Увечья на зеркале

Он беспокойно открывает глаза и делает вдох. На рассвете черно, как в его хрупкой душе, но глаз больше не выйдет сомкнуть. Наверняка до утреннего подъёма ещё целый час, а он снова не может спать. Сжимает одеяло в руках, выдыхает и так по кругу. Желание всем помочь и порезы на руках и ногах... Как они подходят друг другу? Раны чешутся под бинтами, дают о себе знать, что хочется снова разодрать их до крови, но он этого не делает, терпит, как привык делать всегда. Жизнь для него — всегда холодное время года, в полотне огромного мира сплошные прорехи, не подберёшь лоскут. Он знает, что не все люди жестоки и злы, но не может себе позволить доверять кому-либо. Вэй Усянь садится, свешивает ноги с кровати и чувствует себя разбитым, словно вовсе не спал. Хоть кошмары его не беспокоили этой удивительной ночью, в груди всё ещё лежит необъяснимая тяжесть. А по коже ползёт тепло, хранящее в себе отпечаток чужих ласковых рук. Так его касалась только шицзе, гладила в детстве по голове, чтоб успокоить, когда он в очередной раз пугался до истерики, завидев вдалеке собаку. Он и подумать не мог, что Лань Чжань может быть таким заботливым. Он имеет смутное представление о его проблемах чуть больше суток и уже умудрился нарушить правила, сломать его лживый мир, разобрать его по камням, заставить поднять белый флаг. Видимо, за этой кирпичной стеной тоже скрывается бездонный омут, такой же, как у него самого. И они не такие уж разные, только он привык прятать себя хрупкого за улыбками, а Лань Чжань за отстранённостью с безразличием. Потому что так проще. Он переводит взгляд на соседнюю кровать и застывает неподвижно, любуясь безупречным профилем Второго нефрита. Во сне его лицо расслаблено, он выглядит спокойным и умиротворённым, словно вот-вот вознесётся на небеса и непременно станет самым прекрасным из всех богов. Вэй Ин представляет, как выглядел бы этот человек с улыбкой на лице. Не такой, как у него самого, а лёгкой, непринуждённой, едва заметной, одними уголками губ, и думает, что тот обязательно должен стать первым среди самых красивых молодых господ его поколения. Тяжесть уходит и в груди вокруг сердца остаётся странное тепло, с которым не хочется ничего делать. Он осторожно и медленно встаёт, чтобы не потревожить чужой сон раньше времени, подходит к окну, усаживаясь на подоконнике. Лекарский городок находится чуть поодаль от основных строений и ученических комнат, на возвышенности, так что отсюда открывается неплохой вид. На горизонте пляшет жидким золотым маревом полоска предрассветного огня. Ленивое солнце, разодетое в небо и тягучий туман медленно поднимается из-за бледнеющих гор. Всё вокруг — от пола до потолка — пропитано тишиной. Гусу живёт в гармонии с природой, и здесь повсюду раскидные деревья, с мелкими гнёздами, с маленькой памятью, что ты лишь воздух хватаешь ртом, что ты не готов к этому саду, к маленькой радости водопадов. Вэй Усянь сгибает одну ногу в колене, кладёт на неё подбородок и прикрывает глаза. Было бы здорово не воспринимать всё близко к сердцу, не обращать внимания на шепотки его друзей и других адептов ордена. Дурачиться днём, а ночью учить трактаты, чтоб всем показать, что он что-то может, чтоб доказать это самому себе. Было бы здорово думать, что мадам Юй говорит это не специально, а ругается лишь в силу своего характера, не придавать значения слухам о своём происхождении. Он мало что помнит из своего детства, его память дырявая, вся в пробелах, от неё поднимается дым, как от сиренево-синей воды, но он точно знает, что его родители были хорошими людьми, они любили его и друг друга, были добрыми и заботливыми до самой смерти, а дальше... А дальше он остался один. — Вэй Ин, — слышится голос совсем-совсем близко, и на плечи опускается одеяло. Он смотрит на него и Лань Чжань выглядит таким земным и домашним, с этими своими распущенными и взъерошенными после сна волосами и глубокими золотыми глазами, что рука почти сама тянется потрогать его, но он одёргивает себя. Нельзя пользоваться чужой добротой. Второй нефрит скрывается за ширмой, а спустя две палочки благовоний* выходит оттуда безупречный, как и всегда, словно не было этой утренней неидеальности, и Вэй Усянь сам её себе создал. Он что-то говорит, но его не слышно за погружением в себя, а потом уходит, снова оставляя его в одиночестве. Вэй Ин хочет схватить его за рукав до дрожи в пальцах и попросить не уходить, но ничего не делает, лишь сильнее кутается в чужое одеяло, вдыхая запах сандалового дерева. В груди снова что-то приятно колет от осознания, что о нём хотят позаботиться. От того, кто именно это делает. Возвращается Лань Ванцзи с завтраком, ставит перед ним тарелку каши с кусочками фруктов и чай, а сам берётся за рис. Вэй Усянь смотрит на еду недоверчиво, но стоит ему попробовать, как на его лице сменяется несколько десятков эмоций и некоторые из них совершенно непонятны Второму нефриту, который всё это время пристально смотрит на него, так и не притронувшись к своей пище. Заметив его взгляд, Вэй Ин спешит объяснить: — Я не ожидал, что каши в Гусу могут быть такими вкусными! Лань Чжань! Кто это готовил? Я должен его отблагодарить! — Ванцзи всё ещё держит в руках занесённые над рисом палочки и после этих комментариев отворачивается от него, но его выдаёт розовеющая мочка уха, не прикрытая волосами. Вэй Усянь комично раскрывает рот от своей безумной догадки, а затем кричит так громко, что пугает сидящих на крыше птиц и Лань Цижэня, который хотел навестить их, но резко сменил направление, развернувшись обратно. — Что?! Это приготовил ты?! — Мгм, — выдавливает он из себя. Ему так неловко, что выдержка трещит по швам, а предательский румянец осторожно сползает на шею. — Я попросил брата помочь мне. Это становится последней каплей. Вэй Усянь смеётся так громко, как никогда не смеялся за все пятнадцать лет. В уголках его глаз, на пушистых ресницах, собираются слёзы, он хватается за живот и утыкается лбом в столешницу, не в силах справиться с эмоциями. Второй нефрит очень недоволен этим, потому что больше не может видеть его лица. Успокаивается Вэй Усянь ещё не скоро и ещё дольше пытается нормально поесть. Подумать только! Лань Ванцзи не только приготовил ему еду своими руками, но ещё и заставил своего брата, Лань Сичэня, будущего главу Ордена Гусу Лань! Этот человек действительно удивительный. Он шокировал его уже два раза менее, чем за сутки. Второй нефрит не знает, куда себя деть. Уши горят огнём, и он уверен, что на его лице уже вполне можно приготовить полноценный обед из трёх блюд. Он чувствует сейчас так много, что красные стыдливые пятна забираются даже на щёки. Этот момент просто нужно пережить. После утренней трапезы, по программе лечения, следует полчаса медитации в холодном источнике. Всё хорошее настроение Вэй Усяня исчезло, как по щелчку пальцев, как только перед его глазами возникла кристальная гладь ледяной воды. Лань Ванцзи знает его большую тайну, но одно дело увидеть его увечья по локоть, а другое — полную картину с резными узорами. Сердце бешено замирает, а потом колотится с неистовой силой и источник теперь его злейший враг, только после него самого. Он переводит взгляд от самого края стеклянного диска на водопад в центре. Нефрит уже стоит под водой, к нему спиной, не торопит, не заставляет, просто ждёт и даёт время собраться с мыслями. Вэй Ин благодарен за право выбора. Он глотает панику, запирает её на замок и развязывает пояс верхних одеяний. У него нет сил складывать вещи бережно, и они остаются лежать бесформенной кучей. Оголившись по пояс, он разматывает бинты. Осторожно, сначала с кисти, потом с предплечья, переходит на грудь, живот и вторую руку, снимает ленту с волос и собирает непослушные чёрные пряди в высокий безобразный пучок. Он медленно заходит в воду, морщась от холода, и при взгляде на белоснежную спину, на него снова наваливается отвращение к самому себе. Он не заслуживает четвёртого места в списке прекрасных молодых господ его поколения. Он уродлив, безобразен до невозможности, как душой, так и телом, он похож на жертву мясника, слишком заигравшегося расчленением. Вэй Усянь подносит руку к лицу и болезненно кривится, будто съел что-то очень кислое. Но правда в том, что он сам это с собой сделал. Лань Ванцзи стоит в трёх метрах от него и смотрит со стеклянными тёмными глазами на полный масштаб проблемы. Вэй Ин не видит его взгляда, потому что тоже повернулся к нему спиной и прикрыл глаза, в надежде успокоить мысли в черепной коробке. Все его руки, от кисти, вверх, до самого плеча и даже дальше, покрыты шрамами. С каждой стороны, они накладываются друг на друга, гладкие, ровные, те, которые менее глубокие — белые, почти не заметные, но большинство из них вздутые, словно в этом месте под кожей сидит червь, тёмно-синего или розового цвета. На спине одни тёмные полосы, как от дисциплинарного кнута, но это не он, — следы такие, словно кожа в этом месте была обожжена и разорвана, словно её били раскалённым железом столько раз, что не осталось ни одного клочка свободного целого места. Ванцзи делает вывод, что это следы от Цзыдяня, и стискивает под водой кулаки до побелевших костяшек. Он делает широкий шаг вперёд, и Вэй Ин оборачивается. От угла правого плеча по правой половине груди к середине живота кожа сморщенная, как бездарные мазки глины, вероятно она стала такой после того, как близко познакомилась с кипящей водой. Там же, на боках и возле локтя, есть следы от зубов. Вэй Усянь замечает куда направлен взгляд золотых глаз и прикладывает руку к груди. Он с болезненным выражением на лице резко разворачивается и уходит на берег. Лань Ванцзи до боли сжимает зубы. Вэй Усянь похож на человека, которого заживо бросили в костёр, но он не сгорел и теперь должен всю жизнь тащить за собой это воспоминание, бремя - напоминание. Второй нефрит выходит за ним, одевается, хочет схватить под локоть, прижать к себе, крепко - крепко, и говорить, что всё будет хорошо, что он не один, ни в чём не виноват, но не может выдавить из себя ни слова и не может даже пальцем пошевелить в его сторону. Он чувствует себя трусом. Они расходятся до середины дня. Лань Ванцзи нужно в библиотеке помочь брату с некоторыми делами, а Вэй Усяню нужно вернуться обратно в палату. Когда Вэй Ин остаётся в комнате наедине с собой, он с силой ударяет кулаком в стену. Знал же, что так будет, что не нужно было показывать то, что с ним стало, но... Лань Чжаню хотелось поверить. Поверить, что ему действительно можно помочь. Лань Чжань единственный, кто спрашивает, чего он хочет, остаётся с ним до самой ночи. А вдруг, он хочет спать после восхода солнца? А вдруг, он хочет остаться в живых? Вдруг он хочет чистой воды с колодца и тысячу ножевых. Второй нефрит приходит за ним после обеда и ведёт за собой в цзинши. В личные покои Лань Ванцзи запрещено входить даже его собственному брату без разрешения, но, тем не менее, они здесь. Садятся за стол друг напротив друга. На подставке гуцинь из серебряных струн, сто вёрст до зимы. Лань Чжань не знает, зачем это сделал. Это не нарушение правил ордена или ещё что, просто для вечерних сеансов с пациентами в отдалении есть специальный храм. Но он не хотел, чтоб Вэй Ин там был, и это чистое проявление эгоизма с его стороны. Пальцы сами опускаются на струны, легко гладят их, но не извлекают ни звука. — Вэй Ин, ты должен рассказать мне, почему делаешь это, — Он смотрит в грозовые глаза и его сердце больно сжимается. Он знает, что говорить об этом до невозможности тяжело, но иначе не будет движения с мёртвой точки. — Ты не должен делать это прямо сейчас. Я буду ждать столько, сколько потребуется. Он имеет в виду не только лечение. Он обязательно расскажет о своих чувствах, скажет, что хочет провести с ним несколько вечностей и накрыть сиянием его вечный сумрак. Но не сейчас. Сейчас это не имеет значения и в такой ситуации может сделать только хуже. Взгляд Вэй Ина рассеянный, он колюче проходится по пальцам на струнах. Кулаки на его коленях плотно сжаты. У него всегда было несколько лиц и несколько тел, извечные маски улыбок на любой вкус. В уголках его глаз миллионы болезненных сцен и полоски фальшивых морщин. Поля его сражений никогда не пустовали, не видели перемирий, в дыму без огня тихий израненный мир. Алый рябиновый сок на его рукавах — белый флаг. Он всегда прятал его подальше, но носил при себе, дышал, задыхался, упорно водил остриём холодным по коже. И что же? Сейчас ему нужно под колокол, поднять его над головой, чтоб он вился в небесах воздушным мишенью - змеем. Когда он много лет думал, что эта игра никогда не закончится, ему нужно отпустить себя, вывернуть наизнанку. Показать, что в глазах его страх, показать, что под кожей агония, что о пощаде мольбы на устах, что боль превращается в смех, что сон превращается в смерть. — Вэй Ин, я могу сыграть тебе? — Он не должен спрашивать разрешения, но начинает играть, только дождавшись кивка. По программе это должна быть песнь "Умиротворения" или песнь "Очищения мыслей", и он знает, что поступает неправильно, когда начинает играть не лечебную музыку без применения духовных сил. Это просто мелодия, нежная, ласковая, она словно кричит: "Если душу некуда деть — продай мне — белоснежную душу самоубийцы". Вэй Усянь зачарованно смотрит на длинные изящные пальцы. Музыка льётся из-под них, как кристальный родник чистейшей воды. Перед ним сидит Лань Ванцзи, благородный, живой, настоящий и играет для него на гуцине, тогда, как у него самого, длинный список имён тех, кто его ненавидит и зияющая пустота в груди вместо сердца с вытекающим чёрным мороком, что впору падать в обморок. Он жил таким много лет, но сейчас трещит по швам его скелет, рассыпается в мелкую крошку любая броня, затихают ветра и звуки войны. Над полем битвы стоит эфемерная тишина и держит в руках цветы. Она прогнала всех — ушла за криком в тёмном саду, растаяла как снег, улыбаясь во сне. Может, от него в самом деле что-то осталось, кроме ненависти к себе? Эта тайна за цепью в несколько сотен затворов без ключа. Он сидит молча, беззвучно крича. Что-то внутри медленно лопается, хрустит разбитым стеклом, вливается осколками в самое основание и выливается наружу молчаливым дождём. Слёзы чертят по лицу кривые дорожки, катятся по подбородку. Он слышит, как чужие пальцы на струнах дрожат, но не может остановиться. Горький, как корень полыни, плачет сейчас без следствия и причины, под тяжестью несуществующего торнадо. Лань Чжань не знает, как он умер и во сколько лет, но раз он пришёл, то подождёт. Это очередная маленькая смерть — лить слёзы, не скрываясь перед тем, кто может смотреть. Но не может терпеть. Он — сомнения, позор и бред, доходит до самого края, как в очередную попытку самоубийства, стоит около самого дна, но не смеет. Потому что Второй нефрит идёт с ним след в след, к тому же краю, но края нет. Лань Ванцзи пришёл и наполнил его тишиной. Его голод уснул, как зверь, что впору прятать лицо в ладонях. Стальная радужка полна тумана, но он слушает и осознаёт, словно меч приставленный к горлу. Его корабли разбиваются вдребезги, остаются там навечно без жалости, без остатка. Он ждал беды, но пришла война, ждал перемирия, — получил огонь. Как теперь быть без извечного спора с самим собой? Недалеко до заката на стене расцветают тени. Нефрит непременно сидит в изножье чужой постели, качает в руках печаль, поёт для неё колыбельные, да все на одной струне. Стоит ли говорить, что с того дня Вэй Усянь не говорит больше ни слова?