Люди и манекены

Она была в той же одежде, что и в первый день знакомства. В тех же бирюзовых лосинах, обросших катышками, и невзрачной курточке на рыбьем меху. Околеть от глубокой осени ей не давали молодость и алкоголь. И, возможно, дурацкая, сносящая всё на пути, подростковая влюблённость в мудизм. — Даш, я это… — Шершень хотел что-то сказать, но мысль оборвалась на полуслове. — Ты что, мне изменяешь? — Чё? — Просто ты так испугался. — Она пьяно засмеялась, перелезла через спинку скамейки и села рядом с ним, притянув ноги к груди. Промокшие насквозь кроссовки оставили грязный след на деревяшке. — Хеллоу. С ней была ещё одна девочка её возраста. Такая же маленькая и убогая, с тонкими русыми косами, широким ртом и отпечатком семейного неблагополучия и родительского алкоголизма на лице. — Это Маринка, — представила ее Даша. — А это мой парень, Шершняга. Ему, кстати, уже двадцать лет. Тебе же двадцать? Шершень решил не уточнять возраст и просто кивнул. Даша счастливо улыбнулась, как умеют улыбаться только дурочки, не привыкшие задаваться философскими вопросами и умеющие довольствоваться малым. Вырастая во взрослых женщин, такие, как она, рожают детей от нетрудоспособных алконавтов, содержат мужей и терпят побои. А потом разжираются до ста пятидесяти килограммов и жалуются на жизнь таким же недалёким и толстым подругам на вечерних кухнях за бутылкой самогона и пачкой дамских сигарет. В Катамарановске было много таких, и Шершню не хотелось, чтобы девушка, в которую он втюрился (пускай и под дозой), разделила судьбу своих землячек. «Отвезти её, что ли, в Питер? — подумал он. — И самому уехать. Там всё-таки культурная жизнь — может она хоть читать начнет?» В Питере много алкашей, но у всех у них есть отблеск интеллекта в глазах и тонны прочитанного за спиной. Шершню тут же вспомнилась бабка со стороны отчима, прокуренная и расфуфыренная питерская карга, всасывающая по бутылке дорогого заграничного алкоголя каждую пятницу и раздающая деньги в долг под проценты. Вроде алкоголичка, но всестороннее образование сделало из неё самодостаточную деловую суку. — Ты, правда, её парень? — сурово спросила Дашина подруга, чем поставила Шершня в неловкое положение. Несмотря на весь букет ослепительных эмоций, что вызывала в нём Полторашка, назвать её своей девушкой вслух у него бы язык не повернулся. Слово «девушка» для человека, у которого никогда не было девушки, звучит очень смело и пугающе. Он привык создавать «свою девушку» в голове и с годами разучился искать этот образ в реальности. В мыслях «его девушка» по всем параметрам отличалась от Полторашки. Она не была красивее, она просто была «другой». Старше, выше, умнее, суровее. В какой-то степени была «сильнее» него, заботилась о нём и занимала позицию «взрослой мамочки», а не «маленькой девочки». Его больное уродливое чувство каждый раз создавало диссонанс между образом в голове и данностью, и от этого хотелось спрятаться ещё больше. От обязанности отвечать на вопрос спас вернувшийся Роза. — Добрейшего вечерочка, — поздоровался он с девочками. — Шершняга, чё происходит? Это чё за детский сад, почему без взрослых? — В общем, Роз, это… Тут такое дело, это Даша… Ну, в общем, она… — Шершень посмотрел в светящиеся глаза Полторашки, и ему вдруг стало так страшно расстроить её, и погасить этот восторженный блеск. — У нас типа… любовь с ней и всё такое? Как только он произнёс слово «любовь», тут же засомневался в собственных чувствах. Стоило только засомневаться, «любовь» снова вспыхнула. Шершень настолько одурел от этих двухсекундных качелей, что пришлось потрясти головой, отчего тут же к горлу подкатила тошнота. — Здо́рово, — хмуро констатировал Роза и поджёг сигарету. — Родители знают? — Мои нет, — зачем-то ответил Шершень, стараясь отвлечься от мыслей о блевотине. — А мои — да, — гордо заявила Полторашка. — Да? — недоверчиво переспросил Роза. — И чё говорят? — Сказали, если я вдруг залечу, он должен на мне жениться и содержать. А если бог милует, можно ебаться, главное денег у них не просить. Ну и школу не бросать. Ну и наркоту не долбить. — Блин, везёт, — вклинилась Маринка. — Мои бы сразу убили. — И правильно сделали бы, нахрен! — повысил голос Роза, агрессивно по-драконьи выпуская клубы табачного дыма. — Жилина бы на вас натравить, ребятки, да жалко, блин нахрен. «Себя пожалей, Роз», — сказано это было одним лишь взглядом исподлобья, и Роза моментально считал упрёк. И, кажется, слегка разозлился. Шершень скис. «Только бы не сблевать, только бы не сблевать,» — стал повторять он про себя. — Роза, а у тебя есть девушка? — спросила Маринка, теребя молнию на спортивной куртке, что была, кажется, на десять размеров больше неё. — А ты за каким интересуешься? — Ну просто. Я свободна, если что. — Ага, ты четверть сначала без троек кончи, лады? — А тебе чё, только отличницы нравятся? — Не только, блин. Хорошистки ещё. — Роза перемялся с ноги на ногу. Ему, как будто, в кои то веки, стало неловко от подобравшейся компании. Слишком странным и неправильным было всё происходящее для Розы. — Девчули, вас проводить? А то время видели? Загребут в ментовку и набутылят, оно вам надо? — Нас не набутылят, мы несовершеннолетние, — сказала Полторашка и протянула Розе ладонь со словами: — Дай сигаретку, плиз. — Нас, блять, набутылят, с Шершнягой! Ты знаешь, чё с педофилами в тюрьме делают, нахрен? — В жопу ебут, — невинным спокойным тоном сказала Полторашка и пожала плечами. — Ну дай сигаретку! Роза наморщил лоб и посмотрел на Шершня взглядом «Чё происходит?» — Роз, дай ей сигарету, — сказал Шершень и приобнял Полторашку за плечи. — И мне. — И мне, — сказала Маринка. Несколько минут они шли до дома и курили в трагическом молчании. Трагичнее всех выглядел Роза: он ссутулился, будто его придавил невиданный доселе груз ответственности за будущее. Он шёл впереди, и Дашина подруга всё время стремилась нагнать его и задать какой-нибудь пикаперский вопрос вроде: «А тебе какие девушки нравится? А я ничего так? А вы сейчас выступаете? У вас есть группиз?». Роза отвечал односложно: «Взрослые. Ничего. Нет. Нет», — и пребывал в себе. И зачем-то Шершню понадобилось ляпнуть: — Ты чё, Роз? Нормально всё? И, кажется, на этом Роза кончился. — Нормально? Да всё охуенно, блять! — заорал он. — А схуяли-то нет, блять?! Он запрыгнул на спинку ближайшей скамьи, потушил сигарету и тут же закурил следующую, закинул ногу на ногу и нервно заговорил: — Я, блять, просто не понимаю, откуда это всё, нахрен, взялось. Я вот, помню, у бати моего в моём возрасте была жена и пятилетний пиздюк. И мотоцикл, мать его. И батя пахал, блять, чтобы обеспечить семью, а по выходным шёл в гараж, и зарплата у него была сто сорок ёбаных рублей в месяц. Всю жизнь, нахрен, у него была такая зарплата, и это была охуенная зарплата! Ну да хуй с ней, с зарплатой, я другого не понимаю: как я оказался здесь? — он неопределённо очертил руками окружающее пространство. — Как я из батиного гаража умудрился приползти сюда?! — Он чё, тоже бухой? — шепнула Даша Маринке, и они обменялись смешками, но Роза их не слушал и не слышал, он продолжал свою сумбурную исповедь. — Как я, блять, оказался здесь, кто-нибудь, блин-нахрен, может мне объяснить? Здесь, блять! В этой стране, в этой компании, в этом блядском прикиде?! Я бы мог ща, наверное, на стройке вкалывать и идти домой к жене, жрать борщ с пельменя́ми… Как думаешь, Шершняга, мог бы я, нахрен? Или на танцы в ДК, — Роза встал и не слишком эротично повилял исхудавшим тазом, — с Франкенштейном и его этой Мамзель ходить по субботам. Или в церковь по воскресеньям… — Скажи спасибо, что с Катамарановым не бухаешь. По пятницам, — безэмоционально прокомментировал Шершень. Он бы и рад был проникнуться Розиной трагедией, но озноб, медленно работающие шестерёнки и зверское желание отлить мешали ему сосредоточиться на сути Розиных мыслей. Он понимал отдельные словосочетания, но цельная картина не складывалась, а хоть на толику напрягать мозг было выше его сил. — Да лучше б я, блять, с Катамарановым бухал, чем… — Роза грустно посмотрел на пытавшуюся склеить его школьницу. — Чё, девчонки, нравится постарше? А ещё чё вам нравится? — Деньги, — честно ответила Маринка. Даша как-то странно хихикнула. — Заебись! А ещё лучше, когда ебут за деньги, да? Или за дозу… Да ну, бля, вас… Ты мне, Шершняга, скажи, хули вы мне все нужны-то, блять? Хули я за вас цепляюсь, дегенератов?! Пытаешься чё-то, пытаешься, пыхтишь, пердишь, а становится только, бля, хуже. И вот мне уже скоро тридцать лет, я — взрослый, нахуй, усатый мужик со средним образованием, хожу с этими ёбаными крашеными патлами, в этой пидорской кожанке, живу с наркоманом, сплю с ним в одной койке, бухаю и нихуя не работаю! И вот я уже почти, блять, привык ко всему этому, вот уже почти, блять, словил дзен и пустил всё на самотёк, снял девочку за кулёк семок, сказал: «Поживи со мной в хате, можешь не давать, можешь вообще не общаться, можешь даже мужиков водить, просто, блять, поживи со мной, Мань, чтобы я, блять, не ёбнулся с этим уёбком-нариком». А я её знаю второй день, блять, в жизни! Я даже не уверен, что её Маня зовут! И вот уже почти всё хорошо, понимаешь, Шершняга?! Хорошо, блять, но тут ко мне пристаёт пятиклассница, и я, блять, такой «Да ну нахуй!». Да ну нахуй, блять! Это я уже настолько на дне?! — Хуясе, к тебе пятиклассницы пристают? А я в пятом классе ещё девственница была, — прыснула смехом Дашка. Кажется, Розины слова ни на грамм не откликнулись в их с Маринкой сердцах, и Шершень опечалился. Он на эмоциональном уровне понял, что Роза сказал что-то очень важное, и очень хотел, чтобы вокруг оказался хоть кто-то трезвый, чтобы в полной мере оценить его монолог. Роза потушил окурок, снова опустился на скамейку, сцепил руки в замок (Роза делал так, когда хотел сосредоточиться), глубоко вздохнул и продолжил: — Как там тебя… Марин! Давно ебёшься? — Не очень… — Молодец, Марин… Хочешь, трахну тебя? Я сегодня уже ебался, правда, два раза, третий не осилю, сорян, не семнадцать лет. Завтра приходи, нахер, попрыгаешь на хую у дяди Ромы, я только презики куплю, бля, а то беременность — это, нахрен, меньшее, что ты можешь от меня подхватить. — А встречаться ты со мной не хочешь? — Ой бля-а-а… Марин… Марин, Даш, все, блять, слушайте меня сюда, блять! Будете в шестнадцать лет встречаться со взрослыми уёбками, типа меня или Шершня, пизда вам, нахуй! Пизда, вам, девочки! Капут! Плохо кончите! Ферштейн, нахуй?! — Каво? — переспросила Маринка. — Где ты живёшь, блять?! — басом прикрикнул на неё Роза. — В этом доме, — она, кажется, впервые за вечер притихла, кивнула головой на соседнюю пятиэтажку и стала неловко теребить русые косицы. — Быстро. Нахуй. Домой! — Но вы же ещё не расходитесь? — Расходимся, — интуитивно выпалил Шершень, подозревая, что Роза уже окончательно не в себе и, кроме «быстро домой, малолетняя шалава», ничего путного точно не скажет. — Пошли, Даш, провожу тебя, б-блин. Маринка ушла. Роза не сказал больше ни слова, и они разминулись. Шершень справил нужду у бетонной стены, непреднамеренно выссав на ней какой-то абстрактный рисунок. Даша сделала тоже самое рядом, сидя на корточках. У Шершня в голове возникла дурацкая мысль: «Как мы всё-таки подходим друг другу». Октябрьская ночь стала совсем тяжёлой и гнетущей. Такой, что на улице стало находиться невыносимо, и Шершень посочувствовал мокрым бездомным псам у помойки: к ним даже скорая не приедет в случае ОРВИ. Коричневые листья в лужах спрессовались в кашу и не навевали никакого поэтического настроения. Шершень провожал свою девушку до дома под ручку. Это была его первая девушка в жизни. Первая девушка, которая ответила взаимностью и согласилась стать «его девушкой». От этих мыслей внутри вспыхивала эйфория и тут же гасилась приступами лёгкой тошноты и оглушающего мигренозного стука в висках. — Чё он так завёлся? — спросила Даша. — Истеричка… — Кто? А, Роза? Да хер его знает… — Шершень нехотя вырвался из вязких мыслей и попытался припомнить всё, что говорил Роза, чтобы составить целостную картину, и вдруг понял, что: — Ну ваще-то он прав, так-то, Даш. — В чём он прав? Что вы с ним уёбки? — Ну, так-то, да, блин. — Но я ведь люблю тебя. Я же не могу любить уёбка? — Ну, блин, женщины склонны любить уёбков. — Я всё-равно не понимаю, почему ты уёбок? Если бы большой советской энциклопедии для термина «уёбок» требовалась иллюстрации, то портрет Шершня вписался бы туда как влитой. У него никогда не было иллюзий насчёт собственной уёбищности, но, чтобы соответствовать уровню познаний своей новой девушки и избежать необходимости подбора нужных аргументов, Шершень просто сказал: — Да я тоже пока не очень осознал, типа, — и этим ещё раз доказал свою пресловутую уёбищность Даже если не брать во внимание факты наркоманства, попыток суицида, блядства без презервативов в разгар спидозной лихорадки — даже если оставить это всё за скобками, градус уёбищности его личности, конечно, снизится, но сама она и не подумает исчезать. Если разобраться, он даже малолетку трахнул не потому, что хотел, а потому, что она его развела как лоха. — Даш, кем ты хочешь стать? — Моделью Плей Боя. — Нихуя себе, а почему так? — Ну, как тебе сказать… Хочу, чтобы мной восхищались, и чтобы богатые мужчины дарили дорогие подарки. И славу, и всё остальное. «Богатые мужчины, значит? А я в твоих планах вообще есть?» — Шершень хотел спросить её, но риск показаться ещё большим уёбищем заставил прикусить язык. Если он не сдался даже «калечной малыхе», то на никчёмной жизни можно смело ставить крест. Шершень опомнился и спросил другое: — А поступать куда думаешь? — Мамка говорит, в кулинарный иди. — Ну, в кулёк норм, — Шершню пришлось почесать затылок и пошмыгать носом, чтобы не обнаружить, как его затрясло от нового приступа ломки. Он понял, что ему нужно распрощаться с Полторашкой как можно скорее. — Ладно, Даш, пока. — Может пойдём потрахаемся в подъезде? У тебя, кстати, ещё есть зефирюшки?.. Шершень понял, что ещё немного, и у него одновременно начнётся рвота и понос. — Даш, в подъезде холодно трахаться, и мне это… мне надо бежать, короче, ну ты, это… — неловко проскрипел он. — Я это, я люблю тебя, Даш, короче. Он быстро и резко поцеловал её в нос и убежал. Она попыталась нагнать, но проиграла гонку уже на старте: строгий женский голос звал её с балкона. Шершню пришлось два раза справить нужду за гаражами, и там же — разок опустошить желудок. Наконец стало так легко, что он смог думать. Он думал о том, что Дашку опять выпорет отчим за позднее возвращение, и о том, сколько рук спасителей придётся ему отпустить, чтобы с чистой совестью рухнуть в бездну. *** Роза с Русалкой (судя по всему, Маней) сидели на диване в обнимку и смотрели фильм невнятного содержания, где долгие сцены секса перемежались кадрами разбивающегося стакана, псевдофилософскими цитатами и гортанным рёвом главного актёра. Шершень плюхнулся рядом. — Чё вы за хуйню смотрите? Ему не ответили. — От тебя воняет, Яш, — безэмоционально сказал Роза. Его взгляд был пуст. — Я не долбил, Роз, честно. — Да мне до лампочки, долбил ты или не долбил. От тебя говном воняет, Яш, поди помойся. — А чё, воду дали? Я пойду помоюсь тогда. — Иди к Франкенштейну мойся, у нас воды нет нихрена. Счётчики завтра будут ставить. Шершень понюхал несколько полотенец на гладильной доске и, не найдя ни одного чистого, цапнул первый попавшийся. Розе в кои-то веки удалось пробудить в нём стыд или проделать что-то похожее на психологическую кастрацию, навроде когда мать прилюдно отчитывает перед красивыми сверстницами. И этот стыд оказался сильнее страха постучаться в чужую квартиру. Шершень нехотя поплёлся на первый этаж, по дороге роняя слёзы и сопли. Дверь ему открыла Особа. — З-здрасьте, Раиса… А-а… — он не смог вспомнить её отчества. — А помыться у вас можно? Особа несколько секунд похлопала серыми глазами-лужицами. Без макияжа, со светлыми ресницами и дырявыми щёчками, она походила на внеземное райское существо. — А ты время видел? — Ну, п-пожалуйста, пожалуйста, у нас воды нет, счётчики это… Счётчики, короче… — Ладно, — она закатила глаза, — только быстро. Особа затолкала его в ванную под возмущённые возгласы Франкенштейна: — Мёдом им, что ли, тут намазано? Счётчики в прошлом году нужно было ставить, вместе со всеми. Ч-человек только из командировки вернулся из Татарстана, а тут все с ума посходили, отдохнуть по-человечески не дают. Шершень включил воду и неловко примостился на краешек ванны. В полутёмном коридоре Франкенштейн возмущался и, будто бы, выплясывал какие-то па. Он был сам на себя не похож: странно истеричен и взбудоражен. — Начальство тоже у меня… д-дурачьё. Усатый этот, Виктор Сергеич, видеть его не могу… У него усы — это уже не усы никакие, это ф-форма жизни, мимикрирующая под человека. Где это видано, старшего научного сотрудника одним днём гоняют как курьера в Татарию! В прежние времена за такое бы на партком. Это всё напоминало забытый монолог Райкина — что-то из «Люди и манекены. Неизданное». Неизданное, потому что пошло под нож дотошного цензора, который предпочитает Жванецкого. Шершень прикрыл дверь, чтобы не слышать брюзжание Франкенштейна, разделся, залез в горячую воду и моментально отключился. Очнулся он уже в холодной воде. Настойчивый стук сменили голоса за дверью: — …может он вскрылся там? — Да как я зайду, Рай, может он там голый совсем, дурачок, а я ж нормальный мужчина… — Ну что, мне зайти? — Да ты что! — Может он там сдох? — Да что ты говоришь такое? Шершень захотел пошевелиться, но не смог: силы оставили его. «Может я и правда сдох? Или подыхаю, — подумал он. — Сколько же я, болезный, так провалялся?» Скрипнули петли. Из тьмы на секунду блеснули стёкла толстых очков. — Яшка, ты чего тут? — Франкенштейн впорхнул в ванную и стал шлёпать Шершня по щекам. — А напугал как! Т-ты ч-чего не вылезаешь-то, дурачок? Его махровый халат вонял лекарствами и жареной едой. Кажется, впервые в жизни Шершень ощутил что-то похожее на отцовскую заботу. Он посмотрел на Франкенштейна с такой нежностью, на которую только был способен в эту трудную минуту, но тот почему-то испугался, выкатил огромные чёрные глаза и стал судорожно хватать Шершня за затылок. — Эй-эй-эй, ты ч-чего у меня, Яшка? Ты в н-не сознании совсем, что ли? Рая! Рая, давай сюда нашатырь! Кое-как, не без помощи нашатыря, ему помогли выбраться из ванной. Кое-как его, мокрого и голого, доволокли до разложенного дивана. Шершню даже стало неловко возлежать на чистом, приготовленном явно не для него, спальном белье, в чужой квартире, где его не ждали. В этой милой семейке работяг он почувствовал себя грязным и спидозным огрызком, мусором и социальным калекой, не достойным и клочка прокипячённой простыни под своей спиной. «Какой ты милый дядя, — думал он про себя, глядя на суетящегося Франкенштейна, — какой ты милый совок. Будь навеки моим». Он и сам не понял, что означали эти мысли, но пару долгих секунд думать их было приятно. Без своих многострадальных окуляров он видел плохо и всё происходящее напоминало сон или древний фильм на плохом экране. — Может скорую вызвать? — спросила Особа. Вопрос предназначался явно не для Шершня. — Да это у него просто обморок, Раис, — непривычно по-мужски ответил Франкенштейн. — Ты чего, Яшка? Не ел ничего, небось, целый день? — Угу, — еле-еле выдавил он. Особа принесла тарелку холодной манной каши, белый хлеб, стакан крепкого чая с сахаром и поставила на белую табуретку возле дивана, которую здесь использовали в качестве прикроватной тумбы. Шершень скучающим взглядом окинул приготовленную ему еду. — Ну, что смотришь? — сказала Особа в своей неизменно сучьей, но какой-то материнской манере. — Ешь, давай. С ложки тебя, что ли, кормить? Шершень с трудом сел и принялся медленно жевать. Франкенштейн пощёлкал пультом, нарвался на тот самый фильм, который смотрел Роза. Главный герой уже сменил девушку и летал на дельтаплане под песенную пародию на Высоцкого и цитаты про члены. — Тьфу, — прокомментировал происходящее Франкенштейн и переключил на какую-то ночную телепередачу для взрослых, где два усатых, очкастых и скучных ведущих заумными словами обсуждали творчество Венедикта Ерофеева. — А нет ли ощущения, что мы с вами сейчас переоценили «Москва — Петушки»? Нет ли ощущения, что это кич? — сказал первый усатый очкарик. — Нет, ни в коем случае, совершенно нет такого ощущения, — сказал второй усатый очкарик, слегка подкартавливающий и присвистывающий на шипящих. — Поясните. — Поясняю, — и начал долго и нудно пояснять. Когда Шершень подкрепился и пришёл в себя, Особа выдала ему одёжку Франкенштейна: брюки и клетчатую рубашку, — а его вонючие шмотоблоки любезно забрала в стирку. Теперь Шершень выглядел, как внебрачный сын Франкенштейна. Он хотел посмешить своим видом Розу, но, когда вернулся домой, Роза уже спал. Его Русалка тоже спала. — Блин, это ваще-то мой диван и моя квартира, — обидчиво пробубнил он себе под нос, кое-как пристроился с краю постели и, не раздеваясь, постарался заснуть. Сон не случился. Вместо этого мозг захватили тревожные воспоминания и вязкая дремота. Шершень почему-то вспомнил день смерти отца. Ему было шесть, и он ничего не знал о случившемся. Он думал, что папа, как обычно, напился и долго спит. Тёплым ташкентским вечером мама купала Яшку в детской ванне на кухне и плакала. Он думал, что мама расстроилась из-за папиного запоя, и был тихим и скромным. «Мась, не плачь, — говорил он, только чтобы успокоить её. — Мась, не плачь, папа больше не будет пить. Правда, он мне сам сказал, что больше не будет пить, мась». А на утро Яшка обрадовался, когда узнал, что приехали папины родители — бабушка Роза и дедушка Лёня. Бабушка тяжело приземлилась на незастеленную детскую кровать, стала плакать и душить ещё не одетого Яшку в объятиях. Яшка любил свою тучную, огромную и добрую бабушку. Каждый раз она, приезжая, привозила ему пирожки, конфеты и солёную рыбу и сетовала на худобу любимого внука, но в этот раз всё было иначе. «Господи, да за что ж тебе такое горе, масенькому!» — говорила она, но Яшка её не понимал. «Ба, почему ты плачешь? Ба? Ба, почему ты в чёрном? Ба?». Бабушка не отвечала на его детские вопросы и настойчиво просила «надорвать маечку». Наконец, бабушку Розу увела бабушка Лия и сказала ей что-то на идише. Они всегда говорили на идише, когда не хотели, чтобы Яшка их понял. Его бабушки и дедушки недолюбливали друг друга: мамины родители считали папиных хамоватыми торгашами с Привоза, а папины маминых — вшивой интеллигенцией. Но в этот день они были вместе. Дед Лёня, заядлый рыбак, фанатичный в своей в любви к этому досугу, ни разу не заикнулся о том, какой улов у него был на неделе и какие новые рыбные места он освоил, а дед Андрей без конца подливал деду Лёне водку, хотя в прежние времена никогда с ним не пил и осуждал этот его порок. «Такой молодой…» — эту фразу, качая головой, повторяли все друзья и родственники в день похорон. После этого события в их семье на долгое время задержался Готфрейнд. Он дарил Яше подарке, помогал деньгами и продуктами питания и как-то странно близко крутился возле матери. Потом случилась тихая ссора. Когда ночью Яшка встал попить воды, он услышал как на кухне дед Андрей разговаривал с Готфрейндом агрессивным шёптом. «А может ты, лис вертлявый, ко вдове в постель неостывшую лезешь?» На следующий день Готфрейнд уехал и долгие годы не появлялся. Яшка спросил у деда: «А что значит «ко вдове»?» — но дед ничего не ответил. *** — Эй, ты спишь? — Нет. Русалка перелезла к нему через Розино тело и растормошила тяжкие думы. — Вштыриться хочешь? — Ага. — Пошли.