Люди и манекены

Роза просыпается от телефонного звонка. Возможно, это уже не первый звонок, но добудиться Розы — это всё равно что добудиться коматозника. Занятие бессмысленное, беспощадное и под силу разве что дефибриллятору. Впрочем, у человека на том конце провода определённо есть некоторое сходство с дефибриллятором. — Солнышко моё, сколько времени? — голос спокойный и почти ласковый. Вместо ответа Роза просто выдыхает в трубку. Это действительно тот самый вопрос, который следует задавать ещё не продравшему глаза человеку? — Прости за непрошенное откровение, но ты, Рогозов, свинина. Ты отрубился в час, сейчас — девять. — В трубке что-то шуршит, как будто кто-то переворачивает лист газеты. — Есть мнение, что ты спишь непозволительно много для будущей рок-звезды. Роза знает, что Боря не сосредоточен на разговоре. Он просто делает дежурный звонок, зная, что Роза без конца просыпает будильники. Наверное, Боря сейчас занят другим: сидит в своей «приёмной», листает газету, пьёт кофе и курит. Всё одновременно. Вот-вот доиграется и случайно уронит окурок в чашку. — Да твою ж мать! — тут же слышится в трубке. — Света-а! Свет, свари мне ещё кофе! Спросонья у Розы даже не хватает сил гадать, что это там у него за Света такая. Роза просто собирает крупицы разума, чтобы наконец допереть, что от него требуется, и сипло мычит: — Ну ща припрусь, блин. Роза заводит будильник на десять минут и снова валится на постель. Задремать он не успевает, потому что опять звонит телефон. Боря всё так же невозмутим и спокоен, как море в штиль. — Я знаю, что ты снова лёг. Но поскольку мне нужно, чтобы ты примчался на точку через полчаса, повторяю для тупых и Ромочек: вставай, вставай, вставай, вставай! Вставай, штанишки надевай. Вставай, я тебе футболку с «Айрон Мейден» привёз. Из Риги. — Боря, блин… Это запрещённый приём, ю ноу. — Запрещённый приём — это слепо поклоняться монстрам рока и ебаться в уши с малолетними дебилами. Если хочешь стать чьим-то кумиром, у тебя самого не должно быть кумиров. Потому что на этом Олимпе нет иерархии, Рогозов. Все, кто склоняют голову, оказываются за бортом. Роза не до конца понимает, что имеет в виду Боря. Если честно, он не понимает вообще ни-че-го. Привычные, хорошо знакомые слова звучат для него, как пустое дребезжание или лекция по матанализу для продвинутых. Но наверное Боря выдал что-то умное, поэтому Роза говорит специально заготовленную для таких случаев фразу: — Так говорил Заратустра нахрен. — Нет, так говорил Борька Куусинен. Нет, не родственник того самого Куусинена, просто карел, который пытался свалить из совка в начале восьмидесятых. Карел в кавычках, как ты понимаешь. Се эй оле айван селлайнен куин халуайсин.* Это я, если интересно. — Я, если честно, нихуя не всёк. — Я послал тебя нахуй на финском. — Ну блин, взаимно. Пока Роза надевает джинсы и пытается не клевать носом, Боря звонит снова: — Опоздаешь больше, чем на десять минут, получишь по жопе. — Всё, блин, всё, отъебись, я ещё зубы не чистил! — орёт Роза и вешает трубку, а сам счастлив как ребёнок, которому подарили долгожданную железную дорогу. Или собаку. Иногда Роза задаётся вопросом, а не проституирует ли он, принимая Борькины подарки? Хочется думать, что это достойная расплата за мудизм — только и всего. Но ощущение того, что должок копится, никак не покидает. Однажды Боря завёл очередной псевдофилософский разговор про то, как привязать к себе человека, и там ещё было что-то про перепихон. «Не то чтобы… Ну как бы это… Ну типа… Ну нет», — думает об этом всём Роза. А подсознание отвечает: «Ну как бы… да». — Да хуйня же какая-то, — говорит Роза ровно побеленному (а по-другому бы он и не побелил, глаз-алмаз, что называется) потолку. — Ну ты же это… — отвечает потолок. — Да не это я, блин. — Да почему? — Да по кочану! Я не голубой, андестенд? — А я голубой. — Ты белый, чё ты пиздишь-то? — Дальтоник, что ли? — Да сам ты дальтоник, блин! Роза вспоминает, что когда только въехал, удивился манере предыдущего хозяина бахать в побелку так много синьки — никакого художественного вкуса, только грязно-голубые разводы, которые потом заебёшься закрашивать. Смотрит на потолок и видит то, чего раньше никак не мог разглядеть: реально голубой. Розе хочется воскликнуть: «Ах ты пидор!» — то ли любителю «январской лазури», который жил здесь до него, то ли потолку, то ли себе. Последний месяц у Розы всё клеится. Они дали целых четыре концерта по области, и его даже узнал какой-то школьник в очереди за хлебом. Боря саркастически заметил, что это «успех» и что Багровый Фантомас наконец-то нашёл «своего слушателя». А ещё Боря завязал, и это не может не радовать. Он даже почти перестал свиноёбить и в целом после развода ведёт себя как психически здоровый человек. На весть о Борькином разводе Роза сказал: — Ну слава богу, отмучился человек. Это я про неё, если чё, не про тебя. — Да я понял, блять! — ответил Боря, схватил сумку, ключи и вылетел на улицу. Без шапки и без куртки. Роза был уверен, что теперь, не скованный формальностями и остатками моральных соображений, Боря падёт в такую пучину, что окончательно потеряет человеческий облик. Но всё вышло ровно наоборот. Он очеловечился, расправил крылья и ударился в работу. Когда Роза поинтересовался, с чего такая метаморфоза, Боря ответил: — У французов есть выражение — «Esprit d'Escalier». Эффект лестницы. Tu sais? * А, ну да, откуда тебе знать, действительно… Поясняю. Это когда ты находишь решение проблемы, когда делаешь всё, чтобы её избежать, только… вот незадача: уже поздно. Потому что всё говно, которое могло произойти, уже произошло. — Это типа-а?.. — Это типа когда у тебя сгорел дом и ты понимаешь, что надо было покупать огнеупорную краску, а не ту дешёвенькую за два пятьдесят. И потом ты покупаешь себе ёбаный локомотив этой краски, только это всё едва ли имеет смысл, потому что дом у тебя уже сгорел. Понял? Роза молчал наверное с минуту, а потом сказал: — Мужчина, вы кто, нахрен? И куда дели Боряна? Теперь Боря постоянно ошивается где-то в Москве. Что он там делает и где числится занятым, Роза не знает, как будто Боря хранит какую-то гостайну. В Катамарановске у него появляется «приёмная». Так он называет свой номер в безымянной гостинице на улице («Алё, Розочка, ты щас умрёшь!») Розы Люксембург, куда, не без влияния Бориной настойчивости, ругани и денег, ему разрешили поставить здоровый винтажный стол с суконной скатертью, будто скоммунижженный из музея-усадьбы какого-то писателя, и говорить всем, что здесь у него «кабинет». Вообще, самой большой Бориной мечтой было иметь приёмную, чтобы там могли «потолкаться» его недруги или просто люди, которые ему неприятны. Они встречаются в гараже. Прежде чем войти, Роза стоит под дверью и слушает разговор. Сначала до него долетает тихая и очень сомнительная Яшкина реплика: — Почему ты не хочешь меня взять? Затем Борькина: — Шершанский, ты рехнулся? — Ну блин, мне девятнадцать. Уже неделю как. Молчание. — А как ты собираешься объяснять своему дедульке отсутствие? Знаешь, дед, я тут пиздохаю с дядей Борей в Узбекистан, когда вернусь — а хуй знает. Можешь вообще не ждать, он меня, не ровен час, забудет где-нибудь в аэропорту, и всё. — Он так не отпустит. А ты можешь сказать, что мы к маме поедем? — Уникум просто. Знаешь, я очень сомневаюсь, что твоя маман тебя прикроет. — А чё делать тогда? — Ничё. Снимать штаны и бегать. — К-куда? — На занятия в шарагу, блять! У тебя экзамены скоро, алё. Снова молчание. Роза представляет Яшкино выражение лица. Пустое и привычно равнодушное, и только залёгшая возле брови складка выдаёт глубокую печаль и недовольство. А ещё Яшка, наверняка, чешет кисти рук между костяшек: он всегда так делает, если переживает. За что-то или за кого-то. — Ну б-блин… Он меня никуда не отпускает. Наш оркестр в Чехословакию поедет летом, путёвки бюджетные, там только десять процентов оплатить. А он меня не отпускает, б-блин. — Яша, в чём проблема? Тебе девятнадцать. — Но я не могу просто взять и уехать! — Да ёб твою мать, ты пять минут назад собирался это сделать! — Не трогай мою мать, — как-то обиженно бормочет Яшка. Какое-то время молчит, а потом выдаёт: — А ты можешь меня это… похитить? — Гениально! — с сарказмом комментирует Боря. — Просто гениально, я даже похлопаю. Роза заваливается в аккурат под тихие аплодисменты. — Спасибо, нахрен, за ваши овации, мне очень приятно, ю ноу. — Ты опоздал на двадцать минут, — ухмыляется Боря. — Так что подставляй жопу. Ну ладно, хотя бы не говорит: «Второй раз», — и на том спасибо. Вообще Розе очень импонирует, что Боря не самоутверждается таким образом и не давит на больное, лишний раз напоминая, что однажды по пьяни кто-то кого-то продырявил. Он мог бы раструбить об этом Яшке, подать всё под соусом шутки… Вполне возможно, он так и сделал, и может даже Роза присутствовал при этом, только не воспринял это как угрозу своей мужественности, а потому забыл. В любом случае, у Бори ещё есть голова на плечах, и если он и выкидывает нечто подобное, то только в своём самом скотском и обкуренном состоянии. А в такие моменты его никто не воспринимает всерьёз. Разве что… Опарыш. Да нет, Роза уверен, что эту историю Опик придумал спонтанно и независимо от реальных событий, о которых он не догадывается и даже догадываться, чисто теоретически, не может. Просто однажды у Опарыша появилось желание срубить бабла на стремительно взлетающем в гору Фантомасе, а заодно и отомстить за то, что год назад его выперли из группы ссаными тряпками, и теперь он орёт про то, какое у них «в этом их Фантомасе» творится гомосятство. Боря говорит на всё: «У этого утырка такая репутация, что его только последняя блядина станет слушать. Не то чтобы на свете было мало блядин, но… В таком случае, чёрный пиар — это тоже пиар. Да ладно, Роз, я тебе про Кобейна не рассказывал?» — Где моя «железная девочка» нахрен? — От она! Смотри, какая красивая! Боря трясёт у Розы под носом футболкой, только вместо «Айрон Мейден» там другим, но явно стилизованным под «деву» шрифтом написано «Багровый Фантомас» и изображён какой-то белобрысый викинг с голым торсом, подозрительно похожий на Розу. Роза даже не сразу вспоминает, что с недавнего времени он блондин, и вообще-то ему новый цвет волос очень даже нравится. Теперь нравится, после того, как усилиями знакомой парикмахерши он избавился от беспонтовой цыплячьей желтизны. С этой парикмахершей они потом (так вышло, завертелось, дело житейское, ну с кем не бывает) переспали. Но это, как говорится, уже совсем другая история. Роза кидается обнимать Борю, но не так крепко, как обычно обнимает друзей. С Борей это уже давно не катит: сразу пробуждается рой очень странных, очень неоднозначных в своей (не)приятности воспоминаний, и Роза думает: «Ну нахер». — Роза, что я тебе говорил про поклонение? Не сотвори себе кумира, знаешь такую заповедь? — Боря, какую, нахрен, заповедь, что за мракобесие? — Роза-а… — Боря отстраняется и ведёт пальцем по Розиной груди сверху вниз, пока палец не цепляется за цепочку. — Ты либо крестик сними… либо перестань тут из себя материалиста корчить. А ещё читать гороскопы и верить во всякую там карму-хуярму. — Вот ты, блин, не сечёшь за карму и отсюда все, нахрен, траблы. Я, конечно, материалист, там, все дела… — Замечая скептическое выражение на лицах собравшихся, Роза быстро добавляет: — Ну, блин, ну рили, зуб даю. Ну, короче, те, Борь, по-моему, религия жизненно необходима. Серьёзно, у тя можт хоть какие моральные, нахрен, ориентиры появятся. — Здравствуйте, вы верите в Бога? Вот как тебе честно ответить, чтобы не оскорбить? — Ну блин, просто не оскорблять, ю ноу. Просто, нахрен, не произносить гнилых словечек, не? — Хорошо, но вот если ты — дубина тупорылая, как мне тебе об этом сказать честно и без оскорблений? Заметь, я тебя не оскорблял! Я просто предлагаю смоделировать ситуацию, что было бы, если бы ты был всамделишней тупорылой дубиной. Боря падает на подлокотник продавленного кресла рядом с Яшкой и поднимает палец вверх. Помнится, месяц назад Боря говорил, что на эту «спидозно-клоповную развалюху», которую Роза с Яшкой притаранили в гараж с ближайшей барахолки, не сядет даже за миллион баксов, разве что за десять миллионов. Роза шутит про это: «А чё, какой-то ценитель уже отсыпал зелёных?», — но Боря оправдывается, что, дескать, подлокотник не считается, он деревянный и на него никто не мочился. — К твоему сведению, Розочка, солнышко, цветик мой, степень вульгарного скотства одного конкретного индивида не определяется его конфессиональной принадлежностью. Или определяется, но как часть целого, эпизод в череде внешних факторов, повлиявших на личность. «Нотр-Дам» читал? Если попытаться облагородить меня какой-нибудь религиозной хераборой, где гарантия, что я прозрею, а не стану докучать человечеству ещё больше, только уже лицемерно прикрываясь каким-нибудь священным текстом и «всё ради Господа нашего, это другое, и вообще… Библию почитай, собака вшивая»? — Ну нихуя ты, блин, загнул! Это чё, нахрен, за режим грязного интеллектуала ты тут вкыл-выкл? Словесные конструкции, блин, нагородил, а толку с гулькин хер. Вывод тут тока один: Боря промышляет ментальным онанизмом. — Хорошо, если смоделировать ситуацию, в которой у тебя в башке опилки и ты ничего сложнее предложения «типа блин нахрен» не понимаешь, нужно ли мне объяснять тебе в таком случае, что пустомелишь здесь ты? И что по существу ты так ничего и не возразил, прибегнув к аргументу «сударь, вы самовлюблённая сученька»? Или можно просто послать тебя на хуй и не париться? У тебя красивый рот, кстати. Своим «красивым ртом» Розе хочется сказать очень много. В голове ворох мыслей и даже дельных — тяни не хочу, но он теряет их все, стоит Боре произнести последнюю фразу. Теперь остаётся только нервно хихикать или бычить до последнего. — Это ща к чему было сказано? — Сбиваю тебя с толку произвольными фразами, вызывающими сильный эмоциональный отклик. Парикмахерше привет. Я смотрю, у вас тут в марте всего плюс три, а ночи уже жаркие, как в Рио-де-Жанейро. — Это у тя чё, приступ шизофазии очередной? — Роз, открою тебе секрет, я этот приём использую ещё с первого дня нашего знакомства, просто до тебя пока допрёт, в чём подвох, я уже уеду на Багамы и там состарюсь. Роза с ужасом понимает, что это работает. В голове у него теперь играет Бони М, а голая любовница танцует под «Багаму-маму» на балконе. В марте. Роза затаскивает её внутрь квартиры, чтобы она не простыла, а она кричит, что родилась в Норильске и что по сравнению с Норильском, у них тут — Рио-де-Жанейро. Одним словом, не стоило рассказывать Боряну пикантную историю вытравления желтизны с шевелюры. «Ну я те больше ваще никогда нихрена не буду сторитейлить», — думает Роза, зная наперёд, что однажды всё равно забудется и не удержит язык за зубами. Просто в окружении Розы никогда не было таких людей, как Борян, которые при желании всё сказанное могут легко обратить против тебя, да и в принципе любого поставить в неловкое положение. На это презабавно смотреть со стороны, но не испытывать на своей шкуре. Однажды Роза получил настоящее садистское удовольствие от зрелища того, как Боря рвёт на тряпки одного местного любителя повыёбываться и стравить зелёные рок-коллективы. Надо ли говорить, что человек, попавший под раздачу, был Розе до колик неприятен? — Да, а мне тут донесли, что ты его фанат? Роза тогда поперхнулся газировкой и чуть не расплакался. У него случилась истерика такого масштаба, что захотелось подорвать автомат с водой в качестве локального террористического акта. — Кто-о нахрен?! Я, блять, таких душных манерных типов на хую вертел! Он ещё и, походу, неадекватный. Ты, блин, когда с ним разговариваешь, у тя нет такого ощущения, что пациент живёт каком-то своём мире писюнов, не? Дурдом «Солнышко», ю ноу. — Так он мне сам распинался, что ты его фанат. С ним ещё какие-то две бабы страшные приходили. Я их, блять, зову Тоней и Лёней. Ну, это в честь… Это у нас, короче, два уникума работали на девятом канале, снимали это, как её, «Взойди чё-то там, ещё взойди». Я не знаю, я такую парашу не смотрю. — А можно я ему втащу нахрен? — Понятно, конкурирующая фирма. У меня есть идея получше. Это во всех смыслах напоминало схватку Давида с Голиафом. Этот высоченный тип — каланча, Пизанская башня, — ещё и обкуренный до чёртиков, потерялся в пространстве и мог только что-то неразборчиво мямлить, когда Боря взялся основательно и со смаком скандалить. — Ты испоганил цилиндр моей бабки! Я тебе его давал для шаражной самодеятельности, ты нахуя его шурупами обклеил, Гена?! Ты знаешь, блять, сколько он стоит?! — орал он, а потом мягко, тихо и на улыбке добавлял: — Наклонись, я тебе на ушко шепну. — Да чё… Да ничё я… Я не знал… — только и успевал вставлять каланча. — Давай, может, загладим как-то эту вину? — С бабкой моей будешь разбираться! Что, смешно тебе? Я бы на твоём месте не смеялся, она таких, как ты, в борделе морякам продаёт. Я сейчас тебе телефончик продиктую, ты ей позвонишь и будешь слёзно просить прощения. — А твоей бабке факер не нужен, гы-гы? У меня есть дед, можем пры… прысти… прывсти слияние капиталов. — Слушай, дыхни-ка. Тут где-то участковый неподалёку ошивается, я ему тебя с потрохами сдам. Знаешь, на сколько загремишь? Ты, кажется, не работаешь? А, Ген? Не работаешь? Ну всё-о, пизда тебе. Они стояли возле автомата, и тип после неудачной попытки убежать (в ногах, укурок, запутался), реально кому-то ссыкливо звонил по телефону, который продиктовал Боря. Роза не слышал разговор, но ему было очень смешно. С одной стороны, парнишу было жалко, а с другой, Роза чувствовал себя отомщённым. Финальный удар так и вовсе был ниже пояса. — Гена, это Роза, Роза, это Гена из «Державы хуёв», — представил их друг другу Боря так, будто бы они и правда не были знакомы. — Гену выгнали из тракторного училища, и теперь Гена решил, что он музыкант. И вообще, Гена теперь не Гена, а Кобра. Очаровательно, да? У меня только один вопрос, Ген. Почему не Крокодил? Когда Гена ушёл, Роза сказал: — Блин, по-моему, ты переборщил, воспользовавшись его невменяемостью, ю ноу. Чувствую себя, блин, сукой-подстрекателем. Боря вертел в руках отжатый цилиндр и смотрел на присобаченные к нему шурупы и шестерёнки, как перфекционист на криво вбитый гвоздь. — Господи, как ты меня бесишь, Ром. Сначала говоришь, что он мразь конкретная, и его надо наказать, а потом ссышь и жалеешь. Бедняжечку такого. А я думаю, надо было ещё ментам позвонить для полного счастья. — Ну, блин, а кто мы такие, чтоб его к чему-то там, нахрен, приговаривать и за что-то там по макушке лупить? — А кто, если не мы? Будешь ждать, когда его карма твоя накажет? Ну считай тогда, что я и есть карма. Это он ещё мало получил, — Боря сказал это рассудительно и спокойно. В этот момент у него было выражение лица мудрого и уставшего наставника. — Он за этот цилиндр должен до конца своей жизни исполнять роль моего секс-раба, только мне это тоже, знаешь, нахер не упало. Если ты думаешь, что про «бабкин цилиндр» — шутка, то — нет, не шутка. — А кому он позвонил-то? — Ну, он думает, что разговаривал с моей бабуленькой и, если честно, моя, кхм, «бабуленька» произвела на пациента неизгладимое впечатление. — А реально с кем? — С Костровым. Журналист из «Загадки дыры». Знаешь, такой в жопу ужаленный холерик с замашками поп-дивы. Вот это он. Очаровательная паскуда. Теперь Роза думает, что Боря был не так уж и не прав. Вот только с его стороны это выглядит как конченое фарисейство, когда в чужом глазу сориночку ты видишь, а у себя не видишь и бревна. И, наверное, стоит Розе сказать об этом вслух, Боря тут же приведёт кучу сомнительных, но таких до пизды умных аргументов, почему Роза — баран. «Ха-ха, ты думаешь, я у себя бревна не вижу? В отличие от тебя, я насчёт собственной личности иллюзий не имею. А ты, Ром, задумайся. Ты когда мне за измены жене и наркоту предъявлял, у тебя самого ничё в этот момент не щёлкнуло?» — сказал он однажды и ранил очень больно. Он скажет нечто подобное снова, может даже похлеще, а Роза сможет ответить только, что всё Борькино «да, я мудак, я знаю и извиняться за это не буду» — просто дешёвое ёрничание и пустой цинизм. А Боря покроет тем, что по существу Розе опять нечего возразить. И этот спор будет длиться вечно. Пока кто-то кого-то не прикончит. — Блин, — говорит Яшка, — в-вы ваще можете нормально общаться? Без вот этого вот? — Что ты подразумеваешь под «нормальным» общением? Занимательные диалоги о погоде? — снова ёрничает Боря, и Роза просто не выдерживает. — Да блин, да ты достал со своим глумёжем уже! Типа без стычек и моральных диспутов тока о всякой хуйне пиздеть можно, да? Когда мы с тобой новые альбомы разбирали полюбовно — эти типа всё в топку? Это для тебя всё невставляющая зевотная дичь была? Боря слегка улыбается и слюнявит фильтр сигареты. — Господи, Роза, как же я люблю с тобой сраться. Какой кайф. Роза глубоко вздыхает. Они, кажется, собирались обсудить что-то важное, связанное с группой, но настроение… нет, не испорчено, конечно, но всё вдохновение и мечты о светлом будущем снова скатились в рефлексию о тёмном прошлом. Молчание прерывает внезапный женский голос из-за спины: — Здравствуйте. Извините пожалуйста. Роза оборачивается. Возле гаражной двери стоит какая-то девочка, теребит длинную косу и жмётся плечом к холодному металлу. — А можно Яшу? Кажется, это та самая красотуля, по которой Яша сох и выл всю весну. Возгласы варьировались от: «Она меня придурком считает! Она со мной даже не поздоровалась вчера! За что она меня так ненавидит?!» — до: «Она у меня ручку попросила! Я болел, а она подошла и спросила, как я себя чувствую! Она меня на день рождения позвала!» Роза, конечно, всё понимает: у Яшки бушуют гормоны, любовь-морковь и всё такое, но слушать эти вьюношеские пиздострадания порой… трудно. Особенно, когда Яшка начинает ревновать объект воздыхания к каждому столбу. Доходит до того, что он ревнует её даже к своему учителю по специальности. Или к Розе. Что, конечно, более адекватно, но не менее невероятно. Яшка смывается со скоростью ракеты дальнего действия. Боря зовёт подойти поближе, и Роза зачем-то подходит, гордо выпрямив спину, и, будто делая одолжение, касается чужой раскрытой ладони. Боря выдыхает сигаретный дым и щурится на жёлтый свет с улицы. — Я собираюсь в Ташкент на недельку, — говорит он почему-то шёпотом. — Туда, где погибли мои юность и талант. Поехали со мной? — Нет. — Ты же нихера не видел в своей жизни, кроме этого обоссанного Катамарановска. А мне будет скучно. Перед кем я буду выёбываться знанием узбекского? Кому я буду устраивать невъебенную экскурсию по городу? М, Роз? — Светку позови, — бросает Роза. Боря ухмыляется и молчит. Разорвать физический контакт почему-то оказывается почти невозможно. Розе патологически нужно кого-то трогать. Иногда люди, особенно девушки, думают, что он к ним пристаёт, но на самом деле это просто такая блажь, необъяснимая жажда быть ближе и чувствовать кого-то живого под боком. Яшка возвращается, и они в секунду расцепляют руки. — Чё, Яш, на свидание позвали? — спрашивает Борька. — Резинку дать? Есть мнение, что, если ты уронишь свои сперматозоиды в нееврейку, твоя мать этого не переживёт. — Нет, она мне хотела котёнка отдать. Б-блин, я хочу котёнка, но мне дед не разрешит. Б-блин. Последний «б-блин» Яшка произносит с такой досадой, что у Розы за него натурально болит душа. Боря на это всё вздыхает и говорит: — Слушай, Яш, прибей деда.

***

— Шершняга, блин… — Роза заходится таким смехом, что едва не падает с табуретки. — Шершняга, ха-ха-ха, я не могу… Блять… Ладно, блин, чувствую себя отомщенным, нахрен. Просто, блин, отомщённым за год сучьего поведения кучерявого вперёд, нахрен! Ой, блин… хы-хы-хы-хы… Причиной веселья послужил Яшкин текст для Розниной незатейливой «рыбы» под названием «Алый гнев еретика», куда Яшка ошеломляюще талантливо впихнул все локальные приколы про Боряна, начиная от «не сотвори себе кумира» и заканчивая «уеду на остров Святой Елены и там состарюсь и стану тленом». Припев звучит так: «Где моя железная девочка?» — и, согласно задумке, его нужно повторять восемь раз, чтобы в голове у слушателей он вертелся как заевшая пластинка и чтобы люди в зале подхватывали его и орали во всё горло по дороге с концерта. — У меня тока один вопрос, блин. Как я это всё петь буду? Я ж помру от смеха прям на сцене! Всё начинается с радостной (на первый взгляд) новости. Боря договорился со студией насчёт записи альбома, только запись — вот сюрприз-то — через две недели. — Боря, блин, ты же в курсах, что нет у нас нихрена никакого альбома? — Закономерный вопрос, почему? На советское государство ты, кажется, больше не работаешь и официально существуешь как «музыкальный коллектив». Моими стараниями, между прочим. — Зато я учусь на советское государство, блин, — вклинивается до крайности обиженный Яшка. — У меня академический, три концерта, экзамены и ещё зачёты, ч-чёрт. Мне готовиться надо, блин. Мне некогда альбом тут приканчивать. — Ну так расставляй приоритеты, — цинично советует Боря. — Ну ты же сам говорил, что хочешь, чтобы я консерву закончил. Ты же сказал, типа, нехер тебе тут делать, переводись в гнесинку, заканчивай и… — Хорошо, солнышко, а что ты мне ответил, когда я попросил тебя сделать моральный выбор? «Не-ет, я не хочу, я хочу с Ро-озой кипитярить!» Ну так вот… Яша… ты уже фактически взрослый девятнадцатилетний мужик, уже, по-моему, пора определиться с ответом на вопрос «кем я хочу стать, когда вырасту». И поступать согласно намеченному, блять, плану, а не своим подростковым загонам. Так что вот тебе ещё одна дилемма, я знаю, твоему раздражающе пассивному мыслительному процессу их не хватает. Яша смотрит так, как будто сейчас его будут пытать колесованием. Лицо бледное, кулаки сжаты, взгляд исподлобья, во взгляде читается: «Ничего я вам, суки, не скажу!» Роза знает, что Яша очень не любит, когда его заставляют размышлять о своём месте в мире, заработке и делах насущных. Яшка мечтатель, ему нравится писать стихи и импровизировать. Если ему подсунуть пьесу, которая будет называться как-нибудь красиво, вроде «Смерть ангела», он заучит её до дыр и будет исполнять с таким феерическим вдохновением и виртуозным мастерством, что все слушатели в первом ряду упадут в обморок. (Роза сидел в последнем и тоже упал). А если ему подсуропить какой-нибудь «Концерт №2» или «Этюд №3», Яшка будет скрипеть зубами, страшно беситься где-то там за маской флегматичного пофигиста и исполнять как-то типа «да нате, только отъебитесь». — Вот смотри, Яш. Я тебе сейчас нарисую две картины, а ты скажи, какая больше нравится. Ты сейчас подводишь нас, получаешь пизды от меня, от Розы, от студии. Большой пизды, Яш. Очень большой. Но зато заканчиваешь семестр, переводишься в Гнесиных, доучиваешься, потом сразу на второй курс консервы, играешь в академическом оркестре народных инструментов Всесоюзного радиокомитета или даже чё покруче. Гастролируешь по миру, даёшь сольные, где-то в процессе эмигрируешь в Израиль. А потом, сидя под пальмой на берегу Средиземного моря в окрестностях Тель-Авива, долго рассказываешь внукам о том, какой ты молодец. — А Р-роза? — робко спрашивает Яшка. — А с Розой тогда чё… ну, будет? — Шершняга, блин, — вклинивается Роза, — кого ты нахрен слушаешь? Те этот Вольф Мессинг ща мозги запудрит, как нехер делать. Ты думаешь, блин, тут подвоха нет? Полюбас, блин, уже задумал очередную авантюру, чёрт плюгавый. — Роз, завали, а! — командует Боря. — Ты давишь на нас своим отсутствием интеллекта. — Борь, если смоделировать ситуацию, где ты, нахрен, ушлый пидорас, который ссыт в уши юному поколению… надо ли мне пур фер ля люмьер на твою натуру или все и так всё андестенд? — Ты с каких пор на французский переключился? Мне с тобой на французском поговорить или ты и так знаешь, что у проктолога не раком становятся, а присаживаются на корты? Роза реально заваливает, потому что приём с произвольным вбрасыванием фраз о чём-то сугубо интимном работает лучше некуда. «Да блин, как он это делает?» Розе даже немного обидно, что он покупается на такую грязную и такую, по сути, незамысловатую хитрость. — Да блин, вы задрали оба, — стонет Яшка. У Яшки такой высокий голос, что иногда он отдаёт звоном в ушах. — Что будет с Розой, если я его кину? — Да ничё не будет, — отвечает Боря. — Побесится, поговнарит лет до тридцати, а потом сбреет патлы и успокоится. — А вторая картина? — А вторая картина такая. Ты забиваешь на учёбу, пишешь альбом. Он, конечно же, выходит хуёвым, потому что вы не Скорпионс, но это не важно. Малолетние говнари всё равно вас слушают, потому что это модно и тупо по приколу. Пару… ну допустим даже десятков девчонок по вам сохнут, потому что вы красавчики и у вас есть гитары. И вы, конечно же, пускаете их в спальню как нехуй, потому что ни девушек, ни жён у вас нет, а «секс драгс рок-н-ролл» всё ещё свербят в одном месте. Почему нет? Потому что ни одна приличная девушка не станет встречаться с кончами, которые полгода в туре, а полгода на веществах. — Слышь, блин, по себе людей не судят, — успевает вставить Роза, но Боря не обращает внимание на его реплику и говорит дальше. — При лучшем раскладе мы ебём в жопу Холстодубов. Во всех остальных вы становитесь их бледной копией и подбираете объедки от празднества. Всё: их кавера на Айрон Мейден, их залы, их слушателей, их использованных группи, делаете кавера на кавера, плагиатите плагиат, ну и так далее. В конце концов вы оба умираете молодыми и остаётесь в истории как «о, группа моей молодости, ну и говно же я слушал». Что, Яш, страшно? — Нет, охуенно, — отвечает Яшка, но по его тону очевидно, что ему ни разу не «охуенно». — Это правда жизни. — Нет, Борь, это циничная манипуляция, ю ноу, — говорит Роза. — Мне просто, блин, интересно, чё ты задумал? Кинуть нас хочешь типа, но так незаметно, да, чтобы сукой не остаться? Типа мы сами приняли решение. — Думайте, что хотите, я ничё не навязываю. — Боря мычит себе под нос какую-то мелодию и накидывает пиджак. Роза никак не может угадать его настроение. Боря выглядит уязвлённым, хотя это вполне может быть очередным трюком. Иногда Розе кажется, что Боря не умеет притворяться, а иногда — что мнимое неумение притворяться — это тоже притворство. — Через две недели мне нужен альбом. Срок такой короткий, потому что меня заебала ваша прокрастинация. За три месяца нихуя путного так и не слепили, клоуны! — Блин, хочешь свалить — вали! — кричит Роза вдогонку удаляющемуся силуэту. На линолеуме остаются узкие следы грязных ботинок. Перед тем, как хлопнуть дверью, Боря оборачивается, удивлённо поднимает брови и говорит: — Роз, я никогда не делаю ничего из того, что не хочу делать или в чём не вижу выгоды. Так что вот думай теперь, любовь до гроба ты у меня или дойная корова. Яшка роняет голову на руки и трясёт пушистой шевелюрой. Роза не спрашивает, что решил его дружок, потому что знает, что дружок так быстро ничего не решит. Яшка всё делает медленно: ходит, ест, думает. Иногда Розе кажется, что у Яшки очень плохо варит котелок, но, наверное, это не так. Варит он хорошо, просто долго. А сроки поджимают. На этот раз Яшка соображает удивительно быстро. Ему понадобились всего сутки, и уже на следующий день он залетает к Розе на хату с горящими глазами-факелами и говорит: — Роз, давай это… такой альбом замутим крутой. Ваще крутой, наикрутейший. Круче Арии, круче Айрон Мейден, круче Скорпионс! Судя по дребезжащему и непривычно громкому Яшкиному голосу, его что-то задело. За нагромождением тавтологии ясно слышится: «Ну я покажу вам, где раки зимуют!» — За две недели? — Да! Они не вылезают из берлоги трое суток. Яшка ночует у Розы и прогуливает пары. Говорит, что надо делать «сложную музыку» и пишет в тетради какие-то страшные многозначные аккорды. Таких аккордов Роза никогда в жизни не видел, не слышал и не играл. — Как их зажимать-то, блин? Шершень, я понимаю, что ты лютый, но давай, короче, не будем выёбываться и сделаем полайтовее. Типа сложно — не значит хорошо, ю ноу. — Но так хотя бы бездарями не прослым. — Ты битлов разбирал когда-нить? Там, блин, четыре аккорда без баррэ, и чё, хочешь сказать, они бездари? Тут дело не в том, чтобы скриэйтить зверюгу, которую все будут уважать и никто нахер не станет слушать, тут нужно, чтоб цепануло. А нам надо это не просто, нахрен, сочинить, нам это выучить ещё. — Надо, чтобы звучание было типа… необычное, типа… — Революционное? Может тогда тупо ритмику поменяем? — Ритмический рисунок? Яшка выхватывает гитару и сходу играет что-то такое ритмически-заковыристое и красивое, похожее на грёбаную сальсу, что Роза слушает, затаив дыхание, и даже после третьего по счёту признания «Да б-блин, да просто импровизация», не может поверить, что это правда. Он никогда бы не подумал, что можно так играть на электрухе. Не квинтами, не аккордами и даже не перебором, а каким-то настолько хитровыебанным манером, что сходу даже и не поймёшь, соляк это или аккомпанемент. Роза никогда бы не подумал, что Яша может так играть. В какой-то момент Роза просто пережимает гриф и говорит: — Всё. Всё, баста, нахрен, рыжий. — В с-смысле? Если не хочешь, я её больше не буду трогать. — Да не в этом дело, блин! — Роза щупает Яшкины руки — тёплые. Большой палец сильно изогнут и оттопырен в сторону, остальные — длинные и жутковато тонкие, как у Паганини. — Беги от меня, Яш, — выдыхает Роза и зажмуривает веки. — Нечего тебе тут делать, ю ноу. — Роз, ты чё? — Да ничё, блин. Не говнарь ты, понимаешь? Ты… музыкант. Нехуй те в этой… цитадели… Борины слова о «второй картине» летают по комнате, как призрак. Роза отгоняет его руками, когда вдруг накрывает осознание чего-то недоброго. Яшка тоже чувствует это, но не может объяснить. Что-то похожее на то, как дети вызывают Пиковую Даму под одеялом. Розе кажется, что они тоже кого-то вызвали, только против воли. Яшка валяется на скомканной простыне почти голышом, в одних трусах. Кажется, он стеснялся своей немощной худобы до этого момента и жаловался, как его задрал дядя-военком на полевом сборе. — Ром, — зовёт он. Настоящее имя из его уст звучит так неожиданно и противоестественно, что Роза вздрагивает. — Ты нахуя её за зеркало спрятал? — Кого? — Шмаль. Она же отсыреет. — Как ты её унюхал-то, блин? В милицию не хочешь застолбиться с такими талантами? — Меня не возьмут, я дрыщ. Ром, — снова повторяет Яшка, и это уже совсем странно, — давай скурим её нахуй? Дальше становится легче. И гомерически смешно. От всего. От собственной беспомощности и отчаяния, от загогулин-аккордов, начерченных в тетради и от прилетевшей откуда-то с небес фразы «мумия подвешена к багажнику велосипеда и торчит», которая спустя несколько укуренных каламбуров трансформируется в «мумия подвержена загашнику университета и молчит». — Шо за мумия, Шершняга, блин нахрен? Откуда мумия, блин нахрен? — Из мумиё. — А муми-тролли туда же? — Муми-тролли… в продаже. Ро-оза! Ро-оза, я придумал, короче, сон купца! — Чё? — Сон купца, блин, муми-тролли! Это!.. Роз, это я же пьесу такую играл! Тра-та-ти-та-ти-та-та-та! Блять, можно я тебя укушу? — За что? — За кадык! Вообще-то в вопрос «За что?» Роза вкладывал другой смысл — «За что ты так со мной?» — ну ладно. Яшка тянется к его шее, но Роза отпихивает его со словами: — Шершняга, харе бесоёбить. — Роз, давай замутим какую-нибудь дичь, — Яшка сдавленно хихикает. Яшка весит меньше и его ожидаемо накрыло сильнее, даже несмотря на то, что он долго не мог нормально затянуться, и четверть питихи ушла в ничто. — Давай, короче, в подъезде напишем… Не-е, давай, короче, пойдём в мой подъезд и напишем «Инженер плюс Катамаранов равно сердечко». Гхы-гхы-гхы. Он охуеет, блин! — Пф-ф-ф, кто, нахрен? Катамаранов? — Ниишник. Не-е, Роз, давай, короче, Готфрейнду отомстим, напишем, короче, от его имени типа любовное послание для… Тут уже они оба заходятся таким смехом, что окончание фразы теряется в бесконечном потоке «ха-ха». Когда Яшка говорит «для Жилина», Роза катается по полу. Его бы так не торкнуло с этой шутки, будь он в адеквате. — Шершняга, да ну нахрен, — Роза приходит в себя и утирает глаза. Садится на пол, прижимаясь спиной к свешенным с дивана Яшкиным голеням. — У нас, блин, в части случай был с этими любовными письмами — такой бляздец, нахрен! Волна безудержного угара спадает, и разум снова становится незамутнённым. Роза уже и забыл, что трава действует так приступообразно и в перерывах между валянием дурака и лазаньем на стену вполне можно изучать квантовую механику. От мысли о квантовой механике снова хочется безудержно гоготать, но Роза подавляет новую волну смеха, чтобы травануть байку. — Короче… Два дедушки утекли в самоволку блядовать со студентками медучилища. Ну и их потом, короче, на губу. Ну и они сортир драят, а старшина воспитательную беседу проводит. Говорит типа, нихера вы, блин, не сечёте, армию для вас специально придумали, чтоб два года оберегать вас от пагубного, нахрен, влияния лиц женского пола, потому что все беды, блин, из-за баб! Ну это он так сказал, у него такая типа позиция была по жизни, женоненавистническая, ю ноу. Ну и короче, парни с губы вышли и замутили ему шерше ля фам. Написали три любовных записки к трём женщинам. Замутили бы больше, просто в части тока три женщины было: повариха, военврач и жена комбата, нахрен. — И чё дальше было? — Дальше я подробностей не знаю, но там такие шекспировские страсти разгорелись, ю ноу. В итоге, короче, старшину самого на губу отправили. Мы на него со Славяном смотрели, пока он полы драил, а он нам такой типа, вот видите, блин, я ж говорил, все беды из-за баб, даже тут нас нашли. Роза смеётся, но Яшка почему-то нет. — Так это ч-чё, вы были? — Тьфу, блин, проговорился, нахрен. Ну да типа. — Ну вы придурки. А если бы этот дядя… ну, комбат свою жену убил? Или этого… ну, этого… — Старшину? Да блин, Шершняга, мы ж не по-серьёзке писали, тупо по угару письмо Евгения к Татьяне процитировали. В стихах, нахрен. Мы ж, блин, не думали, что они это всё за чистую монету примут, нахрен. Ну ваще-то мы так — да, хулиганьё были. Я ваще в твоём возрасте… А не, младше. Ну я до армейки ваще такое вытворял, у меня там… два привода было. Не, блин, ты не думай, я не маргинал какой-нить, просто в драки ввязывался, любил, знаешь… глотнуть свободной, нахрен, оун лайф типа… все дела. В туалете в общажном какое-нить говно написать, причём по-английски, нахрен. Но потом… Короче, можешь считать, что из меня армия человека сделала, ю ноу. Хорошее местечко, короче. Последняя фраза почему-то выходит непреднамеренно ироничной. Возможно в этом монологе должно было быть ещё одно предложение: «А военком меня в Афган грозился». Роза вспоминает, как побледнела мать, когда ей это передали. Этот взгляд он не забудет ни за что и никогда. Он запрокидывает голову и видит, как Яшка ёжится и горбит плечи. А на лице у него (хм, будто бы) — скорбь за всех тех, чья весенняя гулкая рань пришлась на начало восьмидесятых. Только непонятно, о чём тут скорбеть. Роза-то в курсе, что счастливее, чем тогда, он уже не будет. Да и никто не будет. Разве что — возможно — Готфрейнд. В восемьдесят четвёртом он бы столько не наварил, сколько в девяностом на… кстати, на чём? — Рыжий, ты чё? — Да блин, не знаю… Грустно как-то. Ну, ты вроде весело рассказывал, а мне грустно. Мне тебя… Я н-не знаю, почему, но мне тебя жалко, б-блин. Вот Готфрейнд говорит, что ты пропащий человек, и, блин, он же тупо прав. — Да в каком месте он прав-то, блин? Он умеет убедительно лапшичку развешивать, но у него у самого уже шарики за ролики давным давно за это… закатились. — Нет, Роз, ты не понимаешь. К-короче, он часто говорит плохие вещи. Ну, нехорошие. Не, не так. Неприятные. Ваще неприятные. И никто ему не хочет верить. А потом… в итоге… он реально оказывается прав. — Слово «реально» Яша выделяет задиристо-заговорщицки и одновременно широко выпучивает глаза. — Я не знаю, к-как так получается, но он реально оказывается прав. Даже если он не прав. Последнее Яшка произносит чуть ли не рыдая, и Роза ловит себя на мысли, что никогда не видел, как Яшка плачет. Когда он жаловался на свою неразделённую любовь, у него иногда бывали очень плаксивые интонации, но слёз в этих голубых глазах Роза не видел ни разу. — Яш, ну ты чё, не плачь. — Роза заползает на диван и обнимает Яшку за плечи. В руку ему упираются острые лопатки. Чужая кожа под пальцами такая горячая, что ещё немного и Роза вспыхнет и истлеет, как бумажный лист над языком свечного пламени. — Да я не п-… я не плачу… — Не, рыжий, лучше плачь. Ну нахер себя сдерживать. — Да не хочу я плакать, б-блин… Но я всегда, когда накурюсь… начинаю либо ржать, либо реветь. Бывает, знаешь… из-за того, что кого-то обидел, или из-за какой-нибудь тёлки. Яшка трётся о Розино плечо длинным носом, и оставшийся на коже красноватый след почему-то ощущается как царапина. — Розк, я только, б-блин… Я только не понимаю, почему ты такой красивый. Ну, блин, с-серьёзно. Я тебе завидую очень. У тебя такая… ну, фигура, лицо, брови там… Ты ваще, блин, ваще. Тебе должны отдаваться самые шикарные женщины во вселенной. Самые шикарные! С ногами, там, с глазами… с грудью. — С руками, с печёнкой, с почками здоровыми, да? И чтоб пальцы все были целы, нахрен. Роза смеётся, но Яшке снова не смешно, хотя, чтобы поддержать, он всё равно улыбается. Скромно и с еле заметной горечью. Роза говорит: — А я тебе, блин, завидую. Догадайся с трёх раз, почему. — Потому что у меня писюн больше? — Чё, нахрен? Шершняга, я уже вырос, блин, из таких категорий, ю ноу! Уже классе в десятом мне эта тема стала мала, нахрен, я нашёл себе занятие поинтереснее, чем писюнами мериться. Я ваще-то имею в виду, что ты талантище. И не просто, нахрен, талантище — ты умеешь заниматься, блин. Музыкой. Могёшь, блин, сидеть, бандуру свою колупать три часа. И ваще не думай, что ты некрасивый, ты, блин, очень, я те серьёзно кричу. Ща презентуем альбом, все малыхи твои будут, отвечаю. — Мне не нужны все. Мне нужна одна. Я однолюб. Но ваще-то… Если честно… иногда мне хочется, чтобы я пришёл такой красивый, в косухе, куда-нибудь и чтобы со мной были две малышки, как у этого… — У Швабры из «Державы хуёв», — сходу продолжает Роза словами Боряна. Как бы Роза ни бесился и ни полемизировал с ним при любой удобной возможности, приходится признавать, что если Боря что-то обсирает — процентов на девяносто он прав. Даже если обсирает что-то бесконечно святое и то, чем Роза привык восхищаться. Хотя «Держава хуеты» (упаси Кришна, свят, свят, свят!), разумеется, не первое и не второе. Их музыку в своём личном рейтинге рок-бендов Роза относит к категории «прочий кал». И всегда относил. — А… А нахуя? — Ну я вот иногда тоже сижу и думаю: а нахуя? А мозг всё равно такой: ну блин, хочется. Точнее… на самом деле… не совсем мозг, ну да ладно. Они беснуются ещё часа полтора, а потом бодрствовать становится уже невмоготу. Скромный цветастый диван с бледно-розовыми пятнами от отбеливателя не раскладывается, но его ширины хватает, чтобы поместиться там вдвоём. Роза обнимает Яшку, чтобы тот не свалился на пол, и отключается, даже не успевая договорить фразу «пиздец я заебался». Ему снится, как, будучи школяром, он работал пастухом в совхозе и ходил косить траву в полчетвёртого утра. По росе. Как поплыли с пацанами на лодке, и старшие сбросили его, как котёнка, на середине реки, чтобы он научился плавать. И он научился: сработал инстинкт самосохранения. Он ещё много раз срабатывал. Когда в армии они со Славиком возвращались из самоволки и их засекли, Роза успел проскочить. А Славик нет. Над их головами даже чуть не открыли огонь для профилактики. Славика отправили на гауптвахту, и тогда Роза сознался, что нарушил устав вместе с ним, и пошёл следом. Потому что поступить иначе было бы несправедливо и просто по-скотски. Потому что его так воспитывали, что человек человеку не волк и мир зиждется на взаимопомощи. Потому что он смотрел фильм «Кин-дза-дза» и негодовал от того, какие скоты живут на планете Плюк, и почти плакал, когда эти отъявленные мерзавцы пожертвовали собой ради двух землян, которые их не бросили в трудную минуту. Они же даже не знали, что так можно. Что можно поступать по совести, думать не только о собственной выгоде и что даже чужой незнакомый человек (даже не человек, а инопланетянин) тоже может что-то да значить. Его тогда так расстроило, что мама не поняла этот фильм и он ей не понравился. — Я не люблю фантастику, — сказала она. — Да блин, это не фантастика! Фантастика здесь тупо инструмент повествования, ю ноу. Это притча! — сказал семнадцатилетний Роза, но так и остался непонятым. И сегодня, спустя восемь лет, он кажется понял, почему.