даю, блин, двенадцатилеткам покурить, что я, нахрен, не возражаю, когда друзья начинают торчать с чего-то лёгенького, ю ноу? — Привычное «ю ноу» прозвучало не как всегда — зло и надрывно. Это была уже другая сторона Розы, та, которая немножко подвявшая от тяжёлой жизни и с шипами. — Что я, блять, позволил тебе набухаться сегодня, хотя тебе нельзя. — Е-если ты насчёт таблеточек переживаешь, Роз… я их не пью. — Да знаю я, блин, что ты не пьёшь. Я даже знаю, когда ты перестал, блин, я просто… — Розка часто заморгал, но, видимо, не потому что глаза слезились, а потому что соображал что-то очень агрессивно. У него иногда такое бывало — всю эту живую Розкину мимику Шершень хорошо изучил за три года, хоть и не старался особо. — Рыжий, ну тебе ж нельзя бухать! Вот где, нахрен, гарантия, что ты сейчас не уйдёшь, сука, в запой, блин? — Я не уйду, Роз. Честно. — Да-а, блин, обещать ты ваще у нас горазд, ю ноу. Ты мне, блин, помнится, божился однажды, что по вене никогда не пустишь, и чё, блин, в итоге? Кто тут, блин, на диване от ломки подыхал год назад? А ваще, знаешь чё, Шершень? Я вот сейчас прочитал твою эту писанину, и мне стало очень, нахрен, страшно. Ты меня и раньше-то, блин, пугал, а теперь я натурально, блин, трясучку ловлю от твоего взгляда. Шершень попытался представить свой взгляд со стороны. У него ведь и правда были очень синие глаза, а когда он смотрел исподлобья, это выглядело одновременно и жалко, и жутко. Сам иногда в зеркале пугался. — В смы-?.. Почему, Роз? — Да потому что, блин… Ты тока не обижайся, но я о твоём интеллекте всегда был невысокого мнения, ю ноу. Но я, блять, когда эту хуйню сейчас прочитал, я, блин, понял, что ты... Если, блин, закрыть глаза, что там ошибок больше, чем слов, нахрен... ты, Шершень, у нас не просто не тупой, ты на самом деле офигеть умный, и меня, блин, это пугает. Потому что ты же явно притворяешься. Шершняг, зачем? — Роза потёр переносицу и, не давая времени на ответ, сказал следом: — И английский ты знаешь. Только, блин, не говори, что нет. — Знаю, — это не было однозначным «знаю», это было «кое-что знаю». Сказать что-то на английском он бы точно не смог, но уж Розкины совдеповско-провинциальные англицизмы вполне понимал, хоть и делал вид, что нет. — Когда успел выучить? — Ну, блин, Роз… Ну мы скока синглов переслушали закордонных. Я со словариками сидел, текста переводил. Сам, что ли, так не делал? — А какие языки ты ещё знаешь, м? — вопрос прозвучал пугающе сурово. Как будто Розка подозревал что-то нехорошее. Шершень смотрел на него снизу вверх, развалившись на полу возле дивана и на пьяную голову не очень хорошо соображал. Роза вроде тоже подбухнул, только это его почему-то не расслабило, а только наоборот — напрягло. — Чё? — Я спрашиваю, какие, блин, языки ты ещё знаешь? — Р-русский. Немножко. — Шершень, блин, не доводи до греха, я ща матери твоей позвоню. — Ты вообще нахера спрашиваешь? — Он имел в виду скорее не «нахера», а «какого хера», и, в общем-то, знал уже, наверное, ответ на этот вопрос. — Да мне просто интересно, чё ты тут написал своими рунами? — Роза поднял тетрадку с пола, открыл на последнем развороте и ткнул в последнюю фразу в самом низу. — Слышь, Шершень, чё написал? Шершень сглотнул. Он не был уверен, что готов прочитать это вслух. Фраза была написана на двух языках, потому что слова «трахнуть» и «негр» он знал только на идише, а «сердце» и «меня» на иврите. Он мог бы сказать любую дичь, соврать, как обычно, соврать так, чтобы Роза поверил, но почему-то набрал воздуха в грудь и сказал фразу целиком на русском. Это был крик души и что-то там ещё, но ему и правда было любопытно, каково это, когда тебя имеют в сердце. Тем более, негр. Роза выронил тетрадь. — Блять… чё у тя в башке творится вообще? Это какой-то ёбаный пиздец, ю ноу. Как только в голову?.. А, блин, это ж ты. — Роза сел на диван и пихнулся коленом в плечо. — С чего такие мысли, Шершень, блин? — Не знаю, может я педик. Скрывал просто. Роза пихнулся коленом ещё раз. — Знаешь чё? Спать сегодня пойдёшь к Катамаранову. И все последующие ночи тоже с ним будешь, ю ноу. Я надеюсь, у вас там, блять, будут зори, полные любви и скипидара, и ты, блин, наконец перестанешь меня в голову сношать… придурок рыжий. Роза лёг на диван, почему-то на край, и потянул на себя плед. Он выглядел немножко болезненно, по правде говоря. Шершень вспомнил Розку трёхлетней давности, каким он был в первую встречу, совсем тощим и, тогда казалось, длинным. Не хотелось думать, что Роза мог торчать, нет, нет, нет. Роза баловался, но хорошо знал, когда остановиться. За три года он, конечно, отъелся вполне и перестал греметь костями, а Шершень так вытянулся, что перерос его сантиметра на три. И исхудал от злоупотреблений. Кто б и его теперь откормил. А ещё Розка был лопоухим, поэтому не любил собирать волосы в хвостик. Шершень как-то видел его дембельский альбом. Со стриженной башкой и оттопыренными ушами Розка точняк походил на мартышку или любвеобильную карликовую шимпанзину. Вообще он был довольно трогательным. Вместе со всеми своими странностями. — Ро-оз… а помнишь, как ты мне бутерброды в шарагу приносил? — Ага. Каждый вторник, блин. Пока ты не бросил. Кстати, Шершень, я, блин, хотел поинтересоваться, — Роза перевернулся на бок и подпёр голову рукой, — ты когда вообще Шершнем стал? Ещё до меня, что ли? Просто я, блин, если честно, всегда думал, что это я тя так прозвал, ю ноу. — Ты прозвал, Роз. — А чё ты тогда, блин, в своём романе пишешь «Шершень», а не «Яшка»? Ты ж, блин, Яшка был. — Да мне моё имя не нравится. Беспонтовое, Роз. Хуже Яшки, наверное, только Ясик. А Яков вообще звучит немножко неуютно. Может потому что дед так называл, когда сердился, или потому что у Шершня никогда не получалось произнести его чётко, чтобы собеседник не переспрашивал, Яков он или Якоб. — Нормальное, блин, имя, ю ноу. Яшка-говняшка, — Розка сбил у него шапку с головы и потрепал по волосам, — конфетка моя с ебанцой. Ты, блин, кстати, наказан. — За что? — За всё хорошее, блин! Дятел. Полы помоешь. Везде, блин. И на балконе. — Чё, щас, что ли? — страдальчески уточнил Шершень и лениво вытянул ноги. Где-то он это уже слышал — про полы. Или читал может, только помнил смутно. — Ну протрезвеешь малясь, и вперёд. А то устроишь нам ща всемирный потоп. Опять. — Розка поглубже зарылся головой в подушку, Шершень зачем-то схватил его за руку и извиняющимся жестом погладил костяшки. Розка перехватил и сжал его пальцы. — Так, чтоб я проснулся утром, и всё, блин, блестело, нахрен. А носки чтоб лежали в шкафу, ю ноу. А то малыху привёл, а у нас… какая-то, нахрен, носочная фабрика, блин, заброшенная. Как она, кстати, выглядит-то? Мне, блин, интересно. — Кто? Фабрика? — Шершень устроил локоть на диване и подпёр кулаком висок. — Пионерка твоя, блин! — Пионерка? Тебя чё, Опарыш укусил? — Шершень улыбнулся и тут же вспомнил, что у него клыки, как у вампира. Нет, конечно, это было сильным преувеличением, но в целом, клыки у него и правда были здоровенные. А у пионерки были здоровенные резцы, которые, вообще-то, немножко царапались, когда… — Ну такая, блин… маленькая, с чёлочкой. В лосинах. Чё ещё, блин, рассказать, Роз? Хитрая она вообще-то. Она, короче… сказала, что ей восемнадцать, и ещё так «могу паспорт, типа, показать». А у неё п-паспорта даже с собой не было… блять, — последнее слово он почти выплюнул и завесился волосами, чтобы не так стыдно было. Но вообще-то мог бы и догадаться про возраст. Мог бы сразу паспорт потребовать. Мог бы быть с ней чуть понежнее или вообще отложить потрахушки до лучших времён, не так уж и сильно его приперало на эту тему. Соломка в разы сильней. — У-у-у, рыжий, а вы с ней не родственники, часом? Или просто, блин, родственные души? Ну вообще-то, блин, ты так её описал… — Роза прищурившись посмотрел в потолок, будто малюя там Полторашку. Почему-то Шершню подумалось: в школьной форме и пионерском галстуке. — Я типа представил, и мне захотелось тебе уебать, нахрен. Честно, блин. Мне ващет в последнее время тебе в принципе хочется уебать, но сейчас, нахрен, особенно. — Ну уеби, — пожал плечами Шершень, как будто сегодня ему было недостаточно. Он машинально потёр под носом. Над верхней губой было непривычно голо: обещание всё-таки пришлось выполнять, но на самом деле это была всего лишь паранойя, что следы крови могут остаться на усах навсегда. Плохо у него, видимо, было не только с физикой... Роза ничего не сказал и отвернулся, откинув волосы с лица назад. Шершень подумал, что свою потенциально бессмертную повесть под названием «Intro» неплохо бы переписать. И не потому что там орфография на нуле — просто хорошо бы сделать всё немножко ближе к истине. Всё-таки реальная жизнь — она немножко интереснее его инфантильных гомоэротичных фантазий. Шершень отрыл в ящике стола новую тетрадку, послюнявил зачем-то ручку и написал: Яшка бежал по лужам и изгваздал хорошие брюки. У Яшки было очень плохо с физикой. Написал и отбросил ручку в сторону. На большее его не хватило.