Люди и манекены

Я хотел задушить тебя рядом с речкой, но боюсь то, что нас заметят менты. GSPD

С приходом октября Шершень впал в анабиоз, как и полагается всем нормальным шершням. Он спал так много, как никогда, наверное, не спал. Роза старался не тревожить его лишний раз, не пинать, но периодически щупал пульс, будто и правда веря во всю эту детскую чепуху с анабиозом. Роза был очень смешной параноик. Огорчало только одно — что нужно было работать. Иногда Шершень спал на работе. На стуле или на полу, сиротливо укрывшись брезентом. В том самом углу, где Особа обычно ставит свои туфли. Поэтому когда она видела, как её личный угол используют для бомжевания, страшно бесилась. Сама не будила, но когда он просыпался, закатывала скандал, больше, правда, похожий на воспитательную беседу в третьем классе. Когда в Москве кого-то расстреляли (Шершень так и не понял кого, потому что засыпал перед телеком стабильно через две минуты после начала новостей), Особа натурально озверела. Капала на нервы всю неделю. В понедельник пришла раздражённая и резкая, как разъярённая стая ос из разворошённого рыжим подростком улья. Чуть не навернувшись о шершневскую сумку с гречкой, которую он притащил из оптового магазина, громко и высокомерно сказала: — Ты зачем это сюда поставил, мерзавец? Чтоб я спотыкалась?! — С-сейчас уберу, — отрывисто буркнул Шершень. Таскал сумку по всему помещению, не зная, куда приткнуть, чтобы Особе она не мешала, потому что, зная Особу, мешать ей могло что угодно и где угодно. Возможно, она просто любила над ним издеваться. Иногда она издевалась над ним, даже не подозревая об этом, даже не желая. К примеру, в его сновидениях. Портила всё одним только своим появлением. С четверга на пятницу ему снился интереснейший и отвратительнейший сон с её участием, от которого потом чуть не стошнило. В нём синюшная и худая Особа сидела на коляске, а рыжий кобель измывался над ней как мог. Пошло шутил, прижимал безвольное тело к стене и обещал устроить «вечерину на заднем дворе», возможно даже перекинув её через рельсы для остроты ощущений. Шершню по-серьёзке хотелось уебать этой долговязой усатой скотине, но они, увы, находились в разных вселенных. Иногда он даже ощущал себя героем какого-то мусорного романа, а тот странный сон с Особой представлялся в таком случае извращенским спецвыпуском для поклонников, грёбаным цирком с уродами и рыжими клоунами от любителя чернухи и грязных разговорчиков в постели. — Где накладные? Шершень не сразу понял вопроса, всё ещё пребывая в состоянии фазического полусна. Особа пощёлкала пальцами у него перед носом: — Яш, где накладные? — В столе. В ящ-щике. — А какого хрена они там-то?! — Она процокала к столу, небрежно открыла верхний ящик и вывалила пыльную стопку перевязанных верёвочкой папок. — Я же сказала, всё достать, всё разложить, чтобы я потом пришла и взяла. Почему я должна этим заниматься, скажи на милость? — Прости?.. — почему-то с вопросительной интонаций сказал Шершень, не сразу сообразив, что вообще-то обычно обращался к ней на «вы». Ему всё ещё не давал покоя тот сон, где он вполне себе «тыкал» Особе без зазрения совести. Тыкал, надо сказать, не только словами и не только в лицо. — Так… вон пошёл, — равнодушно бросила Особа. — Ч… чё? — Домой иди, говорю. Я ж вижу, что ты никакущий. — Аа. Ага. Он иногда просто не понимал Особу. И не потому, что тормозил, а потому что у неё была манера говорить про что-то невинное очень резко, что, мягко говоря, напрягало. Честно говоря, он вообще её боялся. Почти так же сильно, как мать. Может потому что они были похожи, только Особа больше напоминала ту другую масечку из прошлого, молодую и ещё не поехавшую. Неделя магнитных бурь продолжалась. Во вторник она заставила его убираться. Шершень возмутился бы, мол, «я чё, уборщица?», но от одного её взгляда чуть не сел в ведро, проглатывая комок нервов. На него смотрели один в один строгие мамины глаза. Ворчала, как плохо он протёр батареи, потом — что топтался на месте, которое она намывала десять минут. Шершню стало очень жаль Франкенштейна, а потом показалось, что в данный конкретный момент он и есть по сути Франкенштейн. Или просто заменяет его. Но с другой стороны у Фрекен Бок ведь и правда не было денег на уборщицу, и сама она под столом на коленях ползала с тряпкой. Убиралась, кстати, удивительно хорошо для такой фифы. — Паутину можешь снять? Я не достану. Шершень смахнул рукавом паучка под подоконником и показал Особе. Паучок болтался на нитке, зацепившись за металлическую заклёпку косухи. — Ты дурак или как? — засмеялась Особа. Паучка не испугалась, но посмотрела, как на умственно отсталого или ребёнка, или умственно отсталого ребёнка. Шершню на секунду показалось, что они женаты как минимум лет пять и уже сильно устали друг от друга. Иначе чем объяснить тот факт, что даже Особин смех его раздражает. Она всучила ему щётку на длинной ручке и отошла чуть в стороночку. Глупо было предполагать, что результатом эта женщина останется удовлетворена, да? Хотя это даже не из-за её стервозного перфекционизма, а потому что Шершень и правда не старался. Ему просто хотелось спать. Или заткнуть ей рот морковкой, а потом смыться домой. После раздавшегося в тишине: «Двойка тебе за уборку. Неси дневник», — хлорированный воздух неэлектризовался. Шершень, не вполне осознавая, что делает, схватил её за запястье и пригвоздил к стене. Её голубые глаза светились двумя большими светлыми пятнами на фоне прямоугольного тёмно-синего силуэта. Шершнева силуэта. Его тень выглядела грозно, как в театре теней. Особа, погружённая в неё как в чернила, казалась такой маленькой и хрупкой. В голове сразу поплыли какие-то мысли про отца Гамлета и дохлую Офелию, хотя Шершень не читал Шекспира и даже на спектаклях не был. Он тяжело дышал и чувствовал, как потеет ладонь, сжимающая чужую руку. Одного на двоих кислорода становилось всё меньше и меньше, его колено упёрлось в стену между её ног. Не специально, просто так вышло: он нетвёрдо держался на ногах и нужно было на что-то опереться. Сейчас по всем логическим законам вселенной у них должен случиться секс. Или смертоубийство. Шершень представил Франкенштейна с лосиными рогами и ухмыльнулся, что месть за маму наконец-то свершится. Больше причины заниматься сексом с Особой он не находил. Ему всё ещё казалось это чем-то неправильным, хотя после шестнадцатилетней девочки под кайфом слышать такое от самого себя, наверное, смешно. С некоторых пор секс ему был в принципе противен, но в данной конкретной ситуации это почему-то нисколько не смущало. — Это ты что сейчас собрался делать? — спокойный голос привёл в чувства. — А, Ясик? Шершня как ушатом холодной воды окатило. Он попятился назад и сбил ведро. Благо оно было пустым. Но грохот покатившейся железяки показался вторым по громкости звуком во вселенной. Оглушительнее только ласковое и одновременно пренебрежительное «Ясик» из Особиных уст. — Т-ты… в-вы… Откуда?.. М-меня просто мать так называет… — Я знаю. — Откуда? — Шершень уже вообразил себе встречу двух фурий. Интересно, как скоро масечка начала бы выдирать Фрекен Бок волосы? В отношении красивых соперниц масечка была очень даже большая стерва. — Мужик сказал. Шершень хмыкнул — «мужик». Так странно было слышать это о Франкенштейне, сутулом и дрыщеватом сорокалетнем ботанике. Он отлично пополнил бы коллекцию Йосиков, но слава богу, чаша сия его минула. — Ай-яй-яй, Яш… — Особа поцокала языком и жутковато улыбнулась. — Ай-яй-яй. Ты смотри, держи себя в руках, а то я училка, я могу и в угол поставить. Шершень ей почему-то поверил, несмотря на очевидную разницу в росте и весе не в её пользу. Если бы она сейчас призналась, что умеет читать мысли на расстоянии, он бы и тогда ей поверил, иначе как объяснить внезапную «училку» в отношении себя. Вполне возможно, она и правда училка и даже была классной руководительницей у Полторашки до стремительной и опасной погони за баблом. — Матери можете позвонить, — сказал Шершень и на автопилоте продиктовал номер телефона. Он всё гадал, во что это выльется. На полном серьёзе ждал звонка от масечки или увечий от Франкенштейна. До пятницы они общались вполне непринуждённо, как раньше. В пятницу Особа пришла подозрительно добрая. Вся такая красивая и расфуфыренная. Прислонилась к столу, скрестив руки на груди, и Шершень подумал: вот сейчас. Ему наверное нужно будет подхватить её под бёдра и усадить на стол, но он всё ещё не хотел заниматься с ней сексом и готов был при случае даже отбиваться. Ждал, что она скажет. Она сказала: — Ты уволен. Наверное, это было наименьшим из зол. Шершень молча завесил очки тёмными линзами и взял косуху. Хотел ей на прощание воздушный поцелуйчик послать, но подумал, что это будет слишком дерзко. — Куда собрался? — остановил его холодный насмешливый голос Особы. — Я тебя не отпускала. — Это… как называется? Под каблуком у сильной женщины типа? Если бы не патологическая депрессивная сонливость, он бы вскипел. Может быть даже перевернул что-нибудь, какой-нибудь крест или пыльный венок. Ну, Роза бы на его месте точно сделал нечто подобное. — Это называется «до конца дослушай». Он просто не знал, что ожидать от Особы, как Роза не знал, что ожидать от него. Шершень считал Особу высокомерной неудачницей, а она считала неудачником его, дурачком без цели, жизненных принципов и образования. Возможно, они были похожи, но всё же между ними была принципиальная и ключевая разница. Особа была человеком, а он нет. — Официально ты уволен. Неофициально продолжаешь работать. Если хочешь, конечно. — Она убрала прядь волос за ухо и фыркнула: — И если домогаться до меня не будешь. — Я не… ну лан, допустим… Это чтобы?.. типа?.. — Это чтобы ты на биржу встал и денежки получал. Потому что у меня зарплаты может не быть. Ну просто чтоб ты знал. — Особа обошла стол и села на его место, побарабанив пальцами по лакированной поверхности. — Вопросы? У него было очень много вопросов. Например, откуда в ней садистские наклонности и кто привил ей любовь к умиротворённому разглядыванию табличек на кладбище, но вместо этого Шершень смог выдавить только: — А… можно в туалет?

***

Пришёл домой и упал на незастеленный диван, даже не сняв косуху. С утра Розе приспичило замочить бельё в ванне. Шершень сказал, что не будет его стирать. Слишком много уборки в последнее время, а он слишком ненавидел чистоту. Вообще все эти хорошие и правильные вещи ненавидел, как и полагается настоящему мальчишу-плохишу и малолетнему цинику. Искал эстетику в отвратительном и готов был сигать с крыши в любой удобный день. Одному только не хотелось. «Да бля, я уже сам себе пизжу, походу. Я ж ведь это… не такой», — прокралась в голову странная звенящая крыска-мысль, и его неиллюзорно бросило в жар. Он сел, поджав колени к груди, и стал ковырять дырку в носке. Теперь в неё проходил не один палец, а целых три. Ему ведь всего лишь восемнадцать, он без памяти влюблён в девочку с потока самой светлой и радужной первой любовью и раз в месяц ходит в парикмахерскую к тёте Наташе. И тётя Наташа знает, как его постригать, чтобы не светить здоровым инопланетянским лбом. А ложась спать, он больше пришествия мессии ждёт, что приснится масечка, и вот уже месяц рисует ей открытку ко дню рождения, каждый раз переделывая с болезненным перфекционизмом. Его считают отсталым парнем. Гуля говорит, что у него глаза маньяка, но это всего лишь взгляд пропащего Бэмби. Две недели назад дед ушёл в магазин и вернулся, хватаясь за стены. Яшка выбросил свои вкладыши в реку и держал деда за руку, когда тот умирал. В целом, эта история так и осталась незавершённой, потому что закончилась тетрадь, а на новую не было денег. Шершень решил, что в случае чего будет писать на себе или на Розе. А ещё обязательно намалюет комраду крылья на лопатках. Если кончится ручка, вырежет или выжжет калёным железом. Шершень проверил длинные патлы на голове, лёг и стал молиться, чтобы не приснилась Особа или мать. Если это вообще два разных человека. И так получилось… Ему было двадцать один, когда он замутил с малолеткой. Встречал её возле школы, таскал на тусы. Она втюрилась в него до беспамятства, а ему… ему просто было скучно, одиноко и не хватало остроты. Но чем-то она цепляла. То ли тем, что дура набитая, то ли полудетской невинностью, так странно сочетающейся с наивной грубостью в изречениях. Шершень догадывался, что все эти «мусора», «лохи позорные» и прочие словечки она просто как попугайчик повторяет за братом или отчимом. Это выглядело немножко мило, но больше смешно. А ещё у неё были сиськи и бёдра почти как у нормальной взрослой тёлки. Почти. Узкие, но не угловатые — там в общем-то было, за что хвататься. За месяц знакомства они ещё ни разу не потрахались. Шершень даже не потащил её в туалет на колхозной дискотеке на химмаше, просто танцевал, заливая в себя одну стакашку за другой, и не мог дотянуться до её талии в медляке. — У тя скока рост? — спросил он громко и на ухо, чтобы перекричать звонкую вокалистку Комбинации. Дашка обнимала его за шею, заставляя сгибаться в три погибели. — Метр сорок… восемь? Наверное. — Ё, ты даже не полторашка. Он проводил её до дома. Дашкина мать потыкала ему в глаза фонариком для порядка, а Шершень прятал дозу во внутреннем кармане куртки и тяжёлый кастет за спиной. На следующий день она вышла из ворот школы зарёванная. Обиженно глядела из-под длинной чёлки и нервно дубасила коленом портфель. — Чё ты ревёшь-то? — Сука ёбаная, — сквозь короткие всхлипы сказала Дашка. Она, казалось, очень сдерживалась, чтобы не разрыдаться. А может, уже выплакала всё и просто отходила. — Она меня… при всём классе отчитала… Из-за тебя. Ну… что я с тобой зависаю. Она меня блядью назвала, сука! При всём классе! — Кто? — Манда старая. Директриса. — Ну ч-чё ты, блин… успокойся типа. — Шершень выхватил у неё портфель и приобнял за плечи. Он знал, что Дашка — целочка и что ей шестнадцать недавно стукнуло. Вообще-то её было жалко по-человечески. Она в принципе была жалкой, а у него репутация сложилась, мягко говоря, не самая беленькая и чистая. Отнюдь не беспричинно. — Хочешь, я её замочу? — Ты меня любишь? — Ага. — Отчима замочи, — сказала Дашка, с такой надеждой посмотрев на него покрасневшими глазами, что Шершень и сам едва не прослезился. У него белки тоже чуть-чуть розовели, но только не от слёз, а от шмали: два колпака въебал с утреца. — Она родителям позвонит, сказала. Мне отчим нос сломает, Яшк… Ну, если узнает. — Ща чё-нить придумаем. Он думать особо не собирался, просто ляпнул. Купил пива и привёл её на бережок промышленной речки. Надеялся, хоть пятна с лица сойдут, да и сама успокоится. Ей, как ребёнку, нравилось радиоактивных уточек под мостом кормить. А он вот уже неделю помышлял лишить её детства и всех проблем заодно. Здесь вроде совсем безлюдно было, только лес, мост и заводские трубы. — Завтра контроша, бли-ин. А мне ещё математику делать сегодня, — сказала она, растирая худые голени, обтянутые бирюзовыми лосинами. — Слушай, можт поможешь? Ну, с уроками. — Бля… ты чё, смеёшься? Шершень полулежал, приподнявшись на локте и зажав меж зубов сигарету. Дашка сидела рядом. Так близко, что он мог разглядеть даже синтетические ворсинки и белёсые протёртости на коленях. — Ну ты же это всё проходил. — Дашка достала тетрадь из портфеля. Почерк у неё был настолько ужасный, что походил скорее на арабскую вязь каллиграфа-кокаиниста. На полях она малевала убогие цветики и ни слова не могла написать без ошибок. — Да это когда было? Может другим чем-нибудь займёмся? — Он положил руку ей на бедро. — М-м, Даш? Чем заниматься будем? Ладонь скользнула дальше, оттягивая кромку лосин. — Не надо туда лезть, — строго сказала Дашка и хлопнула его по кисти. Шершня это не остановило. Он заломал ей руки за спину и всё равно пролез. — Да ты вся течёшь уже. Серьёзно, — промурлыкал он с нехорошей маньячной ухмылкой и ткнулся губами в висок. — Я маме расскажу, — чуть громче, чем обычно, сказала она и вяло попыталась отпихнуть его плечом. — А чё мне мама сделает? Отшлёпает? — Я Володьке расскажу. — Он в армии, не пизди. От пальца внутри она взвизгнула и схлопнула колени, придавив ему руку. Шершень шлёпнул её по щеке для профилактики и уложил на спину, разрывая тонкую блузку с маминого плеча. Дашка забрыкалась, чуть не врезав ему в пах носком кроссовка. — Чё ты рисуешься? Картинка, блять! — Я закричу сейчас! — Будешь орать, я те челюсть сломаю. П-поняла? Умница. Расслабься лучше, а то порву там… чё-нибудь. Лосины вместе с хэбэшными трусиками в горошек были спущены до самых щиколоток и собраны гармошкой. Ветер перебирал листы отброшенной в сторону тетради по математике. Теперь ей было уже наплевать на домашку. И на завтрашнюю контрольную тоже. Как же ей всё-таки не повезло с первой любовью. Шершень думал, как бы поскорее её кончить и так, чтоб без палева. Напишет ведь заявление. Не сама, так мать в ментовку приведёт. Он застегнул ремень и бросил на неё осторожный взгляд. Полуголую, в разорванной кофтёнке и с фиолетовым синяком на бедре. На тускло-зелёной траве багровели кровяные пятна. Шершень думал, что от того, как сильно он зажимал ей рот, его маленькая Дашка-Полтрашка потеряла сознание, но она живо дёрнула ресницами и быстро заморгала. — Т-ты… меня… п-порвал… кажется… — Подорожник приложи. Она глядела в небо своими огромными карими глазами и будто бы мысленно прощалась с жизнью. Она была немножко отсталой девочкой. Уже не девочкой. Эту уже не девочку было жалко убивать. Даже кончить ей на лицо он не смог бы. Её невинная мордаха в противовес сиськам буквально кричала о том, что это ёбаный ребёнок. Ёбаный в прямом смысле. Шершень хотел уйти, но вместо этого заботливо запахнул на ней блузку и натянул на бледные девчачьи ноги лосины, которые тут же впитали кровь в промежности. Где-то на мосту блеснула кокарда Жилина. Шершень сел рядом с Дашкой и потянул её на себя, обнимая за плечи. Со спины они бы запросто сошли за парочку влюблённых. Особенно если она не будет плакать или орать. — Что, молодёжь, отдыхаем? — лениво поинтересовался Жилин, отгоняя комаров фуражкой. — Что-то вы место какое-то нашли… нехорошее, понимаешь ли. Шли бы… вон… туда вон… на Катамарановку, что ли. — Ага. Сейчас пойдём, — сказал Шершень, утирая слёзы с Дашкиного бледного лица. Она молчала, расслабленно приоткрыв рот, и смотрела в пустоту. Заводские трубы дышали едким розовым дымом. — Ну смотрите мне, чтоб без этих… без инцестов… без эксцессов, то есть. На следующий день она даже появилась в школе. Шершень набухался и не хотел её встречать, но ноги повели сами, привычным, хорошо знакомым маршрутом. Он думал, что она убежит, едва завидев его ядовито-рыжую макушку, но она подошла сама. Девочки-подростки оборачивались на неё и агрессивно о чём-то шептались — Дай покурить, — сказала Дашка. Шершень протянул ей всю пачку и прислонил к тяжёлой голове шипастую перчатку. Вместо извинений, которые тут ни разу не уместны, он планировал ляпнуть: «Скажи спасибо, что не замочил». Но решил, что это слишком жестоко, поэтому просто молчал. Она сжимала сигарету дрожащими пальцами и шмыгала покрасневшим носом. Шершень похлопал её по плечу и выдал: — Добро пожаловать во взрослую жизнь. А потом её стошнило. Это продолжалось полгода или больше. Странные нездоровые отношения, не похожие ни на что. Не любовь, но нечто вроде Стокгольмского синдрома или банальной подростковой поеботы. Куча разных сортов наркоты и заброшенная к чертям собачьим школа. Шершень продал все свои цацки, чтобы купить ей чулки, и с ужасом наблюдал, как с каждым месяцем его маленькая Дашка всё больше и больше превращается в блядищу. Он не считал её половых партнёров и вообще думал, что его выходка на речке отобьёт у неё тягу к мужикам напрочь. Это, по крайней мере, было бы логично, а то, что сложилось у них, — нет. Под новый год Шершень вытаскивал её из петли, а потом зашивал вены, а потом они заявились на вечеринку к одному знакомому говнарю. Дашка нанюхалась кокаина и носилась, как заведённая юла, светя здоровенными зрачками. Его оплели чьи-то женские руки. Высоченная блондинка с густо подведёнными глазами, не вполне трезвая, но вполне адекватная. Из колонок гремел голос Юрки Хоя, сразу после зарубежных рок-баллад восьмидесятых. Он никогда не умел танцевать в трезвом состоянии, но по пьяни резко переставал быть кренделем и превращался в Рудольфа Нуриева катамарановской выделки. Музыка звучала быстрее, чем обычно. Может потому что он был под кайфом. Задохнулся сладкими духами вьющейся вокруг него девки и ушёл искать свою ненаглядную. Ненаглядная сидела на диване рядом с каким-то патлатым парнем. Маленькая ручка на чужом квадратном колене, а в глазах — похоть. — Даш, — позвал Шершень. — Слышь, блин, харе. Она его то ли не слышала, то ли делала вид. Патлатый смущённо и пьяно лыбился и затирал что-то про «пишем историю, ю ноу, великую хартию вольностей машинного, нахрен, века». От каждого «нахрен», «блин» и «ю ноу» Шершень корчился, как от удара плетью. Раньше его не особо смущали Дашкины увлечения, его просто грела мысль, что он вывернул её наизнанку, открыл мир разврата и человеческих пороков, но теперь в голове настойчиво билось, что он не хочет делить её ни с кем. Шершень схватил Дашку за руку и потащил в сортир. Целовал, приподнимая над полом и сдавливая рёбра. Он не любил так ни одну девушку, не хотел так ни одну тёлку. — Н-не смей ни с кем кроме меня! — агрессивно зашипел он ей в губы. — Н-ни с кем, блять, слышишь?! — Я тебе сказать хотела… — Она пошатываясь встала на ободок унитаза, чтобы сравняться в росте. — Короче это… я тебя бросаю, в общем. В дверь туалета стучались. Тонкие стены глушили гомон толпы и «Группу крови» из динамиков колонок. Шершень остервенело рвал на ней чулки и, называя распоследними словами, стягивал бельё. Что-то спрашивал, но сам не до конца понимал, что имеет в виду. Выходило нечто вроде: — Просто ответь мне, да или нет, блять?! — Что «нет»? Отсосать тебе или что? — Просто… ответь… сука! В туалет продолжали ломиться. Кому-то, видимо, очень приспичило поссать. Шершень схватил Дашку за шкирку, как котёнка, и поволок прочь. На улице было градусов пятнадцать мороза. Она — в платье и драных чулках, он — в покромсанной футболке Лед Зеппелин и олимпийке поверх. Чья это была тачка, он не знал. Но она почему-то запросто открылась. Возможно потому, что у него были ключи. Дашка орала и отбивалась, но он почти без труда запихнул её в багажник, приложив башкой о кузов. Когда пришла в сознание и начала колотиться в крышку своего гроба, они были уже в лесу. Он шёл за ней, она пыталась уползти. После удара головой координация нарушилась окончательно, подкашивающиеся ноги уже не могли унести несчастные сорок килограмм живого веса. — Что тебе от меня надо, урод?! — вопила Дашка, цепляясь носками туфель за торчащие из-под снега сучья. — Отстань нахер от меня, уёбок, я тебя не люблю! Ты мне всю жизнь сломал, пидор рыжий! Она и правда была отсталой, раз не понимала, что с ней сделают за эти слова. А может, понимала и нарывалась специально. — Всё сказала? — спокойно поинтересовался Шершень, вытаскивая её из снега за волосы. И так получилось… Дальше он не помнил ничего. Только кровь на снегу и ослепляюще-звёздное небо над головой. Дискотечная подсветка смешалась с разноцветным пойлом в гранёных столовских стаканах. Розовый снег и окоченевшее тело под боком. Он обнимал Дашку и смотрел на звёзды. Ему оставалось полчаса до полной остановки сердца, но менты подъехали очень некстати. Когда сошло обморожение, его повезли на следственный эксперимент. Там был Жилин и этот патлатый англичанин-блинодел с квартирника. — Я здесь типа жертву изображаю, ю ноу, — сказал патлатый, закуривая сигарету. — Работа, блин, такая. Ну чё, давай, души меня нахрен или чё ты там с ней делал. Шершень посмотрел на Жилина, типа «можно?». Жилин кивнул. Шершень схватил патлатого за горло, но после обморожения пальцы не слушались. Дрожали и никак не хотели сгибаться. — И как это вы так, голубчик, её умудрились? — Так получилось, — сказал Шершень и обессиленно ткнулся в чужую широкую грудь. — Шершняга, блин, ты меня щас задушишь нахрен! Шершень не сразу понял, что лежит рядом с Розой, а вернее на Розе, и тянет его за футболку. — Р-роз, я… я её в м-машину кинул, в лес отвёз и прибил, — быстро ляпнул Шершень, только спустя секунд десять сообразив, что всё это ему приснилось. А когда сообразил, вздохнул спокойно. А потом вспомнил кровь на простыне и снова стиснул зубы. — Рыжий, блин! — Роза поперхнулся воздухом и вылупил глаза. — Какую, нахрен, машину? Ты водить нихера не умеешь вообще! Шизушник долбаный… Тока не говори, что заторчал опять. Роза привычным жестом оттянул ему веко. За окном было то ли позднее утро, то ли ранний вечер. Шершень не выпускал Розкину застиранную футболку из нервных пальцев. — Р-роз… ну я ж её не это… не изнасиловал? — Рыжий, я не знаю. Я тут с вами третьим не кувыркался, ю ноу. — Роз, я это… я без тебя больше ебаться не буду, ладно? — Ты вообще-то себя слышишь, нет? — Роза разжал его пальцы и мягко отпихнул от себя. — Чё ты косуху-то не снял, фетишист ебучий? Компенсируешь свою любовь к большим и чёрным? — Я ваще больше ебаться не буду. Н-никогда. Роза повыше натянул плед на себя и на него и завёл руку за голову, а Шершень вспомнил розовый снег. Это было очень натурально, как будто где-то уже приходилось видеть нечто подобное. И пальцы он уже обмораживал. Кажется, в восьмом классе, когда в сугробе заснул. Он всегда был олигофреном. — Эх, Шершень, мне б твой настрой, нахрен. — В смы… смысле? — Да в прямом, блин! — раздражённо ответил Роза. — Знаешь, скока у меня секса не было? Год, считай, ю ноу. У меня как бы тоже, знаешь, либидо есть. — Те тридцатник скоро, Роз. — И чё, блин? И чё с того? Тип дедуська уже, на пенсию пора, да? Знаешь чё, рыжий, меня больше всего огорчает в последнее время? Хочешь, расскажу? — Не хочу. — А я всё равно расскажу. Меня, блин, огорчает, что я хочу просыпаться и видеть рядом с собой красивую… да чёрт, хоть какую малыху. А вместо этого я твой фейс вижу небритый, блин, и волосню рыжую. И меня, блин, это очень сильно морозит. — Ну простите уж, — буркнул Шершень и отвернулся к стене, в отместку потянув на себя плед. Он знал, что Розке хочется. Догадывался. Только для Розки на один раз смысла не имело. Помнится, он когда-то дал клятву, что больше так делать не будет, никакого случайного секса и только по любви. Шершень надеялся, что причиной сему поступку не послужила какая-нибудь венерка или внезапный ребёнок на стороне. — Роз… у тя дети есть? — А ты с какой целью интересуешься? Шершня этот тон очень смутил. Он повернулся и в замешательстве заглянул в мутные глаза напротив. Почему нельзя было прямо ответить, в самом деле? — Роз, у тя чё, дети есть? Серьёзно, блин? Роза молчал, не мигая уставившись в потолок, едва не сглатывал, а потом сказал, хрипло и очень интимно, будто душу обнажал: — Откуда я знаю, рыжий? В моё время резинки никто не покупал, ю ноу, а в постель я кого тока не таскал, нахрен. Я ж, блин, любвеобильный был, понимаешь? Я свою любовь так проявлял. Не умел по другому, блин. — Ну ты и кретин, Роз, — заключил Шершень и снова отвернулся. Он хотел спросить про триппер или герпес, но решил не терзать Розку. Пусть сам со своими грешками разбирается, один на один. — Слышь ты, — Розка легонько пихнул его локтем в спину, — помылся бы хоть, наркотестер. — Угу, — промычал Шершень. Он больше не хотел спать, хотя организм упрямо требовал. Он боялся, что снова приснится нечто отвратительное, и даже вообразил, какую ещё штуку может с ним отчебучить его больной наркомозг. Вообразил и его чуть не стошнило.

***

Она вошла в квартиру стремительно, по-хозяйски, а он всё думал, откуда в ней такой маленькой столько наглости. Распахнула пальтишко, а под ним ничего не было. — Давай быстрее, котик, у меня времени мало, — сказала она, хватая его за ремень. Шершень отшатнулся от неё, как от огня. Это была не его Полторашка, это была какая-то другая адовая девка, хотя внешне один в один, если не считать ярко-алой помады и блестящих розовых теней. — Что, не хочешь? Я побрилась, не как в прошлый раз. — Я… в-вижу. Он склонял несовершеннолетнюю отсталую девочку, а потом девочка показала истинное лицо. Они голышом сидели на кухне и она сказала, утирая потёки туши: «Интересно, а сколько дают за изнасилование несовершеннолетней? Не знаешь? Лет восемь, может быть? А знаешь, что делают с насильниками в тюрьме, котик? Ебут в жопу. Без вазелина». Шершень пытался что-то возражать в ответ, мол, всё по согласию было, но она сказала: «Какая разница? Всё-равно ведь свидетелей не было. А ты меня ебал как скотину, могут и за изнасилование принять». И вот теперь она пришла и повалила его на диван. Шершень решительно не понимал, как так она смогла пригвоздить его своим малым весом, звал на помощь Розу, мать, Франкенштейна, мать Франкенштейна, кого угодно, но они не отзывались. — Что, не стоит у тебя? Холодные маленькие руки обхватили член. Она сидела на нём, и он неловко скользил взглядом по её обнажённому телу, не зная, за что уцепиться. Он очень боялся, что у неё таки получится его завести и изнасилования совершеннолетнего не избежать. Она опёрлась руками ему на грудь, так, что перехватило дыхание и сдавило грудную клетку. Он мог поклясться на чём угодно, что это был не сон. Всё казалось очень реалистичным и походило на утро после похмелья. Дашка, а вернее не-Дашка, ухмылялась, хлопала крашеными ресницами и елозила на нём, против воли вызывая эрекцию, а он не мог даже пошевелиться, даже рот открыть. Внутренний голос на ядовитом змеином говоре шептал: «Ну тебе же всегда нравилось такое. Тебе же нравились распущенные, которые сами в штаны лезут. А теперь что?» И все его пубертатные мечты и эротические фантазии оборачивались сущим кошмаром с кукольными глазками раздетой шестнадцатилетней не-девочки. — Я вообще-то девственница была, — сказала не-девочка и растворилась в воздухе. Через пару секунд он смог дышать и шевелить пальцами. И даже встал с дивана, обмозговывая, что это вообще такое с ним случилось. Нечто напоминающее бабушкины рассказы про бесов, сидящих на животе и с присвистом завывающих «у-у-у». Шершень решил, что больше не будет спать. Никогда. И даже снюхал дорожку, чтобы в сон не клонило. Он ездил по городу на велике часа четыре, танцевал на заброшенном кирпичном заводе какое-то диско. В голове играл Ласковый Май и это немножечко пробивало на слезу по стране, которой больше нет. Думал, как возвращаться домой к Розе в таком состоянии, и не придумал ничего лучше, кроме как не возвращаться. Купил конфет и топтался возле Дашкиного дома. Было уже темно, но окна не горели. Дверь тоже никто не открывал. Он хотел извиниться и наверное — справиться о её здоровье. Больше ничего. Домой заявился под утро. — Блять, где ты шлялся, сука?! — зашипел в лицо Роза, хватая за воротник и прикладывая к стене. — Опять, блин, с кем-то?.. — Нет, — выплюнул в ответ Шершень и попытался вырваться, но Роза держал крепко. — Отпусти, Роз… пожалуйста. Мне на работу пора, блин. — Где велик? Шершень, блин, где мой велик, нахен?! — Не… не помню. Он старался не спать уже вторые сутки. Когда почувствовал, что засыпает, побежал в ванную. Набухтил себе ледяной воды до самых бортиков и плюхнулся в неё почти с разбегу, больно ударившись копчиком о днище. Кажется, Роза сидел в ванне вместе с ним. И Шершень приставал к нему. Целовал в подбородок и хватал за задницу, не ясно, на что надеясь. На какое-то продолжение, очевидно. Взаимной дрочкой они и раньше занимались, но это было уже слишком. Ещё у Розки был крестик, и Шершень очень сильно недоумевал по этому поводу, потому что всегда думал, что Розка кришнаит. Он даже мясо не ел последние полтора года. Дёрнулся от странных шипяще-бурлящих звуков, как будто кто-то ползёт по трубам. Кажется, отопление пустили. Шершень посмотрел на свои синие и сморщенные пальцы и понял, что заснул в ванне. Он почувствовал себя земноводным и стал оглядываться, нет ли здесь поблизости цапли. «Шизик долбаный», — прозвучало в голове голосом Розы. — Вялотекущую поставили, — ответил Шершень вслух. Раньше он никогда никому не называл свой диагноз, даже себе, предпочитая заменять его шифром из классификации душевных болезней. Но вообще-то, поставили ему неправильно, он ведь про ширку доктору ничего не говорил. А сказал бы, в покое бы потом ни за что не оставили. Шершень нехотя вылез из ванны и понял, что поблизости нет ни одного полотенца. Пришлось идти в зал в чём мать родила, оставляя лужи по всему коридору. С грохотом в квартиру ввалился Роза. Почему-то в спецовке и с раскрасневшимся лицом. — О, Ш-ш-шершняжка! — весело сказал он, и уже по одному этому «ш-ш-ш» можно было понять, что Розка в зюзю. — А чё ты ходишь-то, блин, голышом? В одних усах, нахрен? — Роз, ты чё, пьяный? Роза долго копался с обувью, силясь снять ботинки, потом прислонился к стене и надрывно изрёк: — А ты думаешь, ты один, блин, жизнь просираешь, да? Нет, Шершняга… А… хотя нет, блин… Ты… ты, нахрен, жизнь прожигаешь, а я просираю. Ю… ю ноу, блин? Шершень даже забыл про свою наготу. И про то, что по нему вода ручьями бежит, а Роза сквозняка напустил. — Чё стряслось, Роз? — А ничего, блин, Шершняга… — Роза шатающейся походкой подошёл к нему и ухватил за торс горячими лапищами, до хруста стискивая рёбра. — Хочешь стишок про тебя? — Нет. — А я всё равно прорек… предрек… продекламирую. Слушай, нахрен… Капля никотина убивает лошадь. Рыжая скотина… — эту фразу Роза выдохнул ему в губы, и Шершень почувствовал стойкий запах водяры, — мне мозги полощет. Ну как, блин? За Маяка сойду? — Фу, блин, Роз, не дыши перегаром. — Шершень отпихнул его, приложив немало усилий. — Чё, блять, стряслось? Чё тебя так торкнуло? Роза невесело засмеялся, стаскивая с себя пыльную спецовку, и сказал: — Отстроились мы, Шершень. Теперь сносить будут. — В смысле типа? — В смысле всё. Отработался я, нахрен. Эту стройку закрывают за неим… прекращением финансирования, короче. А нас на новый объект, ю ноу. А на новый объект, блин… в Раменское посылают. — И ты?.. п-поедешь? Розка стёк на пол. Несколько раз вдохнул и выдохнул. Шершень был солидарен с ним в его бухой растерянности. У них не было денег почти совсем, но Розка бы не смог его бросить. Наверное. Он бы не бросил, зная, что товарищ здесь может натворить в его отсутствие. Скорее всего, когда Роза вернётся с вахты, Шершень уже не будет существовать физически. И оба это понимали. — Блять, — тихо выругался Роза и для верности повторил ещё раз, закрывая лицо руками. — Ну не поеду я никуда, ю ноу! — А чё делать будем? — Не знаю, блять. Не знаю. Шершень небрежно задвинул Розкины грязные ботинки под трюмо и сказал: — Жрать иди. Они сидели на кухне. Розка отходил от алкашки и задумчиво втыкал в тарелку с макаронами. У них ещё оставалось немного краковской после поездки в Москву, но Розка не ел колбасу из мяса. Только из туалетной бумаги. И почему-то Розка спросил: — Ты во сколько девственности лишился, рыжий? — Девственности… типа?.. Это когда?.. — Это когда коитус был. — Чё такое коитус? Роза показал жестом, и Шершень всё понял. — Аа. Ну тогда получается… в… девятнадцать. Поздно, да? — Нормально. — А ты? Розка засмеялся и агрессивно воткнул вилку в слипшееся макаронное месиво. А потом сказал, и Шершень чуть не упал со стула. Такого он точно не ожидал. — Блять, Роз, это пиздец… Серьёзно? Не, прям серьёзно? Роза смотрел очень честными глазами, впрочем как и всегда. Роза не умел врать в принципе. — У тя хоть стоял уже? Бля, Роз, это реально пиздец. Это хотя бы не взрослая тётя была? — Одноклассница моя. — Пиздец. Шершень бросил грязную кастрюлю в раковину, открыл кран и оттуда не потекло ничего. Кажется, воду за неуплату всё-таки перекрыли. На очереди электричество. А ему, как назло, очень хотелось пить, и, видимо, придётся идти до ближайшей колонки. — Чё делать будем, Роз? Ну, кроме того, что на биржу встанем. — Чё-чё… Инструменты расчехлять, ю ноу! Хватит им уже на антресольке пылиться, блин. Музыканты мы или где? Шершень распахнул глаза. Слово «музыканты» звучало почему-то так непривычно. С этой работой он уже и забыл, что вообще-то музыкант, а не могильщик. Роза провёл ладонью по волосам и понимающе улыбнулся. Его улыбка в кои-то веки предвещала что-то хорошее.