Увечья на зеркале

Когда заветное послеобеденное время, наконец, наступило, Лань Ванцзи уже шёл на грани допустимой нормы к домику лекаря. Он так и не сомкнул глаз, лишь наведался в их временное с Вэй Усянем пристанище, наскоро совершил омовение и привёл в порядок свой внешний вид. В самом деле он мог отправиться и так, игнорируя косые взгляды адептов, но волновать Вэй Ина лишний раз ещё и своим неподобающим внешним видом он счёл верхом неблагопристойности. К его неприятному удивлению тот совсем разболелся. Лань Ванцзи скосил неодобрительный взгляд на лекаря, всем своим видом выражая негодование, на что мужчина лишь что-то пробормотал про отсутствие воспитания, как такового, а потом чуть внятнее добавил, что у него есть два часа, после чего Второй молодой господин Ордена Гусу Лань вновь будет тактично и не очень вежливо выставлен за дверь. Причём добавил таким тоном, что ослушаться или возразить не представлялось возможным. Лань Ванцзи, на свежую голову, всерьёз задумался о наличии у этого человека инстинкта самосохранения, потому что перечить и грубить ему не смел даже дядя, а другие люди, чувствуя исходящий от него холод старались как можно быстрее скрыться от пронизывающего безразличного взгляда. Впрочем, одному юноше это не мешало доводить его до кипения и преследовать даже во снах, также, как ничто не мешает лекарю бранить неопытного, на его взгляд, юнца на чём свет стоит. И ведь за дело же. Вэй Усянь беспокойно дремал, как можно плотнее сомкнув веки и нахмурившись. Его рот был слегка приоткрыт, тяжёлое свистящее дыхание с трудом вырывалось из тела, лоб блестел от выступившего пота — вероятно у него был жар. Каковым бы не было его отношение к поведению лекаря, а ремесло он своё знал, значит дело оставалось за самим Вэй Усянем. Ванцзи бесшумно присел на подушку рядом с постелью. Мужчина удалился, сказав, что у него есть ещё дела, так что никто теперь не мешал осматриваться. Домик, как и предоставленный им, был небольшим: около входа за ширмой была кровать, напротив стоял большой стол с различными склянками и травами, дальше была запертая комната, шкаф, несколько полок с книгами по медицине, широкая плотная ширма, прикрывающая кушетку — за ней и сидел Лань Ванцзи. Окна сегодня были распахнуты настежь — на улице было пасмурно, хоть и стояло полное безветрие. Нефрит бросил взгляд на мечущегося в бреду Вэй Ина и запоздало почувствовал, как заполошно бьёт изнутри по рёбрам кровеносный орган. Рука рефлекторно сжала все четыре слоя одежд, а, вместе с тем, и грудную клетку, словно жест этот мог послужить успокоением для взволнованного ритма равномерных ударов сердца. Как бы не внушал он себе и как бы не отвлекал его брат, но беспокойство, впитавшееся в него вместе с каплями росы, никуда не девалось, стремительно распространяясь по телу вместе с кровью. Его всегда хвалили и ценили соклановцы за то, что он мог принять решение, не полагаясь ни на одну из сторон, что он верил лишь в своё здравомыслие, но Вэй Усянь был особенным, он переворачивал всё с ног на голову и теперь, в том что произошло, Лань Чжань мог винить только себя. Не это ли всегда ощущал человек перед ним? Скверное чувство. Когда знаешь, что мог бы сделать больше, лучше, но не сделал, когда вокруг нет других людей и виноватым остаётся никто иной, как ты сам. Из своих безрадостных мыслей Второго нефрита вывел раскат грома. За своими раздумьями он не заметил, как тучи сгустились, налились тяжестью, полотном растянулись, спрятали солнце и неосторожно столкнулись друг с другом, чтоб обрызгать эти горы своими слезами. Молния разделила небеса на две неровные части и ударила где-то далеко в землю. Ветер поднялся совсем лёгкий, но Вэй Ину может стать хуже, если сквозь открытые окна в дом будет сочиться влага. Лань Чжань поднялся с подушки и почти сделал шаг в сторону окна, как рукав его одеяний слегка натянулся. Ему не нужно было даже думать о том, что он мог за что-то зацепиться, потому что так делал только один человек. Это движение стало негласной просьбой остаться, стало сигналом к бездействию и много чему ещё. Вэй Ин тяжело дышал, а глаза его были красными и норовили пропустить одну другую слезинку от переизбытка жидкости в организме, его волосы были развязаны, а лента потерялась где-то в их узелках, видимо, он стащил её, чтобы не причиняла лишней головной боли. В стальных глазах не было ни грамма беспокойства о своём состоянии, но и полного штиля там не было. Губы отказывались слушаться, а связки издавать звуки, но, приложив усилия, Вэй Усянь всё же попросил не уходить и голос напомнил нефриту шелест осенних листьев своей хрипотцой. Догадаться, в чём дело, было не так уж сложно. — Ты... Боишься грозы? — Собственное тело тоже противилось и с его многолетним стажем молчания слова всегда трудно проникали в этом мир. Он никогда не говорил без дела, никогда не говорил то, что не касалось самосовершенствования или охоты и теперь переступать через себя каждый раз, как впервые. — Молний. Лицо Лань Ванцзи дрогнуло невралгией. Конечно же. Вэй Ин не будет бояться свинцовых туч, что устраивают в небесах дуэли и гремят своими орудиями так, что содрогается твердь, не будет бояться звуков их многовековой, прерывающейся на короткие перемирия, войны. В него действительно вбили страх перед внезапными вспышками электрических разрядов, когда воздух вокруг раскаляется до невозможности и позволяет ударить в любую точку. Он не боится грозы, как явления, он боится молний, которые приходят вместе с ней, потому что неоднократно встречался с ними слишком близко. Вэй Ин, хоть и очень размыто, помнит, что мама в детстве велела ему не пугаться ливневых капель, стремительно падающих прямиком на тебя; ветров, что, разъярившись, способны ломать деревья, как спички и сносить постройки вместе с фундаментом. Она говорила, что молнии никогда не бьют в одно и тоже место, но личный опыт, оставивший от его спины смутное воспоминание, смело доказал обратное, когда ударял снова и снова, пока руки не подгибались и грудь не встречалась с каменным полом, пока электрический кнут всё бил и бил, оставляя после себя только боль вместо одежды и хлюпающую, от новых ударов, кровь. Он прекрасно может почувствовать это снова, лишь вспоминая, потому как кожа спины, изуродованная до неузнаваемости, хоть и почти лишилась чувствительности, всё ещё болит. И эта боль почти постоянно находится с ним, что бы он ни делал. Стоит резко вскинуть руку или наклониться и в глазах мгновенно чернеет, а разум снова переносится туда, где он потом часами, а то и сутками, стоит на коленях, не в силах просить о помощи. На самом деле, лекарь, тщательно изучив все его ранения и их последствия, смело заявил, что боль осталась только у него в голове, а кожа теперь ничем не отличается от древесной коры, разве что, хрупкостью. Его спина ещё цела, мышцы работают как надо, не с целью покалечить, а так, чтоб доставить боль. Чтоб он запомнил урок. Но это вряд ли. Способность в полной мере чувствовать температуру, прикосновения, удары и прочие вещи с большой вероятностью уже не вернётся. Это ужасно, но если в бою он не сможет чувствовать повреждений, разве это не к лучшему? Лань Ванцзи решает оставить ставни в покое и сесть обратно на нагретое место. Вэй Ин больше не видит своих кошмарных воспоминаний во сне, он вернулся в сознание и нужно только сделать так, чтоб реальность перестала быть их источником. Он надеялся на свои силы, но в душе всё равно молился, чтоб всё пошло на лад. На лад ничего не пошло. Вэй Ин сел на кровати, обнял свои колени, полностью накрылся одеялом и дрожал уже не от лихорадки. Ему не нужны были сейчас слова утешения или разговор на отвлечённую тему, потому что существуют вещи, с которыми нужно справляться самому. Единственное, что он действительно хотел, — это не оставаться со своими страхами наедине. Об этом беспокоиться не стоило, потому что Лань Чжань всегда теперь где-то поблизости, а значит, что даже молнии ничего ему не смогут больше сделать. Лань Ванцзи заметил, как спустя время, Вэй Ин под одеялом лёг, перевернулся на бок и затих. Он осторожно сдвинул его вниз, будто распаковывая самый хрупкий подарок на свете, и убедился, что тот действительно снова заснул. Второй нефрит оставил одеяло на уровне подбородка и как следует подоткнул его по краям, чтоб наверняка. Он погладил Вэй Усяня по волосам кончиками пальцев, отмечая про себя, как сильно они успели спутаться. Это стало ещё одним негласным жестом, означающим поддержку и показывающим, что больше не обязательно нести на себе все ужасы этого мира, потому что на расстоянии вытянутой руки есть ещё одна спина, готовая принять этот груз. Рука, всё ещё развязывающая узелки в тёмных прядях, сместилась выше, убрала растрёпанную чёлку и прикоснулась тыльной стороной ладони ко лбу. Жара больше не было. Лекарь был не только мастером врачевания и сварливым мужчиной, но ещё и ужасно пунктуальным, посему вернулся ровно спустя два часа и ни секундой позже. Он всё также бесцеремонно выставил Лань Ванцзи прямо в ливень, даже не проверив у того наличие зонта, только дверью хлопнул тише обычного, увидев, что его пациент отбыл в царство Морфея. Собираясь сюда впопыхах, Лань Чжань и думать забыл о возможной грозе и действительно не брал с собой зонт. Надо отдать должное природе — промок насквозь он менее, чем за три минуты. Болел он последний раз, когда ему было пять, так что беспокоиться об этом не стоило и неподобающий внешний вид был ему безразличен. Летать в такой сильный дождь на мече было чревато и, не теряя времени, он размеренной походкой направился в цзинши, чтобы поиграть на гуцине. Одна мелодия уже несколько раз сама приходила на ум, но ещё ни разу не звучала за его пределами и не была записана в виде нот. Второй нефрит может ей заняться, пока с Вэй Усянем — хоть это и неприятно — находится кто-то другой. Подставлять лицо под холодные капли - иглы было необязательно и, опустив голову, они бы не так жалили кожу и не оставляли след, изморозью пульсирующий до глубины. Там, за рёбрами, сгорбившееся сердце снова отчего-то больно сжалось, а лёгкие словно застыли от загустевшего влажного воздуха. Горькая улыбка почти тронула его губы, но осталась не случившимся воспоминанием. Всё в нём теперь исполнено противоречий, — мир вокруг, всегда казавшийся простым и понятным, как на ладони, теперь не такой чистый и праведный. Что вообще такое — эта праведность? Человеческий вымысел, служащий ограничением для самих себя? Бывая на ночных охотах, Лань Ванцзи часто встречал жутких тварей, лишённых рассудка и видел, как они совершают чудовищные поступки. Но им это свойственно, ведь они порождения тьмы и своих затаённых обид. Люди, ничем не отличающиеся от них, были для него чем-то неправильным, вроде сплетен. Однако, теперь он получил чудесную возможность узреть, что с человеком может сделать человек. Он не видит праведности в Юй Цзыюань, способной так тщательно сделать из жизнерадостного и активного мальчишки козла отпущения, для которого смерть стала благословением, хотя он прожил ничтожно мало для заклинателя; он не видит её в Цзян Фэнмяне, не способном заметить откровенную травлю своего приёмного сына и чистую ярость в глазах жены; он не видит праведности в лицах людей на советах кланов; в старейшинах своего ордена, самого чистого и порядочного. В юноше, чьё тело покрывают бесчисленные узоры шрамов, а душа готова рассыпаться на осколки ещё при жизни, чьи глаза хранят в себе отпечаток вечера и новоявленных звёзд, этой мнимой праведности в разы больше. Он, невзирая на все трудности, хватается голыми руками за новые осколки, отколовшиеся от зеркала, ранит ладони и пальцы, всегда сражается за других и никогда — за себя. Человек, кажущийся на первый взгляд бесстыдным и раздражающим, всего лишь прячет ранимое сердце от других, терзая его, когда остаётся наедине, потому что не умеет иначе. Сможет ли Лань Чжань стать тем, кто спасёт Вэй Усяня от самого себя? Особенно теперь, когда собственные глаза начинают видеть окружающую действительность. Не доходя до своих покоев, каких-то полметра, что-то заставило его обернуться. Этим "что-то" оказался неприятный сюрприз в виде Цзян Ваньиня, довольно резво вышагивающего в ту же сторону. В отличие от Лань Ванцзи, зонт был крепко стиснут в его руках и окружён лёгкой дымкой разбившихся насмерть капель. Прежнее недовольное выражение лица осталось неизменным, но выглядело теперь совсем иначе. Лань Цижень сегодня был задумчивее обычного, то ли из-за хороших оценок учеников на тестах, то ли из-за ноющих на погоду костей по всему телу, и отпустил всех приглашённых адептов намного раньше положенного, предоставляя их самим себе до отбоя. Цзян Чэн точно не знает, что именно двигало им, но он решил не сдаваться и снова сделать попытку вымолить прощение у брата или хотя бы попробовать сделать это через Лань Ванцзи, если Вэй Усянь не захочет его видеть. Ливень не был помехой решительности и он направился в их временный домик среди лекарского городка, но никого не нашёл там. Поразмыслив, что для тренировки условия сегодня крайне неблагоприятные, Цзян Чен пошёл в личные покои Второго нефрита, потому как этим двоим больше негде было от него прятаться. И вот, он встретил хозяина этих покоев, что удивительно, без искомой цели его изначального путешествия. И выглядит он, не как благочестивый и безупречный Второй молодой господин Лань, а как избитая собака, лишившаяся всего выводка щенков из-за человеческой жестокости. — А где -..? — Не здесь. — Прерывает Ванцзи и видит, как Цзян Ваньинь изменяется в удивлении. С ним не нужно подбирать предложения и быть обходительным, так что слова выходят немного резкими. И, на самом деле, меньше всего на свете хочется говорить о своей ошибке именно этому человеку, потому что будь нефрит более внимателен, такого бы не произошло. Ничего не остаётся, как пригласить наследника Ордена Юньмэн Цзян, который запоздало ломается в поклоне, внутрь. Атмосфера, достигая абсолюта в своей напряжённости, больно давит на плечи, впивается в горло и царапает открытую кожу, оставляя на ней беспорядочные красные полосы. Лань Ванцзи думает, что Цзян Ваньинь действительно "умеет" выбирать подходящие моменты, словно за сотни ли чувствуя нестабильность чужих состояний. Вчера он уже успел увидеть, к чему приводят такие разговоры — очередной удар по расшатанной психике и теперь Вэй Ину отказало физическое здоровье. Но тот, на удивление, молчалив, даже когда Ванцзи, будучи наученным принимать внезапных и не очень приятных гостей, ставит перед ним чашку хорошего чая. Он уже переоделся в сухие одежды и только влажные кончики волос выдают его предыдущее местоположение. Со стороны может показаться, что двое благородных мужей просто наслаждаются мелодией вовсю разошедшейся стихии, когда в настоящем малейшая искра может послужить взрывом и выломать до неузнаваемости тело. В этот раз Цзян Чэн пробует чай, отмечая, что он куда приятней всей гусуланьской кухни. Этот чай Второй нефрит купил специально, зная отношение Вэй Ина к их традиционной еде. Она была полна питательных веществ и содержала множество полезных свойств, но на вкус была пресной и состояла только из растений и овощей и любителю жгучих специй было дурно от одного только взгляда на неё. То же касалось и чая. Спустя некоторое время, всё также задохнувшееся в молчаливой тишине, Лань Ванцзи принимает решение раскрыть правду до конца, чтоб больше не оставалось пробелов. Наследник Ордена Юньмэн Цзян несомненно причастен к трагедии, что может произойти в любой момент, но он бы не пришёл к нему, если бы не осознавал содеянное и не раскаивался в нём. Это не избавит его от заслуженного наказания, а лишь позволит увидеть картину от начала и до сих пор. — Шрамы у основания шеи Вэй Ина, которые ты видел, не заканчиваются там, — они покрывают всю спину так плотно, что там не осталось здоровой кожи. — Слова, произнесённые ровным голосом вслух, подобны обоюдоострому мечу, потому что одинаково ранят обоих. Рука Цзян Чэна с чашкой так и застывает на полпути. — Он говорил, что госпожа Юй Цзыюань оставила ему первые шрамы три года назад, когда Глава ордена отбыл из Пристани Лотоса. С тех пор она регулярно избивала его за проступки и оставляла на коленях в храме предков, пока его спина не превратилась в одно большое увечье. Полупустая чашка всё же падает и чуть прокатывается по столу, когда в миг ослабевшие пальцы разжимаются. Чудовищная правда эхом звучит в ушах и бьёт прямо в мозг внутри черепной коробки. Воздух, ещё одно движение секундной стрелки назад даривший жизнь, стал тяжёлым, осел на пол. Остекленевшие глаза смотрят прямо и разом насквозь, словно все предметы вокруг бесследно исчезли, как по щелчку пальцев. Впрочем, это предположение не так далеко от истины. Второй нефрит не будет шутить такими вещами, значит в правдивости слов сомневаться не стоит. Несмотря на стремительно похолодевшее тело, все чувства обострились в тысячу раз и разом навалились на лишённый защиты разум. Боль, страх, ярость, неверие, апатия — всё смешалось, рвануло на полную, выкрутилось на максимум почти точно, как у Вэй Усяня во время срыва. Это похоже на апокалипсис. Слёзы обжигают уголки глаз раскалённым железом, словно желая навсегда оставить своё клеймо, сморгнуть их не выходит и они неудержимым потоком, капля за каплей, падают на с силой сжатые кулаки, хотя он даже не осознаёт, что плачет. Буря пробралась в него, ударной волной снесла, обрушилась метелью и утрамбовала глубоко в наст. Лань Ванцзи понимающе отвёл взгляд, не желая быть свидетелем такой реакции. Он и сам сперва боролся с желанием обнять и больше не отпускать, а потом в одиночку объявить войну целому клану заклинателей. То, что он сделал, было просто словами, очередным разговором, не имеющим физического воплощения. Для Вэй Ина же это... Ваньинь резко встаёт, едва не опрокинув стол, за которым они сидели, и, не глядя, выходит на улицу, чтоб позволить холодным безвкусным каплям скрыть свои собственные, горячие, пропитанные болью и солью. Он не ведает куда ему идти с этим знанием, но ноги сами несут его по грязи прочь. Как ему не захлебнуться дождём, когда теперь он окружён им со всех сторон? Шторм слишком силён и его маленькая рыбацкая лодка скользит по беспорядочным течениям и агрессивным волнам, чтоб затонуть среди безликого дна. Нервный смешок, искрививший губы, перерастает в истерический хохот, не слышный больше никому в этом проклятом мире. Ваньинь смеётся и плачет до тех пор, пока мышцы не начинают гореть. Он садится прямо на мокрую грязную землю, закрывает глаза рукой, будто это сможет остановить неконтролируемый поток слёз и спина его всё ещё дрожит от рыданий. Как же всё так обернулось? Они спасли его, забрав с улицы? Вздор! Всё, что они сделали, это дали надежду на хорошую жизнь бездомному сироте, а потом вырвали её, сломав пальцы и швырнули об землю. Они годами убивали его, доделывали работу, которую не успел голод и ужасные условия. Приёмные родители? Сводный брат? Как он может называть себя братом Вэй Усяня, когда является убийцей? Как мог не видеть этот затухающий костёр его внимательный отец? Как могла его мать быть такой гнилой на самом деле? Он думал, что невозможно быть настолько жестокой и глубоко в её душе всё же есть хоть доля снисхождения к мальчику, уже попробовавшему потерю на вкус. Но нет, ничего такого там не было. Она умышленно издевалась, преумножала в сто крат, стараясь изжить бедного ребёнка. Как ему теперь смотреть на них всех и самого себя без тошноты и отвращения? А остальные адепты и слуги почему молчали? Боялись. Главой этого ордена ему суждено стать? Он был слишком слеп. Все они. Наверное, только Янли не несёт на себе отпечаток ужасов их больной семьи, потому что никогда, с первого дня, не отворачивалась от Вэй Усяня. Лань Чжань чувствует не меньше, однако не способен это выразить ни мимикой, ни чем-то ещё. Он долго смотрит вслед Цзян Чену, который, вероятно, сегодня нарушит с десяток правил, а завтра будет наказан. Любезные дождевые капли пронзительно кричат за него, разбиваясь об пол цзинши. Через распахнутые двери холод крадётся и от пустившихся в пляс огней зажжённых свечей, ливень, сиренево - серого цвета, мерцает в хрустальном огне. В воздухе пахнет влагой и свежей травой, он вздрагивает и покачивается, когда молния вдалеке разрывает его и Лань Ванцзи вздрагивает вместе с ним. Среди шума и света не слышно бестолкового сердца, от которого постоянный дискомфорт в районе груди. Он не должен быть здесь, но эгоистичные желания можно оставить на потом, скормить их голодному дню или изнывающей ночи. Он прикрывает глаза и позволяет себе глубоко вздохнуть. Лучше узнать обо всём сейчас, с временем на принятие, чем потом стоять и смотреть на свою семью, где каждый больше похож на ночную тварь. Как ему отпустить Вэй Ина, когда лечение подойдёт к концу? Он не может этого знать. Может только сжимать кулаки до хруста и глупо надеяться на хорошее. Вэй Усянь сейчас идёт по туннелю среди чёрных арочных сводов полукруглого потолка и едкого густого тумана, где у него ничего нет, кроме собственного света. Никто не сказал ему сколько будет длиться дорога и что около выхода строители стараются её продлить как можно скорее. Но Лань Чжань не собирается ждать его возле выхода, он смело ступает на эту непроглядную тропу, чтобы вывести заблудшую душу на свет и дать ей новую жизнь без страданий. Его золотые глаза не смотрят с жалостью, не перебивают, только следят, чтоб ни один камень не встретился им по пути. Но всё же, было ли верным решением излить ядовитую правду Цзян Чену? Не натворит ли он дел? Нужно было пойти за ним. Пусть он так и не научился правильно разговаривать, мог хотя бы предотвратить совершение необдуманных поступков. Почему всё стало таким?