Люди и манекены

— Вас приветствует музыкальный коллектив Багровый Фантомас, блин! В глазах сидящей у окна бабули ясно читалось: «Багровый… чё? Черномаз?» — Всем хорошего дня, нахрен. И сегодня мы исполняем наш новый сингл «Улыбаться и дружить», бессмертная песня об улыбке и… и дружбе, нахрен! От Розкиного красноречия Шершень готов был сдохнуть. Он всё думал, когда уже Розка, заходя в очередной вагон, скажет: «Привет, Олимпийский! Как настроение?» — о чём не преминул высказаться, как только они сошли на Выхино. — Роз, а ты можешь хотя бы, когда объявляешь, без блинов и хренов? — Шершняга, блин, понимаешь… Я стараюсь говорить, как в реальной жизни. Типа. Я просто не люблю показуху, ю ноу. — Ага, я понял уже, как ты не любишь, — тихо проворчал Шершень во вздыбленный воротник косухи. — Давай мы в следующий раз просто зайдём и начнём играть. Без объявлений, короче. У Шершня отмёрзли пальцы, и он периодически пытался отогревать их дыханием, чтобы можно было нормально перебирать струны. Роза ругался, что, дескать, растеряша такой, забыл дома перчатки. И Розе, конечно, лучше не знать, что перчатки теперь лежат за батареей в виде кристально-белого порошочка. А ещё было холодно. Шершень напялил аж две куртки, но застёгивать, впрочем, не стал. Свою и под низ ту, что мать сбагрила. А Розе хоть бы хны. Вообще не стал куртку надевать, только свитер, который делал его похожим на барда, разве что бороды не доставало. «Шершняга, я закаляюсь, блин». Но чтоб закаляться, нужно хотя бы питаться нормально и апельсинчики какие-нибудь жевать, с чем у них была очень большая напряжёнка. Поэтому Шершень уже начал считать дни до того момента, когда придётся ставить Розке горчичники, бормоча с самодовольной ухмылочкой «ну я ж говорил». Розка наверное тоже в суицидники решил податься и способ выбрал креативный, ничего не скажешь. — Роз, у тебя это… ювелиры знакомые есть? — Те нахера? — Я в ломбард пошёл, бабушкино кольцо заложить, а они не приняли. Сказали, там золота нет. Наебали, наверно. Я ж это… помню, что оно высшая проба. — А какая им, блин, выгода тебя в этом плане наёбывать? Им, блин, наоборот такое заграбастать охота… — Роза резко остановился. Выгнул бровь, точь-в-точь скопировав мимику своей матери и сказал: — Слушай, а ты куда моё колечко дел обручальное, сорока-блин-белобока? Я те его, кажись, пару лет назад отдал, чтоб… потребность в блестяшках удовлетворить. Ненасытную. Шершень почесал затылок под банданой. — Так я его в ломбард сдал. Год назад. — Нахрена? — Догадайся, — хмыкнул Шершень. «По вене пустил», — допёрли они оба, но Роза, очевидно, решил на этом внимания не акцентировать. — Как ты его умудрился втюхать, блин, когда это подделка цыганская лютая?! Там от золота одно только покрытие в лучшем, нахрен, случае! Шершень не понял, почему Розка начал так агрессировать. Посмотрел на кольцо и увидел несколько серебристых протёртостей. Не-ет, это точно не бабушкино кольцо. Бабушкино-то, выходит, он тогда как раз и сдал. А это, выходит… — Рыжий, блин, ты тока его на безымянный палец не надевай, блин! Я не хочу думать, что я те предложение сделал! — Роза нервно достал сигарету, а Шершень никак понять не мог, чё он так нервничает. Какой-то Розка в последнее время стал придурковатый. — Всё, блин нахрен, я терь понял, когда у меня всё по пизде пошло, блин! Как говорится, эта баба заставит тебя бухать, сука! — Я не баба. — Конечно, не баба, блин! Мне иногда кажется, ты даже не человек. Я ваще хуй знает, кто ты! Какая-то, блин, персонификация моих детских кошмаров. Корова в депрессии, блин, из Чернобыля. Рыжая и с синющими, нахрен, глазами, как у… как не знаю, у кого. Это было довольно обидно. Раньше Роза говорил, что Шершень являет собой помесь Лисы-Алисы и Кота Базилио под феназепамом, а иногда называл припизднутой мужской версией Милен Фармер. Но про облучённую корову и правда было обидно, хотя в целом против коров Шершень ничего, конечно, не имел. Он думал о них и сразу вспоминал Брич-Муллу, и тогда ему становилось хорошо. Он гадал, как можно задеть Розку в ответ. Клавишником из Альянса он его уже называл, Пауком из Коррозии Металла тоже. В итоге решил сказать, что у Розки уши, как у шимпанзе, и глаза не зелёные, а карие. Ну, они ведь и правда на карие больше походили, хотя в целом цвета были какого-то непонятного, не зелёного, не карего, не серого, а что-то среднее. Но Роза-то, конечно, считал, что он зеленоглазый. И что блондин. И что внешность у него скандинавская, а характер нордический. А уши, конечно, эльфийские и ни в коем случае не шимпанзиные. Ему в принципе нравилось жить во всех этих фэнтезийно-сказочных иллюзиях. — Ну и чё ты думаешь типа, я щас спорить буду? — Конечно. — Я, рыжий, с тобой спорить ваще не хочу, — звуки смешно смазывались и проглатывались из-за зажатой во рту сигареты. Роза выдохнул дым и сказал уже звонко и чётко. — Ты так-то, блин, кажешься полено поленом, сопля соплёй, а в итоге как упрёшься рогами своими, так тя хрен сдвинешь. — А это можно за слив считать? — привычно ухмыльнулся Шершень, по-кошачьи зажмурив один глаз. — А пиздюлей не хочешь? — И тебе меня не жалко, что ли? — вопрос прозвучал одновременно болезненно и дерзко. Шершень меланхолично уронил голову на грудь. Они шли довольно медленно, чтобы в таком положении не биться подбородком о подвески, которыми Шершень обвешался, как амулетами от сглаза. В последнее время происходило так много плохого, и он начал подозревать, что на него навели порчу. Хотя остатки разума всё ещё вещали, что порчу он навёл на себя сам. И имя ей — саморазрушение. — Мне и так уже нос сломали месяц назад. — Ну, во-первых, не сломали, а просто пизданули легонечко. Нежненько, я бы даже сказал. Во-вторых, за дело. А в-третьих, я тя хотел по жопе отшлёпать. Чё? Ты ж говорил, блин, что на тебя это благотворно действовало когда-то? Ну так вот… надо проверить, блин. — Роз, я с тобой садомазо заниматься не буду. Ну просто чтоб ты знал, — Шершень повторил излюбленную фразу Особы и даже весьма точно скопировал интонацию. Он в детстве когда-то пытался пародировать Ирландцева и его знаменитый монолог про «вчера было плохо, а сегодня ну очень хорошо», и это выходило жалко и жалостливо. — А я те предлагаю? Шершень, ты чё, блин, везде сексуальный подтекст видишь? — Розка выбросил бычок на рельсы и остановился, прислонившись к кованому ограждению на перроне. — Тебя, когда мамка целует, ты тоже это в каком-то эротическом ключе воспринимаешь? Шершень живо вспомнил мамино сюсюканье, совместил это с эротическим контекстом и ему стало плохо. — Фу, блин, Роз… меня щас стошнит. — Зная тебя, у тебя щас встанет, походу, блин. Шершень замер. Поднял вверх чёрные линзы и вперил взгляд в злорадно ухмыляющегося Розу. — Роз… это жёстко. Очень. — Жёстко мы с мамкой твоей в кино сходили. Так что ты, блин, теперь можешь меня батей называть. Ю ноу, Ясик? Шершень просто выпал из реальности. Это было не обидно, конечно, и он, в общем-то, любил аморальные шуточки, но Розка, сам того не желая, надавил на больное. Просто Шершень действительно часто представлял Розу со своей матерью, ещё со времён знакомства и неосторожно брошенной «секс-бомбы». По сути, это был удар ниже пояса, но Шершень отбросил все ненужные мысли и перетерпел. Опёрся одной рукой на ограждение сбоку от Розы и сказал голосом доминанта из порнофильмов: — Твоя мать меня тоже папочкой называла. На прошлой неделе, когда ты за сигами пошёл. И тут он почувствовал ощутимый звонкий шлепок по заднице и даже улетел вперёд, чуть не навернувшись о Розкины берцы. — Роз, блин! Ты же первый начал, — простонал Шершень, потирая пятую точку. Это вышло реально больно: у Розы рука тяжёлая была, сильная, прошедшая болтание на турничках, совхозную картошку, армейку, дедову гитару и уличные драки. Вместо ответа Роза улыбнулся и шлёпнул его по другой ягодице, но уже не так сильно. — Да блин, хули ты это делаешь?! — возмутился Шершень, отбежав на несколько шагов. Он бы утёк ещё дальше, но издалека кричать такие интимности было как минимум странно. — Про мою мать типа можно шутить, а про твою нет? Видимо, такая реакция от Розы последовала, потому что сам он просто ляпнул нереалистичную фигню, а Шершень на прошлой неделе и правда с тёть Таней один на один оставался. А Роза и правда за сигами уходил. И за молоком ещё. А Роза ведь — дурак — на полном серьёзе считал, что Шершня тянет на «постарше». — А я это, блин, не из-за матери, мне просто те пиздануть чёт захотелось и побольнее, — Роза обворожительно улыбался. Самой доброй и светлой на свете улыбкой. — Душевный порыв, ю ноу. — Ебать ты душевный. Роза и правда стал каким-то странным. Шершень поначалу думал, что сказывается годичный недотрах, но тут, по-видимому, было что-то другое, глубже. Это уже не про секс, а про любовь. Несчастную. А ещё про вину, раскаяние, вегетарианство и новую жизнь с чистого листа с новым цветом волос. Всё, кажется, началось с воспоминаний о Натахе, о других женщинах, и Роза поплыл. В один из вечеров стал считать своих половых партнёрш за всю жизнь и пытался вычислить, кого из них ненароком мог обрюхатить. Всё это немного походило на фельетоны Ирландцева или «Люди и манекены» Райкина, но было почему-то не смешно. И что за дурацкое, всё-таки, название — «Люди и манекены»? А ещё Шершню начинало казаться, что Розкины бывшие обитают повсюду. Потому что где бы они не оказывались проездом, Роза тут же заводил какую-то офигительную историю про очередную малыху, которая живёт поблизости и с которой у него что-то было. — Это чё, Выхино? О, блин, у меня тут бывшая живёт неподалёку. Они не планировали выходить со станции, но Шершня, как всегда, одолела морская болезнь и он сказал, что больше не может сигать по электричкам, пока не подышит воздушком. Полчаса хотя бы. — Катюха которая? — уточнил Шершень. — Не, Танюха. Он заметил странную закономерность: у всех Розкиных тёлок имя имело ласковую форму на «-ха». — Танюха? Мамка твоя? — Я те ща ещё всыплю, нахрен. Ты думаешь, блин, моя маман — единственная в мире Танюха типа? — Роза оглядел серые многоэтажки самого обыкновенного спального района и набрал полную грудь воздуха. — Здесь Танюха Звездунова живёт. У меня с ней в техникуме был… роман непродолжительный. Но тогда у неё ваще другая фамилия была, ю ноу, она просто замуж вышла. — В гости хочешь зайти? — Хочу, блин. Но не пойду. У неё мужик такой придурошный, ю ноу. И маман пиздец со странностями. И ребёнок у них, блин, Андрюсик. Я вот думаю теперь, можт он мой, блин? Так-то ваще всё сходится… — Розка резко развернулся и двинул в обратную сторону, снимая очки и растирая глаза. — Ну нахер в гости, правда. Тип старое поминать, в чужую семью вторгаться, ю ноу. Самого себя в жопу ебать своими же косяками, блять… А у них, сука, квартира тридцать три квадратных метра. — У нас с тобой столько же, — зачем-то сказал Шершень. — Ну мы-то с тобой вдвоём живём, а они впятером, нахрен. Есть разница? Два мужика без комплексов и три поколения разнополых людын, блин. — У меня е-есть комплексы, — неуверенно протянул Шершень. По правде говоря, насчёт этого он не был уверен, просто ему хотелось, чтобы Роза его пожалел. — У тя, Шершняга, тока один комплекс — Эдипов. А на всё остальное те насрать, по-моему. Те хоть голышом по дому расхаживать, хоть из окна поссать — ваще ноу проблем. И чего всё-таки Роза на него так взъелся? Шершень уже помышлял купить новую тетрадь и записывать туда Розкины обзывательства. Розка в последнее время страшно креативил в этом плане. Нет, правда, если бы Шершень не был пофигистом и флегматором стоеросовым, а был бы ходячим торнадо, как Готфрейнд, Розе уже можно было смело заказывать гроб у Особы. Шершень подумал немного и спросил об этом Розу. Обо всём об этом. — Отыгрываюсь я на тебе, рыжий, походу. — За что? — За всё, блять! Заебало всё. Мне всё ещё, знаешь, чё покоя не даёт? Мне, блин… Шершень его уже не слышал, да ему и не особо-то было интересно в десятый раз слушать, как Розе осточертело просыпаться с ним в одной койке, как Розе хочется по бабам, как Роза переживает за ту отсталую девочку с глазами как у Нефертити. Он замер и мог смотреть только в одну точку. Большое, чёрное, похожее на растаявшую шоколадку пятно. Оно стояло возле входа на станцию в полосатой шапке, импортном спорткостюме и белых кедах. Большие жилистые руки теребили билет, а глаза с белоснежными белками вылупились, как будто сейчас лопнут — это было капец красиво, настоящий эстетический оргазм. Он ведь до этого никогда не видел негров вживую. Роза случайно врезался в спину, потому что затормозил Шершень совершенно неожиданно. — У-у-у, рыжий! Чё, эротическую фантазию свою встретил? Знакомиться пойдёшь? Шершень смог выдавить только тихое: — Роз, иди нахуй, — но взгляда от негра не отводил. Хотел сказать: «Смотри, какой он здоровый. Пиздец. У него, наверное, член просто конский. Он даже в мою дырку не пролезет. Ну, ту, которая в сердце», — но решил, что это слишком. Роза опять будет говорить, что у него не все дома или вообще назовёт ебучим мужеложцем. — Те переводчик нужен? Или сам как-нить справишься? — Роз… — Шершень сглотнул, — я к нему не пойду. — Хошь, я к нему подойду? Я ему, короче, скажу, что ты у нас… музыкант, мультиинструменталист, композитор, великий русский поэт… писатель ещё, блин, с некоторых пор. Скандальный, причём. — Роза водрузил руки ему на плечи и стал легонечко разминать, как в боксе перед боем. — Короче, распишу, блин, всё в таких подробностях, что он просто, блин, не сможет отказать те в услуге. Ну, знаешь, типа, не каждый день таких талантов имеешь. Да ещё куда, блин, — в сердце! А ты к нему такой подойдёшь и скажешь: да-да… это я — Яшенька. Ю ноу, блин, как говорится. — Роз… заткнись…. п-пожалуйста. Закружилась голова и стало самую малость мутить. Шершень схватился за сердце, как будто реально пытаясь оценить масштабы дыры. Она вроде как стала больше, как у гулящей пятидесятилетней шаболды. У такой, наверное, только анал клянчить или вдовоём с кем-нибудь. Но он-то парень не привередливый, и запросы у него скромные, ему и такая сгодилась бы. — Роз… а сколько у тебя сантиметров? В ди… диаметре? Вообще-то у Розы там всё было не особо внушительно, но темперамент, как говорится, хоть куда. А вообще нужно было знать точно. — Ты о чём ваще, рыжий? — Ты понял. — Не-е, рыжий. Я нихера не понял, иф би анестли. Шершень подумал: ну и ладно, всё равно дома штангенциркуль есть. Роза уверенной походкой направился к цели, и Шершень даже не успел ухватить его за рукав или заорать благим «ультиматом». Роза уж вертелся вокруг негра, спрашивая что-то на пэтэушном английском. Шершень расслышал только «хай», «соу» и «смоук». В ответ негр сказал на чистом русском: — Чё? — А, блин, мужик, ты по-русски шпаришь… У тя закурить есть? — Роза жестом подозвал неуверенно топчущегося на месте Шершня. — Шершняга, иди сюда, блин, чё ты там!.. Шершень подошёл так медленно, как будто его пригласили прогуляться на эшафот, и спрятал за спину руки с накрашенными ногтями. — Я вообще-то за ЗОЖ, — деловито сказал негр всё на таком же абсолютно природном естественном русском даже без следа акцента. Шершень уже начал думать, что это на самом деле какой-то обычный белолицый русский мужик, а негра просто нарисовало его болезненное воображение. Только в таком случается у Розы, выходит, тоже крыша поехала. У них вообще крыша, походу, одна на двоих, и когда в одной части протекает, гнить она начинает вся и полностью. — Я, короче, Ромаха, — представился Роза, протягивая руку. — А это мой подельник — Яша Рогозов. Ты не смотри, что он с виду такой агрессивный, он у нас ваще милаха. Примерный семьянин, стопроцентный славянин, ю ноу. Негр подозрительно посмотрел на звезду Давида на Шершневой груди. Шершень вскинул руку в приветственном жесте и безэмоционально проскрипел: — Шалом. В последнее время у него появился лютый бзик на возвращение к корням. Он решил, что будет соблюдать кашрут, и даже подумывал сделать обрезание. Это мало походило на реальный иудаизм, зато подозрительно напоминало Розкин угар по индийской культуре или эпохе викингов. И самое ироничное, что Роза как-то два этих угара совмещал и выдавал порой такие перформансы, что тут уже Шершню хотелось спросить «чё у тебя в башке творится?». — Я Миша, — сказал негр. — Ты из Намибии? — почему-то Роза задал именно такой вопрос. Это было, как минимум, бестактно. А как максимум, смешно. — Я из Воронежа! — резко ответил негр, как будто у него каждый встречный-поперечный про эту долбаную Намибию спрашивает. — А родился где? В Намибии? — В Воронеже! Я — русский, не видно, что ли?! У меня папа — рабочий, и мама — колхозница. Шершень подумал, что сейчас Роза допрыгается и ему хорошенько треснут. Прямо по башке, прямо вот этим вот здоровым чёрным кулачищем истинного воронежца. Подумал и решил, что не будет особо переживать по такому случаю. — Да ладно, понял я, понял, — замахал руками Роза. — Не кипятись, блин, Мих. Как те Москва, кстати? — Дыра, — пафосно сказал Миха. — Да Воронеж по сравнению с Москвой просто рай на земле, знаешь. — Не, ну ты чё, блин? Москва ж это ж… третий мир… в смысле Рим. Так ещё этот сказал… актёр Черкасов. Шершень решил, что Роза очень фиговый пикапер, и тем удивительнее — как ему удалось переебать половину Московской области. Загадка дыры какая-то. Только не дыры, а наоборот. — А мы вот, блин, с приятелем в цирке работаем. Он клоуном, а я укротителем, ю ноу. — Тигров? — небрежно спросил Миха. — Не, котов. Рыжих. Куклачёв типа, ю ноу. — А у меня мать Куклачёва любит, — сказал Миха. — Меня вот тоже матери любят, — сказал Роза, положив руку на плечо Шершня. — А Яшка у нас, блин, ещё и сочинительством увлёкся в последнее время. Крестьянский писатель-среднячок из группы «Стальное вымя», нахрен. Про коровок, там, пишет, про… секс на сеновале, блин, под Есенина, — на этих словах Роза стал прыскать смехом, бесцеремонно руша атмосферу тотального абсурда на серьёзных щах. — Короче, такая въевшаяся в подкорку идиллия русской провинции, ю ноу. Миха как-то неопределенно покачал головой: — Не, ребят, вы к нам, к славянорусам, не примазывайтесь. Я ж вижу, что вы… ты — татарин, — сказал он Розе, а потом посмотрел на Шершня, — а ты вообще жидорептилоид. Я по глазам вижу. Мне давно говорили, что они среди нас ходят. Шершень закрыл стёкла чёрными линзами, и это было зря, потому что Миха, кажется, ещё больше убедился в своей правоте. Посмотрел на время и махнул рукой: — Короче, бывайте, мужики, у меня электричка. Он ушёл, и Шершень только теперь заметил, что на руке у него была нашивка со странным солярным знаком, напоминающим не то индийские узоры, не то чёрное солнце аненербе. — Кажется, кто-то пересмотрел «Загадку дыры», — тихо прокомментировал Роза. — Слышь, рыжий, я теперь тебя буду жидорептилоидом называть. Шершень снова поднял линзы и посмотрел на Розу таким взглядом, что, если бы он и правда был жидорептилоидом, от Розы осталась бы только радиоактивная кучка пепла. — Роз… тикай з городу. Тоби пизда. Роза понял его совершенно правильно и дал дёру. Шершень замешкался с гитарой и не смог его догнать. Да он бы и не догнал, наверное, потому что Роза бегал быстрее. Сказывался солидный опыт мелких хулиганств, сокрытия от отбитой гопоты и доёбистых катамарановских ментов. Пока Шершень лавировал меж столпившихся на перроне пассажиров, Роза уже залетел в электричку. Шершень реально не понял, на кой. У них даже не было билетов. Стало обидно почти до слёз и он подумал: «А вот если я сейчас не успею? Вот если я не успею, чё ты будешь делать, а, Роз? Уедешь?» Мысль пришла вовсе не запоздало, а вполне вовремя — Шершень затормозил прямо возле линии посадки и с видом «ну и пиздуй! заболею, умру, будешь знать» остался стоять на перроне. Электричка отъехала и он готов был разрыдаться, как отличница, которая в первый раз получила двойку. Ощущения такие, будто потерял часть себя. Остался без руки или без носа. Вообще без лица. Это были странные, почти забытые чувства, вроде тех, когда мать уехала в Ленинград, — кажется, по щеке даже потекло горячее, только он понять не мог, слеза это или из-под колёс что-то вылетело и зафиндилило в лицо. Нет, очень вряд ли слеза: он даже на дедушкиных похоронах не плакал, неужто от такой фигни стал бы реветь? Шершень хотел достать сигареты и понял, что они остались у Розы. Досадно хлопнул по карманам и вдруг услышал на ухо громкое и с придыханием «Бу!». — Добрый вечер, я диспетчер, блин, Шершняга! Ты думал, я реально уёбн зе битте, что ли? Ты уж удод конкретный, блин, ща под поезд тут свалишься какой-нить. Шершень хотел ударить Розу в солнечное сплетение. Очень сильно. Но вместо этого просунул руки ему в подмышки и обхватил за туловище так крепко, что с громким присвистом у Розы из лёгких вышел весь воздух. Шершень бы заобнимал его до смерти и переломал в объятиях все рёбра, как той странной девочке из собственных ебанутых снов, а следом убился сам, и это было бы красиво, почти как у Шекспира. Шершень знал, что у Шекспира красиво, хотя никогда его не читал. И даже на спектаклях не был. И желания сходить не возникало ни разу. Он вспоминал какой-то тягомотный фильм со Смоктуновским и его начинало клонить в сон, хотя вся эта чёрно-белая эстетика и хрупкая блондиночка, закованная в платье, напоминающее орудие пытки… красиво. — Слышь, рыжий, задавишь нахрен. Отпусти, блин… — Нет.

***

Электричка опустела. Вагонные лампы инфернально мигали, как в лубочных голливудских ужастиках, которые у них дома хранились в виде кассетных стопок. Розка любил всю эту дичь, а Шершню было вообще пофигу, что смотреть. Главное, чтоб не эти опостылевшие «Слёзы сентября». Шершень был никакой. Чувствовал себя раздавленным тараканом и, что там Роза заливал про Кафку, не слушал даже краем уха. Он ведь совсем не ожидал встретить мужчину-в-шляпе. Шершень уже было подумал, что это очередной сон, а учитывая то, чем обычно заканчиваются сюжеты его тошнотворных кошмаров, — ожидал порнушную экранизацию детской дразнилки — «рыжий-рыжий, конопатый трахнул дедушку лопатой». Дедушка, впрочем, был не его, хотя Шершень уже ничему бы не удивился. Шершень просто сидел на скамейке возле станции и отбивал ритм по пластиковому ведру. Роза сидел на той же скамейке, только на спинке и, насилуя глухие от долгого бессменного пользования гитарные струны, пел приевшуюся уже до оскомины песню про улыбку и дружбу, где, на самом-то деле, ничего и не было про улыбку и дружбу, а только про гандоны в облёванном вагоне. Мужчина-в-шляпе подошёл тихо, робко и медленно. Хотя, кажется, до этого стремительно и суетливо тёк в толпе несущихся на заработки в Москву катамарановцев. Шершень вспомнил, что в Москве вроде бы были какие-то беспорядки, танки и чуть ли не военное положение. Кажется, Розка тогда на Левальяныча ездил… Шершень уже начал сомневаться, а на Левальяныча ли? Он перестал играть, когда услышал хлопки. Снисходительные и ироничные. Ему так показалось. «Ну неплохо-неплохо, — сказал мужчина-в-шляпе. — Вижу, с ритмом ты всё-таки подружился». А потом ещё: «Я ж тебя не узнал даже. Ну что? Как карьера, коллега?» — это добило. Хотя и не сломало. Сломал разговор про мёртвого деда и неоправдавшиеся надежды, сожаления по поводу отчисления из Даргомыжки и… воспоминания. Что-то про чаепитие после концерта в тульской филармонии, старпёрские шуточки Дядьсэма про халтурки сорванным стариковским голосом, махач «народники против академистов» на заднем дворе корпуса, первая любовь, робкая и невинно-детская почти эротика за сценой в малом концертном зале. Пустом. Они репетировали Санчуринку. Чувства были обозначены ясно и отнюдь не двусмысленно, но так и остались невысказанными. Шершня хватило только на «я тебя это… того». Шершня хватило только на скрипучее и тихое «здрасьте, Семён Палыч», а потом к горлу подкатила тошнота. — Эй, рыжий… скока пальцев показываю? Шершнева голова лежала у Розы на плече. Они ехали в электричке. Роза выставил вперёд руку. Шершень ясно и чётко видел каждый палец, но сосчитать не смог. — Че-… четырнадцать? Он просто назвал первое пришедшее на ум число и даже не знал, что оно обозначает. Возможно, это было как-то связано с Розой. Шершень всё ещё помнил разговор про первый секс и до сих пор считал, что это пиздец. Впрочем, Роза всегда был отбитым на голову иррациональным придурком, хоть и производил порой впечатление рассудительного человека, который не побежит гулять по крышам. Вот только пока один придурок будет зависать на крыше и давать по вене, Розка в этот момент поклянётся на крови с какими-нибудь мудачьём и на пьяную голову пообещает жениться какому-то деду. — У-у-у, рыжий! Ну всё, блин, приехали. — Ч-чё, уже? — Шершень глянул в окно. Там было темно и ни черта не видно. Розе, видимо, просто захотелось наебать его, и это было довольно жестоко: домой Шершень очень хотел. Только не в Катамарановск, а в Самарканд. — Ёбта… Тебя чё, реально так эта история с преподом твоим коротнула, что ли? — Хер знает, Роз. Роза убрал волосы с его лица и положил руку ему на шею. — Интересно, блин… — мотнул головой и цокнул языком. — Закончится это херня когда-нить, не? В ответ нужно было сказать: «Знаешь чё, Роз… давай под поезд ляжем, а?» — но Шершень промолчал и ткнулся носом в холодную Розину шею. В вагоне не было ни души, и Роза шепнул, чуть склонив голову к Шершневу лицу: — Слышь, рыжий, давай подрочим. Помираю от похоти, слышь… — Чё, здесь, что ли? — Шершень даже оглядываться не стал: настолько было лень. — Ага. Быренько, ю ноу. Роза уже по-хозяйски растёгивал чужой ремень. Глаза у него горели энтузиазмом, как лампочки на новогодней гирлянде. А Шершень думал, как так ненавязчиво намекнуть, что он-то, в отличие от Розы, сексом занимается каждую ночь и уже сыт по горло всеми этими бесплатными киносеансами запрещённого видео. — Н-не, Роз. Я не хочу. — Серьёзно, что ли? — Розка аж глаза вылупил. — Ты? Не хочешь?! — отвернулся и задумчиво уставился в одну точку. — Офигеть просто. Ну ладно. Шершень даже не был уверен, что ещё способен нормально возбуждаться без допинга. Вроде молодой организм, а хоть сейчас в импотенты записывайся и на приём в первую городскую, а ещё лучше — к частнику какому-нибудь, только тогда придётся ещё брать кредит, чтоб бабки найти. Нет, проще уж опять дорожку жахнуть и никаких проблем. — Прости, Роз. — Ты нахера за это извиняешься-то, блин? Лучше б за скотство своё извинился, Дюдюка Барбидонская. — А я не за это… Р-роз… прости пожалуйста… — Шершень придвинулся так близко, как только смог, хотя ближе было уже некуда. Ещё немного и он стал бы робко целовать Розу в щёку и висок, вроде как мать его самого целовала, но испугался, что Роза может понять это как-то не так. — Только не вспоминай, за что, л-ладно? Роза скосил на него взгляд и посмотрел очень настороженно, хотя и легонечко улыбнулся краем губ. — Шершень… можт штаны застегнёшь, а? — Бля, Роз… сам расстегнул, а теперь… а-а, ладно. До дома добрались еле-еле. У Шершня была уже недельная депривация сна, но он чувствовал себя удивительно хорошо, когда не спал или спал очень мало. Лучше, чем анабиоз. Хотя постоянно думал, что неровен час свалится под ближайший куст. Вообще-то это забавно и немножко весело, когда жизнь перестаёт делиться на сутки и наступает бесконечное и безначальное всегда — непрерывная лента событий, вроде видеоплёнки в кассетах, которую по приколу наматывать на карандаш, а потом получать по макушке от Розы. Шершень стащил ботинки и поразился, насколько уже разошёлся его многострадальный носок. Дыра такая, что хоть еби. Однажды Роза пошутил насчёт его озабоченности и это было смешно и обидно одновременно. Шершень рассказал, что однажды ему приснилось, как из кровати вылезает демоническая голова, корчит дикие рожи и играет бровями, а Роза усмехнулся: «Дай угадаю, ты её первым делом про минет спросил». Носок казался жалким, истоптанным и побитым жизнью ребёнком-стариком. Возможно, у него была даже умственная отсталость или эпилепсия на фоне алкоголизма. Шершня странным образом тянуло к нему, потому что тот явился воплощением сразу всех его эротических мечт, будучи одновременно и чёрным, и распутным матершинником и калечной малыхой. Он не знал, почему носок был с ним так нежен, ведь они даже не любили друг друга, а просто трахались. Шершень старался быть ласковым и ответственным. Хотел, чтобы у носка в жизни всё было хорошо: чтоб его перестали бить, насиловать, наёбывать и издеваться, и корил себя за то, что сам поступал с ним точно так же. — Т-… тебе… нравится? Носок неопределенно покачал головой. Шершень бегал по комнате, валялся на диване и долго пытался отыскать у носка клитор. А потом оказалось, что у носка его нет. Что носок — вообще не малыха, а малых. — Это чё п-получается?.. — вслух, чуть ли не рыдая, простонал Шершень. — Я чё теперь, педик? — Ну, получается так, — ответил носок и зевнул. — Давай спать, а? Когда Шершень проснулся, его пробило на дикий хохот. Роза прилетел с кухни (настолько сильно Шершень гоготал) и сразу стал беспокоиться, мол, всё ли в порядке. Ну как беспокоиться, изощряться в краснословии в своей привычной манере: — Чё ты ржёшь-то, блин, коняка? К тебе в башку инопланетяне не заползли, не? А то я уже пугаться начинаю, нахрен, твоих этих… аффектов припадочных. Просмеявшись, Шершень вытер мокрые глаза и посмотрел в окно. Рассвет только-только пробивался. В мире, в комнате, в душе было темно. И тепло почему-то. Наверное, потому что отопление подаётся на весь дом, а не для каждой отдельной квартиры исправных плательщиков по коммуналке. — А чё ты, Роз… встал-то в такую срань? В смысле, рань. — Не спится мне, блин. Чё-то. Иди, короче, чай пить, там печенье подъехало. Шершень подумал, когда это оно успело подъехать, вроде они вчера вернулись совсем поздно и все ларьки были закрыты. Значит Роза купил когда-то давно и заныкал, как всегда. Роза-то в курсе, что Шершень иногда не глядя сметает всю еду — и правда из тех людей, кто может неделю не есть, а потом с голодухи за раз сожрать полхолодильника. Вместе с просрочкой, дверцей и железными полками. Шершень хотел записать сон для потомков и зарылся в стол. Вообще в последние дни он не думал, что у него когда-нибудь появятся потомки, потому что времени отмерял себе всё меньше и меньше. На данный момент его церебральные инопланетяне после долгих и ожесточённых дискуссий сошлись на рубеже в двадцать два. И, наверное, это был не самый плохой вариант. Хуже — не дожить до ближайшей Хануки и не успеть поздравить маму: она ж обидится. А самый дерьмовый — жить вечно. Он отрыл мамин и папин свадебный альбом, но решил, что поглазеет потом. Когда-то в детстве Яшка засматривал эти фотки до дыр, потому что родители там были… такие красивые. А ещё счастливые. А ещё вместе. В самом низу ящика валялась тетрадь. Шершень напрасно понадеялся, что чистая. Он даже не обратил внимания, что за текст там был написан косым и мелким Розкиным почерком, просто увидел в конце несколько чистых листов и выдрал. Неосторожно. Так, что чуть не распидарасил ко всем чертям всю тетрадь. Листы полетели на пол. Роза возник из ниоткуда и сконфуженно наблюдал сверху за жалкими потугами Шершня собрать всё как было. — Блин, прости, Роз… Я это… ща… — В попытках определить порядок выпавших страниц Шершень повнимательнее вгляделся в текст. Зря он это сделал. — Это чё за говно? — Слышь! Сам ты говно, блин, а я тут душу изливал. Тетрадь на базу, кстати. Шершень, на базу, блин! Перед тем, как у него из рук сцапали мятую тетрадь, Шершень успел прочитать что-то вроде заглавия, начертанное почему-то на полях красной ручкой: «О том, как розе срезали шипы и ломали крылья». «Роза» с маленькой буквы. Шершень не знал, чего ему больше хочется — смеяться или плакать. Просто это до боли походило на название очередной серии «Слёз сентября» или перевод какой-нибудь индийской песни, а не сочинение взрослого усатого мужика под тридцатник. — Роз, ты чё, в графоманию подался? — А чё, типа, тебе каста, а мне баста? — Не, просто название, знаешь… ну, такое ощущение, что это моя сестра написала, блин, — откровенно сказал Шершень. Ляпнул не подумавши, но решил, что ложь во благо здесь будет неуместна. Вдруг Розка в издательство побежит, а его там обсмеют конкретно за такую безвкусицу. — А чё ты понимаешь-то, блин, в тайтлах? — огрызнулся Розка. — У тя, я смотрю, с твоим интро креатив так и плещет из всех щелей. А чё не демо или там… трек номер один? — Это постмодерн. — Постмодерн? Ты хоть знаешь, чё это такое, блин? Шершень, конечно, не знал, но слово было ёмким и красивым. А главное — умным. Его, наверное, нужно произносить, пафосно поправляя очки, тогда точно за интеллектуала сойдёшь. На такое, наверное, даже Особа клюнет. Может Франкенштейн её и соблазнил таким макаром, кто знает. — Там чё, стихи, Роз? — Какие стихи, Шершняга? Я не поэт, а птухин пидор, ю ноу. Форель разбивает лёд, нахрен. Мечтал стать Маяковским, а стал Кузминым. Шершень едва ли что-то понял и затряс головой. Ему, кажется, давно пора было обкорнаться сантиметров на пять, чтобы максимально не походить на Розу. — В душе не ебу, кто это. — Прикинь, рыжий, я знаю. Если б ты ебал, я б при тебе такое не в жисть не ляпнул, блин. — Роза безжалостно сложил тетрадь пополам и сунул за кромку трусов. И по этому жесту Шершень понял, что почитать ему не дадут. Ну и ладно, ну и не очень-то хотелось. — Шершняга, у меня вопрос. Ты свой роман-эпопею продолжать будешь? — Зачем? Он закончен, Роз. — Да? Тогда следующий вопрос, блин. Ты когда Гальку не пошёл провожать, это ничем не закончилось? А происхождение доси ебабельной так и не открылось, как я понимаю, да? Шершень вообще не понял, к чему его с этим пытать. Ну неужели Розе не насрать, ну в самом деле. — Ну. Типа. — Это чё, ружья Шершанского? Знаешь, вот есть Чеховское ружьё, блин, которое типа висит на стене и в конце выстрелит, а у тя, блин, ружьё Шершанского, которое висит, но, сука, не выстрелит. Роза как-то странно улыбался. Эту улыбку нельзя было назвать неискренней, но она совершенно точно была вымученной. Шершень хотел сказать, что Роза ассоциируется у него с форелью или с селёдкой, завёрнутой в старую газетку. Вообще-то, он догадывался, почему так. Он ещё помнил, что обозначает рыба в качестве религиозного символа. Но Шершень передумал так говорить. Просто передумал по неясной совершенно причине. — Ну да, ну и чё? — А то шо, блин, каждый элемент повествования должен быть необходим, ю ноу. Это тип правило такое. Шершень почесал нос, пожал плечами и с равнодушной улыбкой сказал: — Мне похуй, я панк.