Увечья на зеркале

По прошествии четырёх дней, весьма дождливых и мрачных, перегоняющих тяжёлые серые облака по небосводу в поисках достойного места, Вэй Усянь, благодаря строжайшему постельному режиму, чувствовал себя превосходно, что лекарь только подтвердил и нехотя позволил забрать своего пациента. Эти четыре дня для Лань Ванцзи были тяжёлыми не из-за постоянного беспокойства, а из-за самого лекаря, который невзлюбил его с первой встречи. Его всё так же бранили и выставляли за дверь при первой любой возможности, а Вэй Ин на это заливался таким хохотом, что почти сваливался с кушетки и тоже получал заслуженный подзатыльник. Потому что так невозмутимо и степенно ретироваться, как это делал Ванцзи, не умел никто. Самого пациента сварливый пожилой мужчина обхаживал, словно собственного сына или внука и Второй нефрит закрывал глаза на дерзкое поведение к своей персоне. Ругались они, к слову, по сотню раз на дню (Лань Чжань, в основном, отмалчивался, чем ещё больше провоцировал несносного, на его взгляд, старика) и каждый раз Лань Ванцзи шёл в этот домик, как на каторгу. Вэй Усянь сперва очень огорчился тому, что ему запрещено без надобности вставать с кровати и не очень лестно высказался на это вслух. Ситуация была такой комичной и одновременно пугающей, что Лань Чжань переводил взгляд с одного на другого и думал, что сейчас рванёт. Не рвануло. Вэй Ин несколько минут поиграл в переглядки с лекарем и мужчина стал в подробностях расписывать почему его решение так важно. Вылилось это в нешуточный спор, во время которого они оба позабыли о наличии золотоглазой третьей стороны, которая чувствовала себя лишней, сродни старой ненужной мебели, но смотрела по-прежнему невозмутимо. Как и ожидалось, Вэй Усяня переговорить было почти невозможно, но, видимо, не для этого мужчины, потому проиграв спор пациент немного подзавис, пытаясь понять, как это произошло. И с тех пор они разговаривали так много, что болела голова. Собственно, именно поэтому отпускать Вэй Усяня и не хотели — где ещё в Облачных Глубинах найдёшь такого чудесного собеседника? В последний день он яростно доказывал, что "Улыбка императора" — лучшее вино на свете. Сегодня было солнечно, что не могло не радовать после затяжных гроз. Роса переливалась в траве и на листве деревьев хрустальными соцветиями, в воздухе уже не так ярко выделялся запах мокрого гравия многочисленных дорожек, а приятная свежесть наполняла тело бодростью. Удаляющиеся раскаты грома позволили тишине наводить рябь на поверхности маленьких колодцев в выбоинах земли. Увесистые громады облаков выкатили солнце, освободили его от плена, чтоб оно озолотило верхушки построек и самую высокую растительность, настраивая глаз на созерцательный лад. Донельзя довольный Лань Ванцзи неспешно шёл забирать свою драгоценную ношу обратно, подставляя лицо под тёплые лучи и удивился, когда увидел Вэй Усяня развалившегося звездой на кушетке и крепко спящего. Тот встал ровно по утреннему колоколу, думая, что Второй нефрит придёт пораньше. Он спокойно умылся, собрался, но ранний подъём дал о себе знать и к восьми он снова сдался сну. Лекарь велел забирать его прямо сейчас, потому что ему и так тяжело расставаться со своим любимым пациентом, хоть он и обещал заходить к нему, пока будет здесь. Он дал наставления "надзирателю"— обидное прозвище прошло мимо — по поводу физических и психических нагрузок, подкорректировал рацион и пригрозил, что если с Вэй Усянем снова что-то случится — он за себя не ручается. От этих слов на спине Второго нефрита выступил холодный пот, но виду он не подал, так и оставаясь стоять, где поставили. Бережно уложив Вэй Ина уже на его законную постель в их доме он прикинул, когда сможет того добудиться. Прогноз был не шибко впечатляющий, поэтому Ванцзи спокойно отправился на поиски Цзян Ваньиня. Нашёлся тот, уже более менее оклемавшийся, около главных ворот Гусу, причём не один — с ним были ещё Лань Сичень и несколько адептов, а также Не Хуайсан. Лань Хуань наскоро посвятил его в курс дела и поинтересовался отсутствием молодого господина Вэя. — Спит. — Не кривя душой ответил он, потому что тот действительно спал. Цзян Чен на это только фыркнул, ведь не понаслышке знал, как тяжело его бывает добудиться раньше девяти утра. Всей компанией они отправились на озеро Билин, чтобы решить проблему с речными гулями, внезапно возникшую и тревожившую жителей посёлка. Лань Ванцзи всё пытался уличить момент, чтобы спросить кое-что у наследника Ордена Юньмен Цзян, но всё как-то слишком быстро завертелось и стало не до этого. Сначала его едва не утащили под воду, потому что он поздно заметил тварей, приставших к днищу лодки, потом выяснилось, что зазнавшийся Орден Цишань Вэнь просто перегнал бездонный омут вниз по течению, чтоб не справляться самому и в конце он уже вылавливал из злосчастной воды Су Шэ, по глупости лишившегося меча. Так что поговорить удалось только по дороге назад. Цзян Чен под пристальным взглядом покупал на рынке всё необходимое, а потом вручил содержимое в руки Второго нефрита, обуславливая это тем, что того за запрещёнку наказывать никто не будет. На том и порешили. Вернулся Лань Чжань спустя три часа. Вэй Ин сидел посреди комнаты на полу в позе лотоса, сложив руки на груди и надув щёки, напоминая жёнушку, ждущую блудного мужа с попойки. Он понимал, как выглядит со стороны, но ничего с собой поделать был, увы, не в силах. По пробуждении он не нашёл нефрита в доме, в цзинши, в Облачных Глубинах и случайно встретившийся ему младший адепт проболтался, что старшие отправились ловить на озеро тварей. Всё бы ничего, но стало как-то обидно, что его даже не попытались разбудить для такого приключения и это после того, как он четыре дня пролежал плашмя! Он уже здоров и вполне способен справиться с парочкой речных гулей и оставить его было почти оскорблением. — Вэй Ин, я... — Пф. — Вэй Усянь вернулся на кровать, точно также сел теперь на неё и накрылся одеялом с головой, как бы демонстрируя, что никаких отговорок не желает слышать. Просидел в таком положении он почти сорок минут, не позволяя ни прикоснуться к себе, ни поговорить и за это время Ванцзи весь извёлся. Все краски сошли с его лица, сделав кожу почти прозрачной, чтоб перетечь румянцем на шею, когда он достал из мешочка то, за чем сегодня преследовал Цзян Ваньиня. Идея пришла к нему спонтанно и, наверное, так и не воплотилась бы в жизнь, если бы он не чувствовал вины за свою невнимательность, которая стала причиной чужого недуга. Он осторожно поднял ту часть одеяла, которая была возле колена и просунул под неё миску с супом, надеясь, что ему не вырвут руку по самый локоть за подобную дерзость. Вышло совершенно наоборот — Вэй Ин откинул одеяло полностью, видимо учуяв знакомый запах и вырвал только миску, оставляя руку своему законному хозяину. Он мгновенно спрыгнул с кровати в поисках палочек или ложки, чтоб поскорее убедиться в своей чудовищной догадке. Ложка нашлась на столе и зачерпнув немного, он поспешил попробовать. Лань Чжань всё это время следил за ним, почти не моргая, а потом до него дошло, почему реакция была столь экспрессивной. После охоты на озере, он выпытал рецепт супа из корней лотоса и свиных рёбрышек и отправился на кухню, чтоб его приготовить, а Вэй Ин, видимо подумал, что сюда приехала Цзян Яньли, ведь больше подобной еде было неоткуда явиться. После дегустации его лицо изменилось, но не в лучшую сторону, что больно укололо по гордости Лань Чжаня. Вопреки недовольству, отчётливо проступившему, он продолжил есть, скорее от голода, чем от собственного желания. — Тебе не нравится? — Лучше моей шицзе никто не сможет приготовить, — сказал Вэй Усянь, не подозревая, что продолжает бросать камни в чужой огород. — Нарезано криво и бульон вышел слишком жирным. Чтож, ему есть куда расти. Надо будет спросить лично у девы Цзян. Вэй Ин вдруг остановился, съев почти половину, посмотрел на него, улыбнулся и прошептал тихое: "Спасибо". Лань Чжань опешил. Неужели он так быстро догадался, кто является в этой комнате бестолковым поваром, сварившим этот суп? Не сказать, чтобы он скрывал это, но разоблачение было слишком спонтанным. По правде, Вэй Усянь всего лишь увидел, каким озадаченным стал его надсмотрщик после слов о недостатках супа. Такой вид нефрит принимал только тогда, когда мысленно старался взять что-то на заметку. Он с удовольствием отметил, как розовые мочки ушей его незадачливого собеседника становятся совсем пунцовыми и отправил очередную порцию себе в рот. На самом деле для первого раза вышло довольно неплохо, хоть недочёты и были, но вкус остался знакомым и приятным. Вэй Усянь вспомнил, что до того, как началось его лечение Лань Чжань не готовил вообще и всё тело словно охватило тёплым покрывалом, сплетённым из солнечных лучей. — Наелся! — Выкрикнул он, норовясь отомстить Лань Чжаню за то, что оставил его позади, попутно складывая в голове уже целую цепочку возможных проделок. — Мгм. — Стало ему ответом, после чего он снова оказался усажен на постель. Вэй Ин глупо похлопал глазами и уже хотел начать ругаться, подчистую нарушая запрет на шум, но его опередили. — Нельзя перенапрягаться. — Но Лань Чжань! Ты же не хочешь сказать, что я буду всё время лежать? — Непроницаемый взгляд и не думал доказывать обратное. — Нет! Я не буду! На секунду он замер, чтобы хитро покоситься на Лань Чжаня и улыбнуться так хищно, что засосало под ложечкой. Озорство, которое часто приходилось запирать в себе, вспенившись, немедленно требовало выхода и Вэй Усянь, зная, как нефрит не любит прикосновения к своему телу, порывисто схватил его за руку и дёрнул на себя. Дёрнул немного не рассчитав силы и чужое тело накрепко впечаталось в его собственное, дискомфортно придавив спиной к кровати, но и этого было мало — воспользовавшись секундной заминкой он сцепил руки в замок на лопатках и сдавил коленями бёдра, напрочь лишая возможности двигаться, заставляя остаться в неудобном и волнующем положении. — Тогда ты должен лежать со мной, гэгэ~.— Тихо прошептали Лань Ванцзи прямо в пылающее ухо, что стало последней каплей. Он резво вывернулся из захвата, чуть не оставив пару синяков на искалеченных запястьях, посмотрел на Вэй Усяня не то зло, не то растерянно, отвернулся и сел в позу для медитации прямо так, планируя ближайший час игнорировать объект своей напряжённости. Он правда злился — на себя, за свою неловкость и неуклюжесть, и совсем не всерьёз на Вэй Ина, потому что тот позволяет себе слишком легко и беспечно играть на его чувствах. Ванцзи тоже ему это позволяет. — Серьёзно? — Потрясённо выдохнул Вэй Ин. Он надеялся, что его выходка завершится таким образом, что Лань Чжань выгонит его взашей из домика и он сможет улизнуть куда-нибудь. Всё лучше, чем снова лежать без дела. Но ему даже не дали порадоваться проделанной пакости. Ничего не оставалось, как сокрушённо и с преувеличенной обречённостью хмыкнуть. Его унылый взгляд бродил по комнате не задерживаясь ни на чём конкретном, пока он не проскользил по письменному столу и принадлежностях на нём. Он слез с ложа, обходя каменную глыбу в белоснежных одеждах по такой траектории, чтоб до него нельзя было дотянуться и небрежно уселся за этот самый стол, поймав на себе укоризненный взгляд. — Что? Я же не смогу перенапрячься, если буду здесь, так? Ванцзи сжимает губы в тонкую линию, но не возражает. Иногда он думает, что даже если бы страниц, испещрённых аккуратными иероглифами правил, было бесконечное множество, то этот человек всё равно смог бы найти в них лазейку, к которой невозможно придраться. Он всё ещё находится в позе для медитации, когда шелест листов бумаги разносится по комнате — Вэй Усянь взял в руки кисть и что-то увлечённо выводил, совсем как в тот день, когда вручил нефриту его портрет, где пририсовал провокационный цветок в волосах. Лань Ванцзи сжимает руки в кулаки. С этим рисунком у него хватает неприятных воспоминаний, но всё же тот, бережно сложенный в коробку без единого залома, хранится в укромном уголке цзинши. Лань Чжань хочет, чтоб у него было как можно больше воспоминаний и не имеет значения хорошие они или нет. Потому что Вэй Ин не будет здесь оставаться надолго. Как бы он этого не хотел, но ему придётся вернуться в Пристань Лотоса и встретить свои кошмары лицом к лицу, а его задача состоит лишь в том, чтоб помочь подготовиться к этой встрече. Он знает, что тихий и размеренный мир, осторожно наполненный чужими ему людьми, станет бесцветным и скучным, стоит только этому солнцу исчезнуть. Оно всё ещё будет светить высоко в небесах, но сможет легко укрыться за облаками. Не будет больше бесконечной болтовни, огня в глазах, ярких улыбок и нарушенного спокойствия. В конце концов, Второй нефрит прогоняет мрачные горькие мысли и погружается в медитацию полностью, оставляя себе только тихий звук скольжения влажной чернильной кисти. Вэй Усянь хотел сперва просто поупражняться в письме, но теперь с энтузиазмом записывал свои идеи по поводу талисманов: придумывал новые, дополнял старые, делая свои письмена неразборчивыми и беспорядочными, понятными только ему. Он был хорош в написании иероглифов, но временами просто не видел смысла сидеть над ними подолгу. Не будет же он свои заметки на совете кланов показывать? Значит и лишняя трата времени на аккуратность была ни к чему. Сидел он за своим занятием довольно долго — Лань Ванцзи уже успел полностью вернуть себе утерянное самообладание, немного понаблюдать за чужой работой и уйти, чтоб приготовить обед. По возвращении он застал его лежащего ничком возле стола с сжатым в руках листком. За те полчаса его отсутствия Вэй Усянь успел снова задремать, причём явно не в самой лучшей позе и если его не переложить, то шея потом встретит новое положение оглушительным хрустом. Лань Чжань оставил поднос возле входа, взял одеяло с постели, перевернул своего товарища на спину, предварительно убрав всё лишнее из его рук, и накрыл. Тому это явно не понравилось, так что он задёргал ногами и раскрылся обратно. Подобная борьба продолжалась минут десять и закончилась в пользу Вэй Усяня, умудрившегося скомкать покрывало и безапелляционно подмять его под себя. Нефрит провёл кончиками пальцев по чёрным росчеркам его волос, выбившихся из съехавшего хвоста, пока у него была такая возможность и поднялся, чтоб убрать учинённый беспорядок. Когда его взгляд упал на тот листок, что он отобрал у бессознательного юноши, Лань Ванцзи мгновенно задеревенел и, кажется, забыл как дышать. Это вновь был его портрет, только вместо пакостного цветка, художник нарисовал ему лёгкую полуулыбку. В этот раз нефрит словно был повёрнут прямо на автора, который решил детально изобразить подробности скудной мимики и изобразил лишь лицо, шею и грудь. Он смотрел на рисунок несколько долгих секунд, втянул полной грудью воздух, осознав, что затаил дыхание, а потом продолжил складывать хаос во что-то приличное. В процессе он обнаружил ещё с десяток своих портретов и на каждом была изображена какая-нибудь эмоция: печаль, задумчивость, счастье, увлечённость, удивление... Больше всего поражало, как именно они были показаны — в основном это зависело от прорисовки глаз, но кое-где был добавлен один другой тонкий штришок, в корне меняющий виденье, ведь тогда лицо натурщика так и осталось бы до боли отсутствующим. Просмотрев их все Второй нефрит восхищённо замер, любуясь не столько самими изображениями, сколько талантами этого невозможного человека. Он сам тоже хорошо рисовал, но портретная живопись всегда была чем-то из ряда вон, потому что рисование лиц было неясным, непонятным, требовало улавливать каждое движение век, изменившуюся линию рта, контуры носа и подбородка, ведь даже самая мелкая и незаметная деталь могла сделать из жизнерадостности горечь и наоборот. С природой всё было проще, но от того не менее прекрасно. Вэй Усянь же смог сделать из его мраморного лица, навек застывшего в одном положении, липкую гибкую глину, которой можно придать любую форму и при этом оставил его характер не тронутым. В сердце защемило, а скулы свело — он никогда не будет таким, каким его хотят видеть, потому что даже испытывая искренние и сильные чувства лицо не сможет показать ничего из этого, оставаясь спокойным. Какой бы сильной не была буря внутри, ей никогда не суждено сломать ограждения и вырваться наружу. Даже в тот день, когда солнце почти сгорело у него на руках и слёзы горя расчертили щёки кривыми дорожками, ничего из внешнего вида не выдавало глубины его отчаянья, кроме той лишней влаги и воспалённых глаз. Единственное, что он умеет, — это поджимать губы и вскидывать брови во вселенной кратковременного гнева. Лань Ванцзи не знает, что всё это Вэй Усянь наяву видит в нём. Пусть он и думает, что всегда выглядит одинаково, но это не так и никогда так не было. Да, в сдержанности ему нет равных, но он всего лишь человек. Превосходный заклинатель, умелый фехтовальщик, но человек. Правила, вбитые с младенчества, свели возможную пластичность к минимуму, но никогда не смогли бы её убрать до конца и этот минимум легко заметить, если знаешь что делать и куда смотреть. В момент удивления, дивный разрез прекрасных золотых глаз чуть расширяется, а сомкнутые губы больше не являют собой одну сплошную полосу; при чтении, брови едва двигаются ближе к переносице, а внимательность в этом взгляде можно есть ложкой; в сражении, пусть и тренировочном, он смотрит чуть с прищуром, в каждом движении показывая сосредоточенность. Эмоции есть не только в лице — они пропитаны кислородом вздоха, шириной газово - чёрного зрачка, мановением рук, положением тела. Всё, что посчастливилось узреть Вэй Усяню он бережно лелеет в своей дырявой памяти. Эти эмоции пусть и кратковременные, но искренние и их так много, что сам себе он кажется безвкусной фальшивкой. Неудавшейся куклой, бросившего её кукловода. Под конец уборки, Ванцзи находит ещё и пару пейзажей, один из которых находится недалеко от Гусу, а второй, вероятно, в Юньмэне. Ещё, среди всего, много коротких зарисовок лотосовых прудов, что говорит о широкой душе автора, ведь не каждый человек сможет пережить годы издевательств и не возненавидеть края, которые с ними связаны и непременно будут напоминать о череде этих мук. Словно следуя невесомому такту чужих мыслей Вэй Усянь беспокойно перевернулся и намертво вцепился руками в одеяло. Не осознавая того, что это не настоящее и полностью погрузившись в сон, Вэй Ин впервые решил не просто слушать о себе сплетни адептов, а выступить вперёд и дать им отпор. Лань Ванцзи увидел, как в уголках его глаз собрались слёзы и заскрипели зубы, поэтому наклонился, приложил ладонь к щеке и не дал хрустальной капле ускользнуть. Он гладит тёмные длинные волосы с торчащей на макушке прядкой, которую сколько не приглаживай — не выйдет. Ровное глубокое дыхание становится порывистей, раздвигает по разные стороны рёбра под кожей, веки, зашторенные крепко - накрепко, дрожат, сжимаясь до боли в переносице. В темноте невидящих зрачков сюжеты кошмаров играют в салки, перепрыгивая с одного на другой, наполняют воздух, которым дышать теперь больно, мнимой иллюзией металлического запаха изорванной плоти. Багровая вязкая жидкость расходится по венам, стремительно несёт в воспалённый мозг информацию, слишком тяжёлую, чтоб восприятие было правильным. Тело, зажатое между копьём и мечом, содрогается в противоречии, окутывается в занавесь чувств, которые пульсируют в несуществующей агонии, но к ним почему-то больше нет столько веры, как раньше. Тяжёлые чужие слова, с каждым собранным предложением, придавливают сильнее, добавляют всё больше бетонных плит поверх его неуверенности, но он учится подмечать детали и находит центр неустойчивости данной конструкции, чтоб позволить ей рассыпаться карточным домиком. Лань Чжань рядом с ним словно страж. Он не шевелится, только смотрит своими невозможными глазами, будто пытается отыскать больше незамеченного, больше скрытой борьбы и держит за запястье, готовый в любой момент выдернуть из этого густого, вязкого, болота. Что-то, дотоле не увиденное, разгорается огнём вместе с беззвучным, сбивчивым шёпотом. — Лань Чжань... Помоги мне... — Просит, а сам борется с молнией, выточенной в полоску, сравнимой по толщине с каждым углублением на грубой коже. Стоит в вязкой трясине и тонет, тонет, тонет... Стылый тёмный страх рассыпается и пульс звучит гулко, стоит холодным рукам с длинными музыкальными пальцами стать настойчивей. Испуганный ритм сердца тоже подчиняется им, превращаясь в шум от тонкого пологого ручья. Запах сандала проникает в чужое многослойное забытье, растворяет собой угольную смолу и ежесекундное напоминание о своей бесполезности. Прикосновения к лицу и беззащитной шее в незамысловатой ласке шаг за шагом дарят покой мятежной душе. Спящий Вэй Ин слишком послушный в его руках и Лань Чжань играет на нём мелодию своего сердца, дописанную в день, когда грозы бушевали над дощатым потолком цзинши, а разочарованный в собственной семье человек стоял под стихией, как под укусами ядовитых насекомых. Вэй Ин успокаивается, но не просыпается. Чудовищные сны отступают и даже послевкусия крепкой горечи не остаётся, потому что тихий бархатный голос изливает себя чувственной песней. Лань Чжань смотрит на него — расслабленного, сумевшего выступить против, такого сильного и улыбается практически точь-в-точь как на рисунке чужой гениальной фантазии. Уголки губ лишь самую малость приподнимаются по краям, ведь иначе не могут. От кончиков мозолистых пальцев и к центру в груди расходится доля чужого тепла, безболезненно колет и пульсирует, как живая. Лань Чжань думает, что был бы не прочь как можно скорее стереть в мелкую крошку проблемы и горести, чтоб просто сидеть вот так, рядом с Вэй Ином, и не думать ни о чём больше. Словно не существует никакой злобы и неправильности. Ванцзи отводит чёлку назад, наклоняется вниз, намного дальше дозволенного, и невесомо целует в лоб. Он отходит к убранному столу и ставит на него остывший обед, наслаждаясь тишиной, которой больше не может быть ни с кем. Солнце едва покидает зенит, когда он обещает себе больше не преступать черту.