"Soror"

      Слезы капали на стол крупными, горячими каплями. Мне становилось легче, однако появилось чувство стыда за то, что я в такое время позволяю себе плакать, проявляя свое малодушие. Моя сестра пропала, она может находиться где угодно, может болеть или быть ранена, ее могут окружать страшные твари. Вот кто мог бы позволить себе плакать. Но никак не я. Но слезы все лились ручьем, не желая останавливаться.       Я не плакал с детства, даже когда получил весть о гибели родителей. Я «мужественно» перенес это. Но сейчас, когда я понял, что виноват в событиях, которые произошли с моей семьей, и в последствиях, к которым они привели, слезы сами катились из моих глаз, и их невозможно было остановить. Быть может, я бы мог многое изменить и сохранить жизни моих самых родных людей. Но сейчас, это осознание пришло слишком поздно, когда уже ничего не изменить.       Я винил себя в гибели своих родных, хотя в глубине души я знал, что тогда принял единственное правильное решение и ничего другого мне не оставалось.       Я хлопнул себя по щекам, пытаясь прийти в себя, однако, это мало помогло. И я хлопнул себя еще раз. И еще один раз.       Бешеный бег моего сердца стал понемногу останавливаться и я откинулся на спинку стула, надеясь окончательно успокоиться.       В ушах отдавало биение сердца, а в висках гудело, словно внутри черепа сидела цикада.       Сквозь этот гул внутри моей головы мне послышался плач. Горький, отчаянный, от которого сжалось сердце. Потом он затих, и я решил, что это мне показалось, однако тут же послышался с новой силой.       Я медленно, максимально тихо подошел к окну и отодвинул край занавески. Окно выходило в сад и из него можно было увидеть большое засохшее дерево и наше фамильное кладбище под ним.       У могильных плит сидела Маргарет, обнимая своими хрупкими бледными руками холодные камни, и рыдала, вытирая слезы руками, испачканными в земле и лишайнике с плит, размазывая грязь по лицу.       Ее тонкое тело словно ломало от боли и отчаяния, она всхлипывала, захлебываясь в своих слезах, ее дыхание прерывалось когда ей не хватало воздуха от своих же собственных слез.       Сердце сжалось от увиденной картины, словно сосуды перекрыли весь ток крови к нему. Какое-то время я не знал, что мне делать, тупо стоя у окна и не решаясь двинуться, словно в оцепенении.       Затем я поспешил в сад. Я никак не мог решить, что ей сказать и с чего начать. Ее горе поглотило ее целиком, и мне не хотелось нетактично влезать своими бестактными утешениями, которые могли сделать только хуже.       Маргарет сидела на траве, ее юбка была вся грязи, а волосы промокли от моросившего дождя. Она медленно гладила рукой могильные плиты, те четыре, под которыми лежал прах отца, матери, дяди и брата.       — Ты знала их? — спросил я, и тут же понял, что задача по ее успокоению провалена и я начал не с того.       Она вздрогнула и обернулась на меня. Ее глаза были мокрые от слез, нездорово блестели и словно впали вглубь лица. Она размазала по щекам слезы вперемешку с грязью с могильных плит. В этих глазах я увидел отчаяние, такое, словно весь мир для нее больше не имел никакого значения, и она была готова его покинуть.       Несмотря на мой глупый и неуместный вопрос, она, всхлипнув носом, ответила мне:       — Конечно я их знала. Однако потеряла их задолго до того как они умерли.       Она хотела еще что-то сказать, но тяжело вздохнула и отрешенно уставилась в сторону.       — Давай пойдем в дом, ты промокла. Помянем их.       Я помог ей встать, и придерживая за локоть, повел в сторону дома. Пару раз по пути она запнулась, но словно не заметила этого, и, шаркая по земле, шла дальше.       Я усадил ее у камина и развел огонь. В комнате быстро становилось теплее, и ее наполнил приятный запах смолы, тихо потрескивали бревна.       Не успел я сказать поминальную речь, как Маргарет залпом выпила свой стакан, потом сама налила себе еще один, и еще.       Ее щеки покраснели, и хоть глаза еще казались впавшими и не успели высохнуть от слез, ее лицо казалось живее. Разговор она начала сама.       — Знаю ли я их? Конечно знаю. Как я могу их не знать? Только ты не знаешь той истории, что связывала меня с ними. В этом я уверена. — и она выпила еще один стакан. — В вашей семье про меня не говорят.       Я лишь страничка истории в книге вашей семьи, которую умело выдрали, что никто и не заметит отсутствие этого листа. Когда я была еще совсем юна, меня отправили восстанавливать барьер у одного очень старого храма в горах. Там я встретила его, Ларса, твоего дядю. Мне казалось, что это любовь с первого взгляда. Он был так хорош, удивительно добр ко мне, как никто до него, таких слов, что он говорил мне, я никогда ни от кого не слышала. Мы влюбились, у нас была такая любовь, такие чувства, такая страсть. Мы вместе дольше месяца прожили с ним на берегу моря у храма. Но как и все хорошее, все прекрасное, это не могло длиться вечно. Наше время закончилось. Главы наших семей узнали о нас, и все, что мы с ним построили, все нити, что соткали между нашими сердцами были грубо разодраны в клочья, вместе с мясом выдраны из наших грудей. Этот прекрасный сон, дивная сказка кончилась. Мы не в силах были противостоять нашим семьям и расстались с ним навсегда. Больше я его ни разу в жизни не видела.       Я оказалась беременна. Но в моей семье не хотели принимать моего ребенка, ведь он был рожден не от чистой крови, а от какого-то выродка из семьи оружейников. В ночь, когда я родила своего сына, мне даже не дали взглянуть на него, сразу унесли, и как я не плакала, как не молила оставить его мне, ничего не смогла сделать. Глава был непреклонен. Меня заперли в нашем поместье, наложив руны на территорию, и больше я ни разу не выходила в мир.       Сына отправили в вашу семью, здесь он и вырос, а я так ни разу не увидела его в живую. Лишь несколько раз Ларс смог мне передать через моего брата фотографии сына.       Я жила и мечтала, что хоть раз в увижусь с ним и с Ларсом. Но это так и не случилось. Они умерли раньше, чем я смогла вырваться. Я днями и ночами мечтала, чтобы наш Глава умер, тогда бы мой брат снял руны и отпустил бы меня. Я сотни раз представляла момент встречи с ними, как впервые обниму его, потреплю за волосы, как растаю в объятьях любимого человека. Но этот старик все жил и жил. А мой сын умер раньше. Мой сын умер, а я даже ни разу не увидела его, моя жизнь прошла, а все самое важное, что было в ней я потеряла, — она выпила залпом еще один стакан и горько зарыдала.