Увечья на зеркале

Цзян Чэн смотрит немигающим пустым взглядом на засохшие алые пятна в высокой траве. Он не знает, сколько времени стоит тут, не в силах пошевелиться, но Лань Ванцзи уже давно ушёл в дом. Боковым зрением он видел, как тот привёл лекаря. Может, ему привиделось? Такое бывает, когда перегруженный множеством вещей мозг внезапно подкидывает тебе самые неожиданные картинки, но доказательство случившегося ярким пятном выделяется среди зелени. В голове всё звучит довольно просто: его улыбчивый, добрый, жизнерадостный брат всего лишь хотел умереть. Но как только он попробовал, хотя бы шёпотом, произнести это вслух, в горле запершило, а на язык будто высыпали мелкие осколки битого стекла. Он хотел что? Невозможно. На сетчатке глаза слишком ярко отпечатались толстые тёмные линии на чужих руках разной степени давности. Выходит, всё это не впервые, а значит, что происходило и раньше. Делал ли это с собой Вэй Усянь, как только они прибыли в Облачные Глубины? Тогда в Пристани Лотоса? Поэтому он никогда не закатывал в любую жару рукавов и никогда, для купания в лотосовых прудах, не оголялся дальше нижних одежд? Неужели он всегда был так близко к раскрытию этой тайны? Знает ли об этом сестра? А отец и матушка? Вероятнее всего — нет, иначе они бы что-то сделали, а не пускали всё на самотёк. Ватные ноги, казалось, намертво приросли к земле, а сердце потеряло свой спокойный ритм и теперь всегда будет заходиться яростным стуком. Солнце, являющееся прямым свидетелем чужого падения от начала и до конца, теперь безразлично взирает на него с высоты небосвода. Он был так слеп в своём желании превзойти, что не заметил очевидных вещей: золотое ядро развивается только с помощью бесчисленных тренировок, конечно же, будучи бездельником, его не укрепить, а извечные мешки под глазами и манера сторониться прикосновений к рукам? Проблемы Вэй Усяня всегда были у него перед глазами, они буквально горели ярко-красными очертаниями и не замечать было так легко, что теперь не знаешь, что со всем этим делать. Знал ли он, как и где грань становится тонкой? Когда нужно закрыть глаза и учащённо дышать? Прячась под кожей - плёнкой, его брат — Вэй Усянь, видел в каждом из них палача. Он принимал улыбки и удары держал, не смея сказать слова против, не то от горя, не то от боли, дрожал и чтоб пережить через край, хватило одной щепотки. Он разжигал пламя и бросался в него, как безумный, тушил, обжигался, никого никогда не смел обвинять. А что сделал он сам? Цзян Чэн, спас ли ты хоть кого-нибудь из огня? Он видел лишь как тень растёт перед его лицом, а чужая спина всё дальше и дальше, по чёрной полоске, на взлёт. Но не видел и не замечал, что полоса слишком походит на эшафот. Не его ли придирки и комплексы на фоне этого яркого, невозможного человека заложили фундамент? Не он ли бережно взрастил стену недопонимания и обид, а потом приставил к ней, чтоб казнить друзей? Он. Из тысячи слов варил солёную смесь боли и воды, а потом давал ему испить прямо с горла. Что же, насытился он сполна. Слова, чаще всего брошенные необдуманно, в порыве захлестнувших эмоций, порой ранят сильнее стрел и острее ножа. Они врастают под кожу, при каждом сокращении мышц приносят страдания и лишь у немногих хватает сил держать лицо, отчаянно скрывая маску обречённости. Он думал, что Вэй Усянь не такой, что все его улыбки от чистого сердца. От кровоточащего сердца, изрезанного и изжёванного на все лады. Как он с таким сердцем дожил до рассвета? Способность двигаться возвращается к нему около полудня, когда жестокое светило находится в самом зените. Он стоял, глядя в одну точку, несколько часов и отмер только тогда, когда перед его лицом возник Второй нефрит клана Лань. Он закрыл своими белоснежными одеяниями багряное пятно, которое Цзян Чэн так старательно гипнотизировал всё это время, надеясь, что оно исчезнет под тяжёлым взглядом. Но то, словно настырное проклятье, оставалось на месте и при дневном свете отливало малиновой нездоровой печалью. Стоит ли упоминать, что этот день, в котором всё было неправильно с самого начала, стал переломным, разделившим жизнь будущего главы Ордена Цзян на "до" и "после"? Он открыл ему глаза, показал, что у других людей, какими бы весёлыми они ни были снаружи, тоже есть дыры в броне и тоска в руках. Теперь он знает, что кроме него, в мире ещё много кто есть, и от понимания собственной недальновидности от затылка по меридианам разливается страх. В золотом ядре, около скопления его ошибок, в качающем кровь органе, беспокойство, усиленное в сто крат, переходит в финальную стадию как по щелчку. И, в своей привычной манере, он начинает злиться. В груди просыпается дикий зверь, потому он ещё не знает, как по-другому. Лань Ванцзи же спокоен, как рассветный морской прибой. После шторма, сносящего стены, бьющего скалы, после слёз, которые наконец нашли выход впервые за много лет, воды в его водоёмах обрели покой и никакой ветер не заставит их пойти рябью. Вэй Ин жив, он пришёл в себя и лекарь будет с ним до самого вечера, пока Лань Чжань не сменит его. Всё закончилось благополучно, а значит, что у него ещё будет шанс спасти дорогого ему человека. Он прямо смотрит на Цзян Ваньиня, смело игнорируя разрастающуюся в его чертах злость. Он не так пластичен, как Вэй Ин. У того в запасе миллиарды улыбок, мириады созвездий в глазах, даже если рана в груди не от стрел. Маски на его лице всегда были такими, словно их выточил знаменитый искусник из императорского дворца, ни единой зацепки, как не смотри. Его самого видит насквозь только брат, понимает без слов, слышит и видит, как никто другой. Эмоции Цзян Чэна, прикрытые привычным гневом, различить сможет каждый прохожий. Они все, в какой-то мере, носят маски, скрывая комплексы, тоску, боль и все свои другие уязвимые стороны, чтобы по ним нельзя было ударить. Цзян Чэн тоже это понимает. Его названный брат преуспел и в этом искусстве, но это не то, за что нужно гневаться. — Идём. — Говорит Второй нефрит и грациозно разворачивается спиной, намереваясь уйти подальше от злосчастного домика, пока Вэй Усянь по неосторожности не увидел их и не понял, что его тайна стала известна ещё одному человеку. Хватит ему на сегодня потрясений, он расскажет об этом позже. Они уходят в укромный уголок Облачных Глубин, в беседку, окружённую туманом, в тени низкого дерева с широким стволом и густыми ветвями. Здесь их разговор никто не сможет услышать, но, на всякий случай, Второй нефрит прикрепляет на неё талисман барьера тишины. Он опускается на скамейку перед столиком и достаёт из мешочка цянькунь чайник и чашки. Цзян Ваньинь смотрит, как Лань Ванцзи, сидя с ровной спиной, придерживая рукава, со всеми Гусуланьскими манерами и абсолютным спокойствием разливает чай и снова впадает в бешенство. Какого чёрта эта кирпичная стена ведёт себя так, будто ничего не произошло? Первичный шок от увиденного прошёл и на место вернулась прежняя раздражительность. — Может, ты, наконец, объяснишь, что тут происходит?! — Кричит он, едва не срывая голос, но Лань Чжань даже не вздрагивает. — Как это понимать?! — Так, как есть на самом деле. Вэй Ин болен и я помогаю ему. — Его спокойствие ещё больше выводит Цзян Чэна, но Второй нефрит не собирается ничего с этим делать. Ему хватает более важных забот. — Почему он сказал тебе, а не мне?! — В ответ на это, Лань Ванцзи выразительно выгибает бровь, как бы всем своим видом говоря: "А ты стал бы слушать?" или "А ты спрашивал?", и это самое сильное проявление эмоций, который будущий глава Ордена Цзян вообще видел на этом лице. Он злится, потому что Второй нефрит прав. Он не спрашивал, а даже если бы спросил, то не стал бы слушать. Где нужно ненавидеть и обвинять, а где слушать и понимать? Все границы размылись, разделение на чёткое "да" и "нет" больше не играет роли. Вэй Усянь в эпицентре войны и они пешки на этом, распаханном битвами, поле. Его названному брату нужна помощь, а значит, что пришло время наступить себе на горло и перестать быть таким придурком. Лань Ванцзи сидит с чашкой чая в правой руке, придерживая рукав. Весь его образ выражает мировое спокойствие, но если бы Первый нефрит сейчас был здесь, он бы чётко разглядел на его лице усмешку и некое садистское удовольствие. Его поведение идёт вразрез с некоторыми правилами Ордена, но Лань Ванцзи не может ничего с собой поделать. Он своими глазами видел, что сделала его приёмная семья с чистым и самым разговорчивым человеком из всех. Они превратили его в колодец без дна, за столько лет оставили без воды, в далёкой глуши от города. Залили стеклом, засыпали пеплом и порохом. Он сам вытирал на рассвете с тонких запястий кровь, пока душа решалась остаться в теле. Так что знание, — это лишь малая плата за преступления. Первый шаг к искуплению. Цзян Ваньинь садится с ним за переговорный стол в далёкой беседке, но к своей чашке так и не притрагивается. Рука сама тянется вверх, массирует переносицу, поднимается на лоб, подпирает голову. Слишком много свалилось на него этим днём. — Когда нам было девять, — неожиданно начинает он, после продолжительного молчания, — Я... Я ревновал его к отцу, который уделял ему много внимания, не понимая, через что ему пришлось пройти на улице. Да и сейчас вряд ли понимаю. И, когда во время грозы он сказал ему прийти ко мне в комнату, я, в очередной раз, не пустил его. Вэй Усянь тогда увязался за служанкой, напросился помогать ей на кухне... Он отвлёкся на что-то и опрокинул на себя кипящий бульон. Мне, мне казалось, что вся Пристань Лотоса слышала, как он кричал. Цзян Чэн запинается, потому что чашка в руках Второго нефрита лопается, но тот не обращает внимания ни на осколки, ни на запачканые одежды, ни на секунду не меняясь в лице. Получить такой ожог и без того невероятно больно, но ещё больнее получить его в детстве. Когда сварившаяся заживо кожа сползает вместе с одеждой. — Я до сих пор виню себя за тот случай. Но и представить не мог, что виновен в чём-то более ужасном. — Цзян Ваньинь смотрит прямо перед собой. Он отлично помнит тот день и тот крик, который до сих пор, во время грозы, звенит у него в ушах. — Я могу поговорить с ним? Лань Ванцзи думает несколько бесконечных мгновений и всё же говорит своё "мгм". Цзян Чэн вздыхает с облегчением и надеждой. У него в запасе больше не будет попыток и стоит снять повязку с глаз. Кто бы что ни говорил, как бы не ругала его матушка, а Вэй Усянь его брат. Он хорошо помнит, как она кричала, когда он звал его по первому имени и с тех пор больше не смел этого делать. Он даже немного завидует Второму нефриту, у которого есть возможность называть его так, как он хочет. Родство не определяется кровью: они вместе выросли, вместе сеяли хаос, вместе пожинали плоды и стояли на коленях в Храме Предков наказанными. — Никто не должен знать. — Голос у Лань Ванцзи стал другим: слегка дрожащим и с хрипотцой, означающим, что ему сейчас далеко до душевного равновесия. Он убирает керамические осколки, вытирает белоснежным платком небольшой порез на ладони и запечатывает его с помощью духовных сил. Цзян Ваньинь упирается в его фигуру взглядом, когда он очищает одежды заклинанием. — Родители знают? А сестра? — Дядя отправил главе Ордена Цзян и его супруге письмо. Дева Цзян не должна была ничего узнать. Они сидят в этой беседке до вечера и этот злополучный день уже подходит к своему логическому завершению. Лань Чжань уходит первым, он обещал вернуться, поменяться ролями. Может, Вэй Ин и не ждёт его, не хочет слышать, но Второму нефриту необходимо увидеть его. Как глоток свежего воздуха после пепельного перевала, обоюдоострый страх от молчания. С высоты птичьего полёта всё ещё не гаснет в траве алым цветом отчаянье. Лекарь встречает его возле выхода, даёт наставления, помогает с общением, улыбается грустно, измученно. Вэй Усянь прячет лицо в сгибе локтя, но даже так видно слёзы, что льются из грозовых озёр. Его плечи напряжены до предела, он весь похож на струну циня, кажется, что ещё секунда и она лопнет от собственного натяжения. Он не издаёт ни звука, теряет в своей красоте, но всё равно остаётся таким живым, что хочется у самого себя проверить пульс. Их сердца одновременно сводит судорогой, одно — от бессилия, другое — от боли. Тишина за тёмной стеной покачивается и падает, Вэй Ин отворачивается, но всё ещё плачет. "Прости" — шепчет он, надрываясь на последней гласной, и замолкает снова. Сотрясаются его плечи, в этом доме град, а на крыше остался вечер. Он выводит своим тяжёлым дыханием буквы, просит его оставить, отказаться от этой затеи, хотя бы себя не ранить. И Лань Чжань снова садится на край чужой постели, проводит невесомо кончиками пальцев по изуродованной спине, считает шрамы на ощупь, переходит на шею, гладит по волосам. Он не умеет говорить. Не знает, как вести бессмысленные беседы, не знает утешающих слов. Всё что у него есть, это чувства, как оголённые провода и он сам. Он научится, начнёт, впитает с основ. В этом всём есть и его вина — отнять лицо, что так долго носили, а потом просить показать глаза. Но у него уже нет выбора между двумя "остановись" и "повернуть назад". Он сам не помнит ничего, о чём стоило бы плакать, кроме тех редких обрывков детства. Выуживает из памяти голос матери и действует на инстинктах — вплетает ладони в чужие волосы, играет на нервах мелодию, успокаивает вполголоса. Он так увлечён, что не сразу замечает, как Вэй Ин, наконец, расслабился, задышал ровно и глубоко, подстроился под него, как инструмент. Всё, что есть у него — он сам и желание касаться без надобности. Никто не знает, сколько это продлится — сможет ли пациент? Достаточно он готов? Вэй Ин убаюкан нежностью на своих волосах, штилем у себя в голове. В нём прячется чувство вины, наполняет шрамы от Цзыдяня молчанием, что уже не понять, где начинаешься ты, а где заканчивается голос мадам Юй. Все проблемы теряют себя в белых нефритовых парусах, в неизбежности боли и сладкой нежности. Лань Чжань сидит с ним до второй стражи, тушит взмахом свободной руки все свечи, наслаждается тишиной. В полночь он забирает руки, уносит тепло, что дарил так старательно и Вэй Ин, испугавшийся пустоты, хватает его за руку самостоятельно. — Останься, — говорит он. "Научи меня жить по-новому" — имеет в виду и в покрасневших глазах нет сквозняков от холода. Лань Ванцзи задерживает дыхание, как перед погружением на глубину, сердце, снова неистово колотится, не позволяя расслабиться. Знает ли он, что делает с ним такими просьбами? Второй нефрит переодевается, надеясь, что Вэй Ин успел передумать, но тот показательно отодвинулся ближе к стене, освободив место на большей половине постели. Он укладывается, едва ли не на самый край в благопристойной позе, чуть не забывает укрыться одеялом, которое насквозь пропахло солнцем и лотосами и прикрывает глаза, чтоб через пару минут услышать шёпот, настолько тихий, что его легко можно спутать с дуновением ветра. — Можно, Лань Чжань? — Он не знает, о чём его просят, но уверен, что если это Вэй Ин, то ничего страшного не случится. — Мгм. Он, как никогда, благодарен ночи и своей выдержке за то, что может сдержать судорожный вздох, когда холодная и мягкая рука сплетается с его собственной. Лицо пылает, а от стука в груди почти больно и он надеется, что Вэй Усянь не сможет почувствовать этого через кожу. Вэй Ин тонет во сне почти мгновенно, волнует дыханием ткань на чужом плече, а Лань Чжань лишь сжимает крепче под одеялом его ладонь, чувствуя, как ни с чем не сравнимое приятное тепло расползается по душе. В голове ещё мелькают мысли о том, что сейчас самое время малодушно сбежать, но он отметает их прочь. Значит ли это, что у него действительно может получиться помочь? Лань Чжань засыпает только спустя час, с правом на любовь без суда и следствия, с правом на её пальцы. Его попросили остаться.