Люди и манекены

Анька заявляется под Новый год. Роза снимает квартиру в новостройке недалеко от работы. Не той, которой решил посвятить жизнь, а той, где ему деньги платят (сто рублей в месяц выходит — нормально так, жить можно). Роза бы бросил её нафиг, но присесть за тунеядство всё ещё не хочется. Работу бы бросил — не Аньку. С Анькой они этот трюк провернули ещё очень давно. С ней дружить — лафа, а вот встречаться… При всей своей бестолковости и любви искать приключения на пятую точку, её выходок заправской авантюристки и манер сочинской ярморочницы Роза не выдерживал. Даже он. Что уж говорить про других, куда более спокойных мужиков без шила в одном месте. Вполне в духе Аньки было покурить возле некрополя у Кремлёвской стены, словив парочку осуждающих взглядов солдат Кремлёвского полка, проехаться автостопом от Сочи до Москвы или загреметь в катамарановское КПЗ, насторожив местного участкового эксцентричным нарядом в тёмное время суток. Роза, конечно, и сам делал всё выше перечисленное (замените эксцентричный наряд на другой, не менее эксцентричный, добавьте разбитую губу, синяк под глазом и бутылку какой-то пали, а… а на дворе сухой закон вообще-то! на минуточку), но одно дело, когда это вытворяет конченый раздолбай, которого не жалко, а с другой малыха. Хрупкая там, с грудью и всем остальным, что обычно у малых бывает. За неё ж сердце кровью обливается. А у Розы аритмия и эмпатия повышенная до такой степени, что это уже походит на что-то откровенно нездоровое. Роза встречает её с электрички и помогает дотащить до такси здоровенные клетчатые сумки с непойми чем. Долго и быстро трындит про свои дела. Возмущения и взмахи патлами складываются в красивый эмоциональный рассказ о замкнутом круге. Роза хочет уйти с работы, но чтобы не загреметь по статье, нужно подписаться на лейбл, а чтобы подписаться на лейбл, нужен хотя бы черновик для «норма-а-ального», выражаясь языком Борянус-зубоскалюс, альбома, а чтобы сотворить «норма-а-альный» альбом, нужно свободное время и отсутствие навязчивых помех в виде восьмичасового рабочего дня. Роза уже не знает, кого эта ситуация бесит больше: его или Борю. Боря намеревается исполнить ему фиктивную занятость, а Роза надеется, что за неё не придётся расплачиваться, как в прошлый раз. «Эй, ты чё, Романчик, всё по любви было! Забыл?» — «Ага, блин, забудешь такое». За такси Анька платит сама, а он думает, как она это всё по Москве волокла. Так-то Анька конечно кобылка под метр восемьдесят, но руки у неё такие тонюсенькие, что можно обхватить ладонью и сомкнуть пальцы. Хотя поесть она всегда любила и настолько, что её обычный перекус больше походил на комплексный обед шахтёра после тяжёлой смены. И, как правило, это всё откладывалось на бёдрах, которые у неё против узеньких плеч были просто обалденно широкие. — Ну ты Штирлиц, конечно, — говорит Анька, внимательно высматривая что-то в окне. — Как ты без телефона живёшь? Мне пришлось твоей маме названивать, она в очередной раз напомнила, шо я наглая девица. Роза ловит себя на мысли, что уже соскучился по Анькиному лёгкому украинскому акценту. — А ты чё, не такая, что ли? — Да, такая. Но, знаешь, всё равно обидно. Роза зачем-то спрашивает: — Ну чё, блин, нашла себе кого-нить? — Ой! А почему я должна себе непременно кого-то найти?! — Ну ты, блин, сама сказала: найду себе другого еблана, ю ноу. Ну вот я и спрашиваю, нашла? Анька смеётся, опуская стекло («А шо так душно-то, я не пойму! Шо он так топит?»), барабанит нарощенными ногтями по колену. Обычно за словом в карман не лезет, но тут думает, выгибает брови и двигает губами, всё больше напоминая не то мима, не то маленького грызуна. — Знаешь шо, Роза-мимоза… вот такие как ты ебланы — они один на миллион. Фиг я где такого ще найду, ага. На девятый этаж приходится подниматься по лестнице, волоча тяжёлые сумки. После того, как Роза случайно роняет фразу про тётю Веру из Мариуполя, Анька начинает перечислять всех своих родственников в Приазовье. — …Светка, жена дядь Мити, ну которая ещё в сберкассе работала, и их грабанули тогда третьего сентября, я тебе про неё рассказывала… В общем, Светка… ну, они с дядь Митей… Короче, сдавали домик в Мариуполе, триста метров от моря. Ну и шо ты думаешь? Третьего сентября этого года их снова ограбёжили! Вынесли телек и тапочки. А знаешь хто? Пэнсионэры! Серьёзно, постояльцы ихние. А, погодь… Ха-ха, это не в Мариуполе, это в Бердянске было! Точняк, Светка-то сама из Бердянска, а дядь Митя из Донецка. Он моей маме, получается, двоюродный брат по линии отца её отца. Деда Гриши, короче. Ты его тоже знаешь. Я рассказывала, как он однажды на водных лыжах прокатился и копчик сломал? В пролёте седьмого этажа Роза всерьёз думает, что сдохнет. —…вот поэтому я и говорю: мамо, ездий ты вже в санаторий, эти все поездочки дикарём приведут тебя однажды туда, где в своё время побывала покойная баба Надя. В инфекционку! Думали, шо ротавирусная, а она просто траванулась чем-то. Роза думает: а у Аньки все родственники такие же сумасшедшие сорвиголовы, как она, или Анька старательно отсеивает самые ебанутые истории, чтобы собеседник не заскучал? На девятом этаже у него уже не хватает сил спросить, отчего же всё-таки преставилась баба Надя, хотя ему искренне интересно. Он гремит ключами и измождённо толкает дверь плечом, проклиная ту гадину, которая сломала лифт. Не исключено, что это был Катамаранов, которого на днях вызывали чинить пробки в подъезде. Почему-то именно его. Наверное, потому что оплату он принимает натурпродуктом и можно сильно не раскошеливаться. — Шершняга, ты здесь? — орёт Роза в даль коридора. В ответ прилетает какой-то невнятный бубнёж типа «уму». Яшка потянул ногу неделю назад и теперь благополучно и с чистой совестью косит от учёбы, прикрываясь больничным листом и оправдываясь тем, что с больной ногой очень тяжело добираться до училища. Что, впрочем, не мешает ему каждый божий день доходить до Розиного дома, что ещё на километр дальше, и подниматься на девятый этаж. — Господи, я как не приеду, у тебя всё время какие-то насекомые зависают, — ворчит Анька, скидывая сапоги. — Опарыши, шершни какие-то. — Это Яшенька, блин, дружок мой. Тако-ой, блин, уникум, ты б знала! На пяти инструментах лабает — талантище, я те кричу. Анька смотрит как-то странно. Роза припоминает телефонный разговор двухмесячной давности. Ему хотелось выговориться, и он позвонил Аньке, даже не надеясь, что она не переехала. Зря он это сделал. — Ну я смотрю, ты не расклеиваешься. Роза молчит и переводит тему. — Давай это, потише, там школяр с сольфеджией мается. — А, ну я слышу. Роза смеётся. Из комнаты доносится навязчивая электронная мелодия игровой консоли и тихое «ты-дыщ, ты-дыщ, ты-дыщ». Роза уже начинает проклинать эту долбаную приставку, потому что с тех пор, как Яшка её притащил, у них не клеится ни одна репа. Они садятся рубануть в «танчики» и зависают часа на два, а потом уже хочется жрать, спать, срать, что угодно, но только не репетировать. А потом Яшка говорит: «Роз, мне это, пора, а то мне дед пуримшпиль устроит». А Роза в ответ: «Ну дай бог, шоб не Холокост. Но завтра я, блин, отыграюсь, понял?» Анька с Яшкой знакомятся довольно странно: — Ш-Шершень, — говорит Яшка, быстро скидывая очки и слегка заикаясь. Роза давно заметил эту его особенность, которая имеет свойство проявляться в незнакомой компании. Особенно в компании девушек. — Аня, — говорит Анька, протягивая руку. — Нюра, — почему-то называет её Яшка. — Аня. Ага? — Ага. Н-нюра. Это вполне можно принять за издевательство, если бы не безобидное Яшкино лицо и невинное хлопанье голубенькими глазками грустного маленького телёнка. Анька скептически улыбается и машет рукой. — Ой, да фиг с тобой, Нюра так Нюра. А шо, пожрать у вас есть? Я сегодня целый день голодная. — Да ла-адно, блин, и чё, даже нигде ничё не перехватила? Бедная ты моя голодная девчулечка. — Роза делает попытку встать с дивана, но поскольку Яшкины лопатки лежат у него на коленях, попытка оказывается провальной. — Шершняг, блин, дай я встану. Яшка подозрительно косо лыбится и отрицательно мотает головой, только сильнее вжимаясь лопатками в Розины колени. — Ну, считай, ничего. Пять сосисек, два пирожка с картохой, — перечисляет Анька, — чайку раза три попила, потом… шо ещё потом? Жамками меня угостили, яблок я на развале купила, какой-то дед залётный этими… эклерами накормил в буфэте. А, ещё бутербродов парочку, тройку… пять, кажется. Но это разве еда? — Да действительно, блин. Как ты ещё на ногах-то держишься, бедняжка, в обморок не падаешь? Я, блин, в шоке. Анька фыркает и уходит на кухню («Господи, шо ты издеваешься? Я просто хочу пожрать, как белый человек!»). Яшка провожает её внимательным взглядом, потом смотрит на Розу и цокает языком. — Чё, блин? — Это твоя бывшая? — Да, блин. — Тохес зачётный. Роза шипит и отвешивает ему лёгкий щелбан. Иногда Яшку несёт и он начинает говорить даже не на смеси местечковых диалектов, а на собственном окисленном волапюке, так что не разобрать даже опытному декриптологу, но тут всё очевидно донельзя. — Рыжий, блин, молчи, а то по тохесу получишь. — Э-это типа комплимент. — Ага, ты смотри ей в лицо не скажи. Я ваще знаю, какие ты комплименты обычно отвешиваешь, я наслушался, ю ноу. Что я, нахрен, дрыщара смазливый, что у меня ручища волосатые и глаза серо-буро-малиновые. Просто, блин, такой кавалер галантный, я не могу. — Ну, был бы ты девушкой, я б тебе так не сказал. Ну там, про руки волосатые. Даже если бы они реально прям волосатые были. Иногда Роза жалеет, что он не девушка. А потом вспоминает, как пьяные кобели возле казино в «Фортуне» пялились на Аньку, и думает, что сорвал куш, родившись мужчиной. Анька долго втыкает в пустой холодильник — «Ну понятно теперь, шо ты так исхудал. Ты хоть шо-то ешь вообще, а?» — и говорит, что «вы как хочите, а я пойду кушать в кафе». Перетряхивает свои сумки, перечисляя вещевое содержимое: колготки из Прибалтики, чехословацкая бижутерия и много-много… — Белорусский трикотаж, — говорит она, запуляя Розе в лицо полосатыми семейниками. — Дарю. — А те, блин, нахрена вот это вот всё? — Продавать. — Аа, это ты типа в спекулянтки подалась? — Ну типа того. Роза, конечно, не возмущается и не читает морали, просто говорит, что лучше бы она ему о своих планах не рассказывала. Потому что если Анька что-то решила, её не остановит ни бульдозер, ни статья уголовного кодекса А Роза… Роза будет мучиться и страдать, не зная, куда спрятаться от своего злоебучего синдрома спасителя. — А это… можно с вами? — осторожно спрашивает Яшка, когда они собираются в «Лазурь». (Ну чё, блин, гулять так гулять!) Потирая костлявое запястье и плавая рассеянным взглядом по пространству. Роза думает: может объяснить ему, что пытаться скрыть свою близорукость перед девушкой — не самая лучшая идея? — Шершняга, блин, нужно! Никто тя на произвол судьбы бросать не собирается, ю ноу. — Н-ну, я просто думал, вдруг у вас… свидание, там. Роза с Анькой переглядываются. Анька поджимает губы и говорит: — М-м, щас бы на свидание с бывшими ходить. Яшка хватается за шапку, а потом вдруг тормозит. Закидывает её на полку и ерошит волосы. Понятно — думает Роза — очередная жертва молодецкого щёгольства. — Рыжий, блин, шапку надел, — командует Роза. — Ща мозги себе все отморозишь нахрен, как потом учить будешь сольфеджию свою? Яшка мотает головой. — Ну правда, надень, — ласково говорит Анька, — там мороз такой, шо ухи отвалятся. — Н-ну ладно, — быстро соглашается Яшка, и уголок его губ медленно плывёт вверх. Придавленная шапкой рыжая чёлка почти закрывает Яшке глаза, и он убирает её в сторону одним движением руки. — Шершень, может очки наденешь, а? — Неа. — Яшка зажмуривает один глаз и косит куда-то Розе за спину. — Если только Нюра попросит. Нюра не просит, потому что голод уносит её на улицу. Привыкшая к громогласной и эмоциональной манере ведения диалога, Яшкино тихое блеяние она даже не слышит. Ну или оно кажется ей не стоящим внимания — так, бессмысленный бубнёж самому себе под нос. — А может в Буратино пойдём? — неловко клянчит Яшка, когда они ловят восемнадцатый автобус на остановке. — Там молочный коктейль просто… мой любимый. — Шершняга, блин, это детский кафетерий. — А в-вы бухать собрались? — Я — да, — честно отвечает Роза. «Нажраться и забыться, забыться и нажраться» — безостановочно вертится в голове. — У нас сегодня с Ната-… Ну вы поняли, блин. Проехали… — Приехали, — комментирует Анька. — Роза, отпусти и забудь. — Я слишком к людям привязываюсь, ю ноу. Самого себя заебал, блин, с этой хернёй. Вот веришь, блин, Ань, я тому, кто меня пельмешками покормит, сразу в объятия упаду и замуж позову. — «Или в постель прыгну», — но этого Роза не говорит. Он жалеет даже о том, что рассказал про объятия. Кто-то когда-то говорил, что о своих слабостях лучше не распространяться. Даже близким. Роза с этим в корне не согласен, но в глубине души, конечно, понимает, что это имеет смысл, и ещё какой. — Рили, блин. И не потому что я пельмешки люблю, ю ноу. — Помирись с ней, и расстанетесь друзьями, — легко советует Анька и пожимает плечами, будто в мире всё действительно так легко и просто. — А у друзей бывают?.. «Свадьбы, дети, аборты» — логическая цепочка выстраивается именно в таком порядке. Роза не решается развивать эту мысль вслух и снова выдыхает: — Проехали. — Приехали, — внезапно говорит Яшка. Тут же тушуется от внимательных взглядов, как пристыженный ребёнок, и добавляет: — Ну, в смысле, автобус приехал. Роза смотрит на номер за лобовым стеклом, и его язык сам собой выдаёт лингвистическую конструкцию — «рыжий-блин-нахрен-это-шестнадцатый-надень-очки-кисель». Полутёмные улицы живо гудят, в павильонах рынка снуют люди с елями и коврами. Из ресторана «Лазурь» доносится залихватское и надрывное: «На теплохо-оде музыка играет, а я одна стою-у на берегу». Только поёт не Зарубина и, судя по всему, вообще не женщина — чей-то глубокий бас с приятной хрипотцой. Немного гундосый, как у переводчиков с пиратских видеокассет. — На теплоходе кто-то наливает, а я ничё поделать не могу, блин, — с фальшивой досадой говорит Роза. Он нетерпеливо докуривает сигарету. Руки чешутся хряпнуть, а ноги пускаются в пляс, отбивая ритм по заснеженному крылечку под «А потом целый год я ждала теплоход». Яшка пританцовывает от холода и просит оставить ему покурить. — Я те ща целую дам. Две, нахрен, — заверяет Роза и хлопает по карманам. Пачка внезапно оказывается пустой. — Обломов, нахрен, Яш. Значит сёдня бросаем. Анька достаёт свою пачку Ротманса и протягивает Яшке три штуки со снисходительным: «На-а». По одной она никогда не даёт, потому что не принято, а давать две считает плохой приметой. Яшкина рожица сияет ярче, чем неоновая вывеска ресторана. — Хренасе, блин, праздник жизни, — Роза присвистывает, едва они шагают за порог. — И походу мы здесь лишние, ю ноу. В ресторане культурно отдыхает компания людей с барсетками. Роза подозрительно косится на них, потому что чует запах криминала и железных кастетов. А ещё дешёвого освежителя воздуха и котлет по-киевски. Музыкант на сцене в расстегнутом пиджаке и тёмных очках доигрывает последние аккорды «Теплохода» на синтезаторе. От стильной чёрной надписи «Yamaha» Роза долго не может оторвать взгляд. — Нормальная, блин, клавиатура. Шершняга, блин, нам бы такую бандуру, мы б зажгли, как Скорпы нахрен. Мей би ай, мей би ю, нахрен! Роза ерошит Яшкины волосы и внезапно замечает, как они отросли с их первой встречи. Яшка говорит какую-то невнятицу, которую Роза даже не слышит, но, повинуясь какому-то спонтанному порыву нежности, обнимает Яшку за шею. Яшка весь такой странненький и трогательный, что его хочется безостановочно тискать, а потом набухиваться с ним до соплей и смотреть на звёздное небо. И тогда Яшка начнёт говорить, что созвездиям дали неправильные названия, потому что ожидание не соответствует действительности. — А я такое не ем, — скажет он. — Я люблю, когда что в коробке, то и на коробке. — На какой коробке, рыжий? На черепной, что ли? — На коробке с конфетками. Е-если там написано «птичье молоко», я хочу, чтоб там было молоко птички, а не суфле какое-то. — Тогда по твоей логике, блин, в конфеты «Москвичка» должны москвичек, блин, заворачивать, ю ноу. Причём коренных и желательно целых. А в конфеты «Рачки» — раков и, хорошо б, с пивом. Знаешь, я б от такого сам не отказался. — Я такое не ем. А ваще… жизнь сплошное наебалово. «Я такое не ем», — Яшка говорит это через каждое слово, пока Анька вслух читает меню. — А шо ты ешь-то вообще?! — громко удивляется она. — Чем тебя мама дома кормит, шо ты даже борщ не ешь! — Меня мама не кормит, — поникнув, отвечает Яшка. — Она далеко живёт просто. Я вообще это… ну, в Узбекистане жил раньше. — А у вас в Узбекистане борщи не едят? — Е-едят. Но только с говядиной. Или без мяса ваще. Анька продолжает допытываться до Яшки минут десять, по какой причине тот не ест обычную, казалось бы, для любого советского человека еду. Но Яшка смущается и явно не хочет рассказывать про религию. И только когда Роза мягко просит Аньку оставить несчастного пацана в покое, тот неуверенно признаётся: «Ну да, идишкайт». Иногда Яшка прямо-таки кичится своим еврейством, иногда вообще старается этого не показывать. Всё зависит о того, ждёт ли он пиздюлей или хочет продемонстрировать свою «необычность» в дружелюбно настроенной компании. От девушек он пиздюлей, конечно, не ждёт, но, вероятно, боится спугнуть стереотипом, что за каждым еврейским мальчиком стоит властная еврейская мама, и тогда объект воздыхания откажется с ним встречаться. Следующие пятнадцать минут Роза думает об этом, обнимая бутылку вина. Приходит к выводу, что Яшка намерился заарканить его бывшую девушку, и допивает остатки винища из горла. Потому что на такое Роза не согласен. Хотя кто его спрашивает-то вообще? — Валерон, Валерон! — орёт музыканту какой-то краснолицый тучный мужик в малиновом пиджаке. — Давай это… Давай нашу!.. Давай мою! — Потом поворачивается к своей компании и, радостно похлопывая по спине каждого сидящего за большим столом, восклицает. — Это хит, уважаемые! С Валероном написали в прошлом году! Название пока рабочее… «Когда я с зоны вышел» называется. «Валерон» пренебрежительно хмыкает и переключает что-то на синтезаторе. Смуглый усач во главе угла взирает на всё скучающим взглядом и говорит презрительным холодным тоном: — О господи… Слушай, Малина, мы тут как бы Наткин бёздей празднуем, а не твоё возвращение из мест не столь отдалённых. — Ну так как раз для Натки песня! Валера, объяви посвящение для нашей, так скать, всеми любимой. Это «всеми любимой» оказывается произнесено с такой интонацией, будто Малина имеет в виду эту фразу в самом пошлом и грязном значении. Усатый лидер всего этого действа уязвлённо усмехается и сверлит Малину уничижающим взглядом. Впрочем, предполагаемая Натка, забившаяся куда-то в угол угловатая блондинка, действительно походит на разрисованных героинь фильма «Интердевочка», и Роза уже жалеет, что они пришли в этот ресторан. — За посвящение доплатить придётся, — недовольным гнусавым голосом говорит Валера и вытирает пот со лба носовым платком. — За заказ песни тоже. На минуточку. — А ты не оборзел ли? — визгливо орёт Малина. — Валера, тебя просят по-братски. — Работа есть работа, Стасан. От наблюдения отвлекает Анькино возмущённое восклицание: — Это шо, борщ?! Это не борщ, это свекольник! Это за такую цену они мне вместо нормального нажористого борща предлагают эту водичку подкрашенную? Да они мне за такую цену должны целую кастрюлю элитного борща от шеф-повара! И ещё смэтанки банку. У меня мама из бабкиной прошлогодней свёклы в сто мильонов раз лучше сготовит! — Ну ты, блин, сравнила, конешн, — пьяно фыркает Роза. — Твоя маман, блин, лучше всяких шефхв… шеф-поваров нахрен. Роза чувствует, как вино бьёт по мозгам, и думает, что неплохо бы закусить. На столе так много всего, и он даже не помнит, кто это всё заказывал. Потому что Розу интересовало только бухло. Вроде бы. После третьего по счёту вопроса: «А кто платит, блин, за банкет, я не понял?» — Анька отвечает: — Да я плачу, Роза, успокойся! — и суёт ему в рот кусок курятины. — В смысле, блин, ты платишь? Анечка… Нюрочка… малышечка моя, ты понимаешь, блин, что я ся чувствую альфонсом, нахрен? Розе неожиданно весело. Анька кормит его с вилки: «Ешь, альфонс, а то щас заглохнешь, я тебя знаю». Роза вспоминает, что она делала так, когда они встречались. Кажется, это было так давно. Роза тогда переехал из одной общаги в другую. Там жили не столько студенты, сколько семейные работники одного местного предприятия. По случайности туда занесло Аньку, тогда ещё медсестру в стационаре при первой городской. С покорением Москвы как-то не сложилось, и она засела в Катамарановске. Они жили в разных комнатах и разных крыльях. Если у Аньки не было ночного дежурства, после «отбоя» они встречались в коридоре на первом этаже и лежали на узеньком диване в обнимку. Это был единственный способ урвать хоть немного личного времени и пространства в человеческом муравейнике. Или шли на кухню и готовили что-нибудь поесть, потому что днём там было слишком людно и грязно. Кухней по ночам было пользоваться запрещено. Курить на балконе тоже. Но они делали и то, и другое, как малолетние шкеты, рискуя быть застуканными и получить нагоняй от комендантши. Иногда их гоняли ссаными тряпками. Однажды они даже заработали по выговору, и это было серьёзно, потому что два выговора означало выселение. Окрылённому Розе нравилось представлять, что они с Анькой — Ромео и Джульетта, а весь мир против их любви, но это было слишком наивно. Миру было (и есть) насрать, а комендантша просто хотела, чтобы все соблюдали устав. И имела к Розе дополнительный набор претензий, как и большинство людей её поколения. Это всё осталось далеко в прошлом. В настоящем Роза смотрит на Аньку и понимает, что хочет, чтобы всё было, как тогда. Но как тогда уже не будет. Потому что Роза — не Ромео, а Бедный Ёрик, Анька не медсестра, а спекулянтка, а ту общагу закрыли по ветхости здания и поставили в очередь на капитальный ремонт. В настоящем Яшка подозрительно обнюхивает курицу. — Яша, там свинины нет, — насмешливо говорит Анька. Тоже в настоящем. Розе хочется верить, что это настоящее не грозит ему очередным набором разномастных последствий и туманным будущим. Он уже думает (в шутку, только в шутку!), а не побрить ли ему ноги и не соблазнить ли Боряна, в самом деле. Не по любви, но по расчёту. От этой шальной мысли он смеётся про себя и одновременно морщится. — Ребята, блин, если я когда-нить начну проституциировать, убейте меня нахрен. Или просто по морде ёбните. — Шо ты подразумеваешь под словом «проституциировать»? — уточняет Анька. — Торговать жопой, блин. — У тебя красивая жопа, — внезапно говорит Яшка. — Ну, н-нормальная в смысле, — но смотрит почему-то на Анькино плечо. — У меня? — едва не подавившись, уточняет Роза. — Ну типа. — Ну, кстати, да, — соглашается Анька. — Попец у тебя реально зачётный. — Так, блин… Это чё за бесстыдные, нахрен, намёки щас пошли с обеих сторон? — Никаких намёков, Роза, — говорит Анька и чокается с Яшкой бокалом. — Ты же знаешь, шо я всегда говорю всё прямо. — Я ваще намёков не понимаю, — пожимает плечами Яшка. — И намекать не умею. Тоже. В следующую секунду Роза уже вертится возле мужика с синтезатором. С серьёзной миной прошаренного коллекционера оглядывает бандуру и небрежно смахивает пыль с динамиков рукавом свитера. — Чё надо? — резко бросает мужик. Валера? Валерон? — Да я вот думаю… Классная у тя пианина, ю ноу. Импортная. — Роза шмыгает носом. От вина или от внезапно нахлынувшей печали. — За скока брал, если не секрет? У меня, блин, просто знакомый синтезаторами из Японии фарцует, такие, блин, цены заламывает, что проще уж дома самодельный спаять. Она ваще как исполняет, нормально? Не барахлит? Клавиши не западают, не? А то, блин, я думал по Детскому миру прогуляться, там можно поигрульку за десяточку, нахрен, взять. Может и разницы никакой? — Эт те не поигрулька, — мрачно отвечает Валера. — За скока взял, не скажу. Мне подарили. Один… человек хороший. — Понятно. — Чё те понятно? Чё те надо-то вообще? — Ну, блин, так, пообщаться типа. За мьюзик, ю ноу. Валера садится на стул с краю сцены, подозрительно смотрит Розе за спину, и проводит рукой по лицу. — Слушай, братан, иди отсюда, а? Тебе чё, со своей компанией уже всё, скучно? До окружающих решил доебаться? Розе внезапно делается так обидно. Прям до слёз. Боря бы такого ресторанного сервиса точно не простил и потребовал жалобную книгу. Даже если бы сам был в говно, и мешал окружающим своим разнузданным поведением откинувшегося дембеля. — Да блин, чё сразу гнать-то? Чё ты такой имполайт невежливый, нахрен? Можт я песню хотел заказать, а ты меня гонишь, блин! — Я «Хай вей ту хелл» не буду играть. И Цеппелинов тоже. — Да, блин, я… — И Скорпов. И «Айрон Мейден». И Арию. — Ой всё, блин. Ну тя нахуй. Роза машет рукой и уходит. Вскользь видит, как Валера улыбается краем губ. Наверное, радуется, что отделался. Роза стреляет у Аньки сигарету и выходит на крылечко покурить. Мимо него пролетает Малина в наскоро накинутой огромной кожанке (а чё бывают, настолько огромные кожанки?), неуклюже поскальзывается на порожках и грохается в сугроб. Из потока бессвязной бухой матерной речи удаётся вычленить: — Я шансонье, ёб машу вать! Я шансонье, а не клоун при пидарасах! Все вы пидарасы! Все! И ты, — он указывает то ли на Розу, то ли на выскочившего из ресторана пацана в тюбетейке, — ты тоже! Пацан смеётся. — Малина, тебе батёк башку отгрызёт. — Пусть только попробует! — визжит Малина, пытаясь самостоятельно выкарабкаться из сугроба и катаясь по снегу как колобок. — Пусть только попробует, у меня отррряд — пять головорезов нахуй! — Какой отряд, ты ж шансонье! — Пацан чешет затылок под тюбетейкой и вдруг поворачивается к Розе. Смотрит ласково и просит почти жалобно: — Дай покурить, пожалуйста. Роза не успевает ничего сказать, но не сопротивляется, когда пацан выхватывает у него сигарету, делает две быстрые затяжки и суёт обратно, залетая внутрь и выдыхая дым на ходу. — Па-ап, там Малинский с лестницы навернулся, гы-гы! Роза возвращается, догоняется ещё несколькими бокалами, начинает о чём-то рассказывать Аньке с Яшкой. Те слушают, не мигая и неловко переглядываясь. Роза ведь действительно не следит за языком и отнюдь не сразу соображает, что вот уже несколько минут говорит про Натаху. Начиная с подробного описания внешности и заканчивая историями всех ссор, какие им только пришлось пережить за время отношений. Анька неловко кашляет и запивает салат вином. Яшка говорит, что ему нужно в туалет. — А однажды она, короче, накидалась на день учителя. Не, она так-то, конечно, не пьёт. Ну прям почти ваще. Но тогда, блин нахрен, просто в хламину! Имейджн, короче, эту картину. Восемьдесят девятый год, нахрен. Педагоги собрались на даче у завуча по воспитательной работе и бухают, блин, самогонку, которую притаранил учитель химии. Нормасик, да, картинность? Знаешь, как я потом её с этой дачи, блин, забирал? — Так, я не поняла… В смысле, у них тут блинчики без сметанки?! Блинчик без сметанки шо Чараев без тачанки, это же детсадовская истина! — А потом, короче, мы с ней ездили на ВДНХ с четвёртым классом. Ух ебать! Чуть не потеряли там, блин, одного шкета, нахрен… Анька устало откладывает меню, маска невозмутимости слетает и разбивается о паркет. — Роза. — Нюра. — Ром. — Ань. — Малина! Этот последний выкрик принадлежит кому-то из бандитской компании. У них явно случается какой-то разлад. Лидер встаёт из-за стола, кивает двум людям и уходит, тихо бросая вернувшемуся Малине: — Если назвался клоуном при пидарасах, убедись, что в цирке нет слонов. Кто так говорил, Стас? — Нихуя не понял, но очень интересно, — хрюкает Малина. — Неправильный ответ, вращайте барабан. Так говорил Заратустра. Счастливо оставаться. Блондинка порывается уйти следом, но Лидер останавливает её и, надавливая на плечо, усаживает на стул. — Ты куда собралась, мать? — Можно я уже?.. Уже пойду, можно? — робко просит она. — А для кого весь этот праздник жизни затевался? Вот этот… карп в сметане за двадцать рублей для кого? Сиди и развлекайся. У меня дела. Напоследок Лидер произносит тост «за любимую женщину». Он делает это с таким торжественным пафосом, что ему в самую пору вести кавказские свадьбы, но словосочетание «любимая женщина» бросает с такой пренебрежительной интонацией, что становится понятно: эта «любимая женщина» значит для него не больше, чем барсетка, собака или китайская напольная ваза с рынка. Роза снова вертится рядом с Валерой. — Песню тебе спеть? — устало спрашивает Валера. Кажется, после ухода компашки он расслабился и повеселел. — Ага. — Скорпов? Но у меня с английским не очень, если чё. ГрОб могу, если хочешь. — Не хочу я, блин, гроб. Мне ещё двадцати пяти нет так-то, чтоб помирать. Это моя бабуся себе там узелок, нахрен, приготовила, как фараонша, а я как-то не поклонник, блин… Древнего Египта, ю ноу. Я больше по норманам. — Историк, что ли? — хмыкает Валера. — Менестрель, блин. — Роза невесомо проводит пальцем по верхнему ряду кнопок синтезатора — «Тебе лишь бы чё полапать!» — и настойчиво просит: — Можно я спою песенку? Валера укладывает пальцы на клавиши и предупреждающе напутствует: — Тока без мата. И без похабщины. — Кивает на микрофон позади себя и вытирает нос плечом. — Какую? Роза забирается на низкую сцену, которая едва ли выше ресторанного зала больше, чем на одну ступеньку, под неодобрительное Валерино шипение трогает микрофон и во всеуслышание объявляет: — Короче… Народная песня. Композитор — э-э… неизвестен. Слова и музыка — ВИА «Добры молодцы». Песня «Наташка». Посвящается… Наташке. Роза смотрит в зал растерянно. На него в ответ косят несколько десятков пар любопытных глаз в предвкушении грандиозного зрелища. А что может быть грандиознее нелепого патлатого бухарика, коровьим голоском завывающего песню своей бывшей? Анька говорит что-то Яшке. Роза не слышит, но читает по губам: «Понеслась». Тощая блондинка скучающе смотрит прямо в душу. Взгляд один в один как у той актрисы, игравшей интердевочку. Причёска и одежда тоже. — Опустел перрон, можно уходить. Мне теперь цветы некому дарить, — поёт Роза. И даже почти не фальшивит. Алкоголь хорошо разогрел связки, похоронил чувство стыда, и Роза чувствует себя королём. Хотя остатками разума понимает, что со стороны выглядит сейчас как бухой Борян, устраивающий стриптиз-перформанс на столе в гостиничном номере. «Ната-аша, Ната-аша, если бы диво…» — Розин перформанс затягивается аж на три песни, и все их Роза посвящает Наташке. Посетители хлопают и смеются. Пацан в тюбетейке доедает и допивает остатки празднества, блондинка вертит в руке пустой мундштук. Роза, ещё не до конца придя в себя от оваций, кидается в объятия шкафчика Валеры. — Хороший ты мужик, Валерка, нахрен! Дай я тя поцелую! И без спроса целует самым страстным и нежным поцелуем, на который только способен, параллельно (почти неосознанно, почти рефлекторно, почти) сжимая крепкие выпуклости груди под скользкой тканью пиджака. Валера похож на мощного пухленького кабанчика, и эта мысль Розу странно заводит и заставляет мозг взрываться ослепительным радужным фейерверком. Валера отпихивает Розу одним движением руки и утирает губы. — Малый, ты чё, ошалел?! Сходи проветрись давай. — Валер, я тя люблю. — Давай-давай, иди! Роза просит у Валерки ещё одну песню для Наташки, но тот буквально за шкирку выносит его на мороз через чёрный ход. Роза долго сопротивляется, и тогда Валера закидывает его на плечо. — Э, блин, ты чё, блин нахрен, верни меня на землю, блин! Не надо меня на руках таскать, блин, да я сам кого хошь на руках отнесу, ю ноу! — Отнесёшь-отнесёшь. Протрезвеешь малясь сначала. — Да я и тебя могу на руках отнести, старик! — Сто кэгэ. Удачи, братан. Валера ставит его на землю. В снегу возле чёрного хода валяются окурки и пахнет едой с кухни. — Остыл? — интересуется Валера. — Ну типа, блин. Покурить есть? Роза трясётся от холода, а Валере, судя по всему, хоть бы хны. За полгода Роза исхитрился набрать вес и подкачаться, и с некоторых пор он кажется себе исполином, глыбой, «жилистой громадиной», как у Маяковского. Но против Валеры он просто сопля: ниже ростом и уже в плечах. — Девушка, что ли, твоя? — спрашивает Валера, прикуривая для Розы сигарету. — Кто? — Наташка. — А, Наташка… Ну да, типа. Бывшая, нахрен, ю ноу, — последнюю фразу Роза выдавливает с по-настоящему плаксивой интонацией и машинально утирает глаза, хотя плакать вроде не собирается. — Я её, блин… обидел, нахрен, Валер… Я ей изменил, ю ноу. Он утыкается носом в холодный воротник пиджака и думает, что Валера снова его отпихнёт и скажет что-то грубое. Но Валера не отпихивает, а наоборот — обнимает, заботливо растирая плечо. Роза вообще не понимает, почему в самом деле Валере не до пизды. Почему Валера сочувствует (сочувствует?) какому-то не в меру болтливому и доёбистому бухому придурку, который однажды накосячил и сам же от этого страдает. Почему бы просто не сказать, дескать, дебил ты, приятель, поделом тебе? — Обидел — извинись, — коротко говорит Валера. — Только не надо всяких там жестов красивых. Букетов, театров одного актёра, серенад грёбаных под балконом. Знаешь кто так делает? Козлы всякие, которые своих баб доводят, а потом начинают им под балконом завывать. В жопу это всё. Просто поговори по-нормальному, по-человечески. Может простит. Ты ж её любишь ещё? Роза кивает. Он её конечно любит. Но с ужасом понимает, что вместе с ней быть уже не хочет. От этой мысли ему хочется тяпнуть ещё, чтобы похоронить воспоминания о сегодняшнем вечере окончательно. Он возвращается, пропускает сто грамм возле барной стойки и… всё. Валера объявляет в микрофон: «Танцуют все!» — и играет какой-то красивый медляк. Роза хочет пригласить Аньку на танец, но с ней уже танцует Яшка. — Рыжий, у тя ж нога… А, ладно, блин. Роза подходит к скучающей блондинке и томным голосом говорит: — Добрый вечер, малышка, не х-х-хотите потанцевать? Она улыбается уголком вульгарно накрашенных губ, лениво встаёт со стула и согласно кладёт руки Розе на плечи. Она высокая, ростом почти с Розу, и кажется по-подростковому угловатой. Её фигура, с широкими плечами и узкими бёдрами, вообще больше напоминает мужскую. Или она просто бывшая спортсменка. Роза ловит себя на том, что пялится на её грудь, которая кажется слишком неестественно большой для такого телосложения. Правая грудь уходит куда-то вбок, смотрит вообще в другую сторону, как будто её неаккуратно и невпопад пришили к телу. — Эй, мои глаза здесь вообще-то, — говорит блондинка. Натка? Наташа? Роза поднимает взгляд и смотрит на её лицо, похожее на театральную маску с толстым слоем грима, и ему кажется, что Натка выглядит так, будто кто-то специально без конца модифицировал её, руководствуясь какими-то собственными обезьяньими представлениями о женской красоте. — Ты замужем? — зачем-то спрашивает он. — Ага. — За тем, усатеньким? — Ага. — А скока тебе лет, если не секрет? — Двадцать три. Роза понимает, что ей явно не двадцать три, а, как минимум, тридцатник. А ещё гадает, куда подевался пацан в тюбетейке, стороживший её, как цепной щенок. Впрочем, скоро это выясняется. Когда в ресторан возвращается Наткин муж в сопровождении каких-то людей. Пацан вертится рядом, с портативным телефоном возле уха. Роза такие видел только пару раз в кино, и одно время думал, что это выдумка западных киноделов, чтобы подразнить социалистические страны. Бритоголовый мужик из свиты Лидера кладёт руку Розе на плечо и говорит: — Пойдём выйдем. Его выволакивают на задний двор и ставят на колени. Розе немного боязно, но ничего сверхъестественного: дураку понятно, что будут бить. Возможно даже ногами. Он чувствует, что потихоньку трезвеет, и смотрит на длинные носы ботинок (вернее сказать, туфель) Лидера и белые носки, и воображает, как сейчас эти носки окрасятся кровью. — Не по сезону у вас ботиночки, ю ноу, — он даже не сразу соображает, что сказал это вслух. — Да они демисезонные, ты чё гонишь, — внезапно говорит Лидер, утыкая взгляд в ботинок. — Да какие, блин нахрен, демисезонные? Это летние туфли, блин! У меня батя в таких на свадьбы ходил. — Я на свадьбы в мокасинах хожу, — холодным безэмоциональным тоном говорит Лидер. — Красных. — И белых носках? — Роза уже готов покатываться со смеху от абсурдности происходящего. Если бы только не бритоголовый детина сзади, крепко держащий за волосы. — Да, и в белых носках! А что, по этому поводу тоже есть какие-то нарекания? — Да не, блин, никаких нареканий, вы чё. Красиво. Правда, блин. Эстетика Северного Кавказа, все дела. — Так, язык мне не заговаривай, Болтун Иваныч. — Я Валерьевич. — Слышь, — голос Лидера всё такой же спокойный и монотонный, но Розе кажется, что тот уже и сам готов расхохотаться. Хотя тихие гыгыканья крепких парней из свиты его явно раздражают. — Прояви уважение, гнида! Молчи и слушай, когда старшие говорят. Значит, песни для Наташки поём? — А чё, мне попеть нельзя? — Роза уже сам офигевает от своей бухой храбрости. — Ты идиот? — Ну, блин, мне попеть нельзя? — Идиот? — Ну попеть нельзя, чё ли?! — Идиот, — Лидер устало вздыхает. — Олежа, отоварь дубинушку на прощание, и расходимся. Роза зажмуривается, готовится к удару и слышит чей-то высокий скрипучий голос, который мозг сходу идентифицирует как Яшкин: — Н-наташ, он отказал ей! Сказал, что любит тебя! Думает, что любит тебя! А следом уже Анькин: — Да он не может любить меня! — Да я люблю тебя! — орёт Роза, ещё не до конца соображая, что это всё значит, но почему-то в полной уверенности, что это его спасёт. Анька подлетает и падает рядом на колени. Целует лицо и держит обеими руками за щёки. — Почему ты мне раньше не сказал, дурак! Я променяла тебя на Яшку, я думала, шо ты меня не любишь! Роза еле сдерживает смех. Аньке точно нужно идти в актрисы. Видно, что импровизация зациклилась на диалогах из индийских фильмов или бразильского сериала, но давить эмоцию у неё выходит очень натурально. Роза уже и сам готов в это поверить. — Да блин, я всегда тебя любил, Наташ! Я посвятил тебе три песни, нахрен! Три! — говорит он, но показывает почему-то четыре пальца. — Ну ты же знаешь, шо я глухая на одно ухо! После той аварии в прошлом году! — Я тогда думал, что потерял тебя навсегда, ю ноу! Роза прижимается носом к Анькиной щеке и представляет, что это Наташа. Он правда не хочет это представлять, гонит наваждение прочь, но оно всё равно его настигает. У Наташи жёсткие кучерявые волосы, у Ани — мягкие и прямые. Наташа ниже Ани на полторы головы, и голос у неё тоже… ниже. Она по-другому пахнет и по-другому одевается. Она вообще другая. Роза смотрит на Лидера. Тот меланхолично утирает глаза (прослезился, что ли?) и говорит: — Развели мелодраму какую-то. «Рабыня Изаура», твою мать. Ну ладно… Как говорят бразильцы, совет да любовь. — Он окидывает взглядом свою банду и кивает: — Крошки мои, за мной. Они уходят, а Роза с Анькой остаются на снегу на коленях. Роза внезапно понимает, что очень не хочет её отпускать. Яшка обнаруживается чуть поодаль, с Розиной курткой в руках. Пацан с телефоном, проходя мимо Яшки, клацает ему в лицо зубами. — Роза, ты никогда не меняешься, — шепчет Анька на ухо. — Пошли, горе. — Він… коли бухає, з котушок злітає, — говорит Яшка, очевидно надеясь, что Роза его не поймёт. — Завжди. Шило в одному місці. — Та знаю я, рідний, * — отвечает Анька. Роза хочет возмутиться: «Вы думаете, я не понимаю, о чём вы там размовляете?! Какое слово я не должен был понять? Шило? Катушек? Или в одном месте?» — но он благодарен за спасение, поэтому молчит. Они уходят в одну сторону, бандитники в другую. Роза видит, что блондинка уходит с ними, накидывая на голову капюшон дорогой чёрной шубы. И что Валера… тоже уходит с ними. Взвалив на спину чехол с синтезатором и крикнув на прощание: — С новым годом тебя, Песня-для-Наташки! Не кисни. — И тебя, старик, — шепчет Роза. Валера, конечно, не слышит. Они идут по улице под снегопадом. Анька с Яшкой держат Розу под руки, будто боятся, что он завалится в ближайший сугроб. Но Роза нормально так пересрался и повеселился за последние пятнадцать минут и уже совсем не пьяный. — От это погуляли, блин нахрен, — заключает Роза. — Ага, не то слово, — соглашается Яшка, глядя куда-то в пустоту. — Мне дед точно еврейский погром устроит. А я д-даже не пил почти. — А борщ они не умеют готовить, — выносит свой вердикт Анька. Когда они останавливаются возле Яшкиного дома, Яшка щурится в горящие окна второго этажа. Роза говорит: — Блин, ребят, я долбоёб. Спасибо вам, нахрен! Вы ж меня, блин, от смерти спасли! Спасибо, блин… Он обнимает обоих. — Ну, допустим, не от смерти, а от пиздюлей хороших, — насмешливо говорит Анька. — Но мы б тебя не бросили, да, Яш? — Ага. — Яшка отстраняется, смотрит ещё раз на окна. — Роз, зачем ты с этой шиксой танцевал? Роза хочет ответить честно или пошутить. Если он скажет, что его съела ревность — это будет правда или шутка? Яшка не даёт ему ответить и бросает: — Н-ну ладно, мне пора. И быстро целует Аньку в щёку, так что ни она, ни Роза ничего не успевают сообразить. — Э, блин! — Роза возмущается на автомате. Он всё время забывает, что Анька не его девушка. Не его, не его, не его. Поэтому, чтобы как-то объяснить своё возмущение, добавляет: — А меня? Яшка посылает Розе воздушный поцелуй и уходит. Роза смотрит Яшке вслед и чувствует прикосновение чьих-то других губ к своей щеке. Там остаётся след от помады и он машинально прикрывает его ладонью. Они даже не смотрят друг на друга. Стоят как вкопанные на одном месте и молчат. Откуда-то доносится песня Никитиных: — Что происходит на свете? — А просто зима. — Просто зима, полагаете вы? — Полагаю. — Мне ты никогда песен не пел. И не посвящал. В Анькиной речи больше не чувствуется акцента. Роза знает, что она умеет говорить без акцента и очень хорошо. Но она никогда не пытается казаться той, кем она не является. Она родилась в Полтаве, а выросла в Сочи, и просто несёт в себе ту культуру, которую впитала с детства. — Я не знаю песен про Андромеду. Прости. Роза говорит это тоже в непривычной манере. Он вполне может обходиться без «блинов» и «хренов», но это маска, которую он не снимет даже под дулом пистолета. Как и тёмные очки в дневное время. Может он и носит их только потому, что ему стыдно смотреть в глаза людям. После всего. Или потому что у него взгляд лоха, которого обвести вокруг пальца ничего не стоит. — Если будешь называть меня Андромедой, я буду называть тебя Ромой. — Я не против, чтобы меня называли Ромой. — А я против того, чтобы меня называли Андромедой. — Нормальное имя. Твои родители до пизды креативные, ю ноу. Роза не вполне понимает, кто первый кидается с поцелуем. Но целуются они так яростно, что оба задыхаются от недостатка кислорода. Роза чувствует, что ещё немного и он сгорит от страсти. Руки оглаживают Анькину спину в драповом пальто, задерживаются на талии и спускаются на бёдра. — Ну чё, пошли ко мне? — выдыхает он ей в губы. — В смысле, пошли? Побежали! Они заваливаются в квартиру, прижимаясь к стенам и сплетаясь языками. Не выпуская друг друга из объятий и спешно пытаясь скинуть верхнюю одежду. — Только попробуй простонать чужое имя — губы откушу, — шутливо предупреждает Анька. А шутливо ли? Роза стаскивает с себя куртку и сразу же свитер вместе с футболкой. Анька снимает платье через голову, и вдруг спотыкается обо что-то. В темноте Роза нащупывает коробку, которой раньше не было. Он зажигает светильник, и открывшийся взору праздник жизни его ослепляет, как роскошный банкетный зал австралийского аборигена. На полу в неотремонтированной комнате стоят две бутылки шампанского, целая корзина с фруктами, в которую, помимо мандаринов, хурмы и поразительно красивых яблок, каким-то чудом затесались даже виноград и бананы (зимой!), рядом — коробка с новеньким стационарным телефоном. А в ней, кроме телефона, ещё какие-то бумаги и иностранная открытка с полуголой девицей. — Роза, это шо? Ты соблазнил Раису Горбачёву? Роза выхватывает у Аньки открытку и читает про себя: С Новым годом, кусок дебила! В прошлом году мы оба хорошенько попортили друг другу нервы. Не воспринимай этот жест как попытку извиниться — ха! И как способ задобрить тебя тоже не воспринимай. Я верю, что ты умный мальчик и соображаешь, что подобный долбоебизм мне не свойственен. Чего и тебе желаю. Телефон я дарю тебе из сугубо прагматических соображений, чтобы поднимать тебя на репетицию в шесть утра. ПОТОМУ ЧТО Я ЗАЕБАЛСЯ РАСХОДОВАТЬ БЕНЗИН В ПОПЫТКАХ ДОБРАТЬСЯ ДО ТВОЕЙ ХАЛУПЫ! А всё остальное — просто душевный порыв влюблённого селадона (нет). P.s. Не будь совсем уж долбоёбом и почитай контракт. P.p.s. Я развёлся с женой. Так что… Выходи за меня. P.p.p.s. Нет, я передумал. Иди на хуй.

Твой дивный лорд (Ты думал, я не догадаюсь?)

Роза отбрасывает открытку в сторону, отодвигает коробку ногой в угол и расстёгивает ремень на джинсах. Он, конечно, почитает контракт. Только завтра. Сегодня есть занятие поинтереснее. — Роза, я шо-то не поняла, это шо у тебя за поклонник? — Потом объясню, Анечка, блин. Не хочу нахрен… — «всё портить» он хочет сказать, но вовремя понимает, что эта фраза уже всё испортит. Поэтому он скороговоркой выдаёт: — Не хочу нахрен ничего, тебя хочу — скоропостижнусь щас! Аньку этот ответ вполне устраивает. Они ложатся на диван, соприкасаясь обнажённой кожей и Роза жалобно просит, проводя рукой по её распущенным волосам: — Не ездий автоспотом, плиз. Лады? — Лады. Но Роза знает, что она всё равно поедет. _________________________________ — Он… когда бухает, с катушек слетает. Всегда. Шило в одном месте. — Я знаю, родной. (укр.)