Увечья на зеркале

Вэй Усянь заходит, после приглашения, вслед за Вторым нефритом, усаживается в благопристойную позу напротив низкого столика, где на подставке стоит семиструнный гуцинь. Убранство вокруг по-прежнему идеально, несмотря на то, что Ванцзи сюда практически не приходит, стараясь как можно больше времени проводить в компании своего пациента. Каждый уголок в этом месте пропитан запахом благовоний, как и сам Лань Чжань, что невольно задумываешься о том, будто находишься в храме. Окна плотно задвинуты ставнями и солнечный свет, обволакивающий улицу, не проникает сюда, оставляя в воздухе послевкусие полуночного сумрака. На самом деле так даже спокойнее: в темноте можно смотреть на свои мысли без покалывания в глазах и не испытывать страха от сказанных слов. Лань Ванцзи плавно опускается с другой стороны, подбирает широкие белые рукава, нерешительно проводит по струнам и нерешительности в нём даже больше, чем в человеке напротив. Он с нетерпением ждал того дня, когда Вэй Усянь попробует преодолеть свои страхи, ведь чтоб поведать о них, нужно заново пережить все те чувства, и это требует недюжинного запаса смелости. А сейчас, когда они уже здесь, он перестаёт считать такие практики применимыми, потому что Вэй Ину пятнадцать, ему почти шестнадцать, и он не готов слышать весь тот ужас, что выпал ему по расчёту судьбы. Он не готов спокойно смотреть, как Вэй Ин снова преодолевает себя. Вэй Усянь мнётся. Решительности, с которой он вёл нефрита за собой к нему в покои, заметно поубавилось. Он вздыхает и радуется хотя бы тому, что шероховатая вуаль мрака остаётся нетронутой, а плавленное золото смотрит без нетерпения. Вэй Ин знает, что Ванцзи не будет торопить его, даст собраться в одно целое и снова рассыпаться, а от того делается самым прекрасным человеком на свете. — Ты не будешь играть? — Он немного оттягивает время своей смерти, отдавая его собеседнику. "Мгм" — звучит отрицательно. — Мне нравится, как ты играешь, — шёпотом выдавливает он. Но его слышат, потому что, в отличии от остальных, хотят этого, как бы больно ни было.— Что хочешь. — Отвечает Вэй Ин на немой вопрос Лань Ванцзи, не замечая за собой, что стал понимать его почти без слов. Обычно хватало одного взгляда. И Лань Чжань играет. Неспешно касается струн мозолистыми пальцами, идеально выверяет ритм, извлекает ноты и говорит сквозь музыку больше, чем сквозь слова. Ему необычайно тревожно, всё мирное течение жизни рассыпалось в мелкую крошку, когда в ней случился Вэй Усянь. И теперь волнение происходит само собой, электрическими разрядами обжигая нервы. Кажется, это стало его привычкой. Вэй Ин не знает, с какого момента стоит содрать свою кожу, срезать мышцы, разворошить рёбра и вырвать окровавленное сердце из груди; бросить его на стол, взять в руки мясницкий нож и бережно разделывать это мясо со сладковатым запахом гнили. Где, среди двухсот костей, ему поставить точку отсчёта? Можно начать с затылка, спуститься на висок, ниже, по остистым отросткам шейных позвонков, дальше, по пояснице, тазобедренному суставу, бедренной кости, малой берцовой, медленно, осторожно, разбирать себя, как замысловатой формы пазл, терять детали, рубить их так, чтоб собрать потом невозможно было. Можно ли сделать это снова? Пройти путь с самого начала? Вывалить на Лань Чжаня боль, вкладывая её в каждое слово? Он сдаётся. Сдался ещё тогда — в библиотеке. Выливается морем, изливает душу, разливает её по мерным стаканам, освобождает себя от пут, дышит часто, словно из груди разом исчез весь воздух. Правда, горькая на вкус, впитывается в губы, царапает горло, но медленно отпускает, делает груз на спине легче и с каждым новым словом его тыл меньше болит от пережитых взрывов. Он начинает с детства. С того момента, когда последние счастливые дни неумолимо подходили к концу, подталкивали к краю, и карминовый закат уже виднелся на горизонте. Он рассказывает, что с ним было в первые дни после смерти родителей. Вэй Усянь, как и прежде, получил наказ ждать отца с матушкой, которые ушли на ночную охоту. Он правда ждал, но был всего лишь ребёнком и сон сморил его, как только время перевалило за полночь. Ему до сих пор невыносимо вспоминать о своей беспечности, ведь пока он сладко дремал и видел сны, его семья умирала где-то в лесу под напором обезумевших мертвецов. Возможно, напросись он тогда с ними, всё было бы иначе, но этого "иначе" уже никто никогда не узнает. Просыпаясь с первыми лучами рассвета, он всегда сначала, спотыкаясь, бежал в гостиную, где отдыхал после боя отец и ждал, когда мама позовёт их обоих на завтрак. Но в то злосчастное утро дом был пуст и не нёс в себе никакого желания оставаться в нём. Родители не вернулись, но они могли задержаться или остаться в постоялом дворе, растратив все силы на помощь нуждающимся. Маленький Вэй Ин всем сердцем верил в них, так что проигнорировал чувство неладного, а что с него взять? Ему едва было четыре. Но никто не пришёл к нему и на второй день. И на третий. Страх сковывал его крохотное тельце, а необъяснимые слёзы скапливались в уголках глаз. Неужели мама с папой оставили его? Бросили, потому что он был плохим сыном и больше не желают видеть? Что ему делать? Он хочет к маме. Ему страшно, так страшно оставаться одному. На четвёртый день, пожилая соседка, пришедшая покормить его, вытирая с морщинистых уголков глаз лишнюю влагу, пыталась мягко объяснить ему, что родители не вернутся. Но как можно о таком тяжёлом говорить легко? Она гладила его по голове, смотрела в пустые серые глаза ребёнка, в одночасье лишившегося всего, что имел, и тихо шептала срывающимся голосом, что они умерли. Навсегда умерли. Вэй Ин слушал её, словно сквозь толщу воды. В ушах шумело так громко, как не звучат даже трофейные барабаны ордена Цишань Вэнь, в голове было пусто, а в мутной пелене вместо комнаты чудился звонкий смех его матери. Которая мертва. Они оба мертвы. Осознание ударило по нему штормовой волной и сбило с ног прямо там, где он стоял — на крыльце. Уже вечерело, но ночь не приносила желанного забытья — она не зажигала свечей, першила в горле и так громко молчала, что стала ему ненавистной. Знакомые отголоски голоса всё ещё звали его внутри головы, но никого с ним не было. Он стоял на крыльце до рассвета — слабый ребёнок — на дрожащих подкосившихся ногах, упираясь коленями в жестокую землю. Волосы его намокли от росы, смазанное зрение уставшего хрусталика не различало облака в светлеющем небе, которое, в скором времени, обрушилось ливнем и измочило насквозь в воде и грязи. В пятое утро неверия он познал всю неправильность этого мира, ощутил на себе боль потери, сорвал себе сердце, коленопреклонный, разом повзрослел на несколько лет. Он слышал, как содрогались небеса, — это ангелы плакали вместе с ним, стенали и выли, выдирая свои белоснежные перья. Он не помнит, как оказался в доме, как завалился на родительскую постель, а потом разрыдался так сильно, так громко, что дыхание сбилось и диафрагма ещё долго содрогадась в неконтролируемых судорогах. Он кричал, звал свою семью до тех пор, пока голос перестал исходить из охрипшего горла, глаза болели от слёз, щёки, казалось, изодрались до крови из-за солёных ручейков. Он предавался истерике почти целые сутки, лежал в забытьи, вспоминая, как правильно дышать, дрожал, холодел. Он остался один. Его разрывало на части, швыряло об стены, выбрасывало на самое дно, больно било о камни, туда-сюда, как в сто бальный шторм. Его единственная семья, два самых близких человека погибли, оказались разорваны на куски лютыми мертвецами. И никто не мог ничего с этим сделать, все просто разводили руками и отводили от искалеченного мальчика взгляд. Конечно, не им же теперь с этим мириться. А ты живи, расти, познавай всю бесчеловечность вселенной, чувствуй её стальную хватку на своей глотке, стой под градом из серебряных стрел и терпи. Пусть твою плоть тоже разрывают, прямо так — наживую, выворачивают на изнанку, вгрызаются гнилыми зубами, закрывают рот и вместо слёз раскалённый металл течёт, но ты стой. И не смей издавать ни звука. Ему было четыре, когда реальность больно ударила по вискам, а потом под дых. Когда под ногами разверзлась земная твердь и поглотила его целиком, утащила в ад, схлопнулась прямо над головой. Ему было четыре, когда слёзы брызнули из его глаз и он остался один — против всей жестокости этого беспощадного мира. — Вэй Ин! — Слышит он и в его глазах на секунду мелькает осознанность. — Вэй Ин! — Почти кричит Лань Чжань, больно, практически до синяков, сжимает его плечи, смотрит своей горящей золотой радужкой и лицо его искажено откровенным ужасом. — Лань Чжань... — Шепчет Вэй Усянь едва слышно и заходится кашлем. А потом проваливается в темноту. Сердце Второго нефрита упало, а тело похолодело. Вэй Ин рассказывал, выносил свою боль напоказ, тихо плакал, словно не замечая этого, и смотрел стеклянными глазами перед собой так, что становилось жутко. А потом вдруг резко замолк, из его носа быстрым ручейком вырвалась струйка крови, испачкала губы, собралась в капли на подбородке и начала падать прямиком на колени. Вэй Ин тоже начал падать. Он покачнулся, спрятал пустой взгляд за веками и повалился на пол. Лань Чжань не успел подхватить его, чтоб предотвратить столкновение. Казалось, что Вэй Ин просто выпал из реальности, а его воспалённое сознание перенеслось в то кошмарное время. И не выдержало. В Облачных Глубинах был запрёщён бег, но Лань Ванцзи, позабыв в панике о мече на своём поясе, бежал со всех ног сразу же в домик лекаря. Он максимально выровнял темп, чтобы обмякшее тело лишний раз не трясло, и прижимал к себе на грани допустимой силы, будто эти обеспокоенные объятья могли ему как-то помочь. Холодный пот струился по спине и вина сама напрашивалась для анализа, потому что снова не сберёг, недоглядел, дал довести себя до предела. Какой он после этого смотритель? Какой друг, в конце концов, если так легко согласился отпустить за грань? Как он может рассчитывать на взаимность? Лань Чжань второй раз в жизни был так испуган. Первый — две недели назад. Уже почти стемнело и туман, преобладающий в их горной местности, не приносил ему никакого покоя, а лишь сокращал возможность скорее разбирать дорогу. Пожилой лекарь спал, когда невероятно обеспокоенный Второй нефрит ворвался к нему в дом. Он, довольно резво для своего возраста, подскочил на постели от громкого звука. Ванцзи не стал церемониться и просто с силой толкнул ногой дверь так, что та распахнулась. Мужчина даже во мраке увидел, как болезненно надломлены брови Лань Ванцзи и как подрагивает уголок его рта. Он жестом приказал положить Вэй Усяня на кушетку в дальнем углу комнаты, впихнул паникующему молодому господину в освободившиеся руки чашу с отваром и выгнал за дверь. Лань Ванцзи было плевать, что это запрещено правилами, и воспитанием, и чем-то ещё — он готов заглядывать в окна. Ему нужно убедиться, что с его Вэй Ином всё будет хорошо, что он не опоздал. Но окна, к сожалению, были заставлены и в этом доме. Лань Чжань запоздало вспомнил об отваре в своих руках, потому что его мысли были слишком перегружены для чего-то другого, и осушил глиняную миску за два глотка. Те полчаса, которые он находился снаружи были самыми долгими в его жизни. Лекарь вышел за ним сам, одарил усталым взглядом и удалился вглубь помещения. Он остановился возле кушетки, на которой спокойно лежал без сознания Вэй Ин, и устроил Второму нефриту, прямо-таки, допрос с пристрастием. Оказалось, что после той неудачной попытки самоубийства не стоило давать делать Вэй Ину физические нагрузки, так как это повлекло за собой последствия. Он потерял много крови, хоть даже и не пред смертельное количество, но это стало ощутимым ударом для его изношенного болью организма, а из-за тренировок случился перегруз. Не сразу конечно, постепенно. И перегруз был так же на психическом уровне. Несомненно, Вэй Усянь смог привести в порядок мысли в своей голове после того случая, однако гнев на Лань Циженя, страх перед Цзян Ваньинем и последующий после этого срыв, вновь пережитая боль от потери родителей — всё смешалось. Тело, и без того находящееся на пределе, не выдержало таких резких скачков настроения, из-за чего у него повысилось внутреартериальное давление. Сердце, с удвоенной силой перекачивающее жидкость по сосудам, после большой кровопотери сорвалось просто на сумасшедший ритм. Мелкие капилляры, элементарно, не выдерживали и лопались — отсюда и носовое кровотечение. Каким бы сильным заклинателем он ни был, тело, изношенное годами и психика, шатко стоящая на краю пропасти, больше не могли выдержать и случилось то, что случилось. Если общее состояние Вэй Усяня уже было стабильно - приемлемым Второй нефрит хотел забрать его в их домик в половине километра отсюда. Однако мужчина, плюющий на все эти статусы с высокой колокольни и просто выполняющий свою работу, не выдержал, обругал Лань Ванцзи такими словами, которые нельзя произносить не только лекарю Облачных Глубин, но и вообще никому и уже второй раз выставил того за дверь. В довесок ещё приказал не возвращаться раньше полудня. Лань Чжань бы страшно оскорбился подобному, если бы вообще мог сейчас оскорбляться, но всё же взглянул на положение дел объективным взглядом и пришёл к выводу, что лекарь прав, а его эгоизм едва не забрал у него самое дорогое. Как бы ему не хотелось остаться, лучше всё же доверить дело профессионалу своего дела с сорокалетним опытом врачевания. Ноги сами привели его обратно в свои покои, а взор так естественно выделил среди всех немногочисленных предметов интерьера мелкое алое пятно, горящее в темноте ярче сигнального пламени. Второй нефрит не привык бояться крови и она не вызывала у него душевных волнений, однако это была кровь Вэй Ина, от одного вида которой хотелось прикрыть рот ладонью, чтоб не дать организму содрогнуться в спазме и вывернуть наизнанку желудок. Чем этот человек заслужил это всё? За что ему такие муки? Ванцзи не представляет, какие грешные деяния нужно было совершить в прошлой жизни, чтоб в последующем перерождении попасть в ад с четырёх лет. Для него самого только смерть матери была чем-то противоестественным, но у него всегда были брат и дядя, чтоб поддержать и помочь, хоть он никогда этими привилегиями и не пользовался. Но то уже было сугубо его решение. Вэй Ин же был совершенно один, с неверием в груди и слепой преданностью, слепой верой, что он проснётся и всё закончится, оказавшись страшным сном. Не более. Не оказалось. Желание немедля вернуться назад не покидало его ни на секунду, а беспокойство не уменьшилось даже после того успокаивающего отвара. Он сыграл себе мотив "Покоя", оборвавшись, не дойдя и до середины. Гнев на самого себя стал неожиданностью, но в тоже время был ожидаем. Хотелось поддастся ему, закричать, отпустить, но он так ничего и не сделал, стоя и глядя прямо перед собой. Ванцзи почти не чувствует собственное тело, когда идёт к выходу из Облачных Глубин. Ему нужно восстановить внутренний покой, чтоб не совершить необдуманных действий. Ночь уже вступила с свои права и звёздное небо с любопытством взирало с высоты на фигуру в белом облачении, старательно обходящую патрульных адептов. Лань Цижень дал ему полное дозволение для любого вида действий, но видеть никого не хотелось особенно сильно. Он мог бы добраться до цели за несколько минут, но предпочёл сделать крюк на подходе к ученическим комнатам, зная, что адепты Юньмена засыпают несколько позже остальных, а это значит, что он может попасться на глаза Цзян Ваньиню, если тот вдруг решит нарушить правила и выйти в ночную прохладу. Уставшие золотые глаза смерили стену с неразборчивыми во тьме тысячами правил тяжёлым взглядом. Он чувствует, будто сам стал частью хитросплетений чужой чугунной судьбы, влился в пустой пейзаж этого непоколебимого жизнелюбия, за которым кроются отчаянье и беззвучные мольбы о спасении. Вот только не делает ли он всё в точности наоборот? Не делает ли хуже? Ответ может знать только сам Вэй Усянь, тогда как он уже не уверен ни в чём. Когда они были детьми, старший брат, мудрый не по годам, говорил ему, что не всё в этом мире будет таким, каким ты привык его видеть. Он говорил, что за пределами Гусу наверняка есть земли и люди, при одном взгляде на которых не сможешь дать им характеристику. Вещи, о которых так любил слушать маленький Ванцзи, были невероятными, захватывали дух, но всегда оставались вымыслом, не отходили дальше сюжета своей истории и не просачивались в реальность. Он повзрослел, бывал с Сичэнем и дядей в Ланьлине, в суровом Цинхе, но ничто не впечатляло его в реальности. Возможно, если бы они посетили Орден Юньмен Цзян, он бы уже знал Вэй Усяня и больше доверял брату. Второй нефрит смотрит в сине-чёрные небеса — они смотрят в ответ, но помочь ничем не способны. Он закусывает губу и сжимает, до побелевших костяшек, кулаки так, что кожа вот-вот разорвётся. Всё неверно в его размышлениях. Открылся бы ему Вэй Ин, если бы он не схватил его тогда за руку? Знал бы он о его проблемах? Вероятнее всего — нет, потому что не смел бы спрашивать, а значит и ответов бы слышать не смел. Так и видел бы перед собой фальшивую улыбку, пока не истлела бы она пеплом сгоревшей сухой травы и не развеялась по ветру над холодным могильным камнем. На рассвете к нему присоединился Лань Хуань, который проснулся несколько раньше подъёма и счёл прогулку по свежему утреннему воздуху прекрасным занятием перед завтраком. Он ещё издали заметил брата, стоящего лицом к каменным ступеням и диску солнца, лениво ползущему вверх. Сичень очень удивился его неопрятому виду: волосы были слегка влажными и растрёпанными, одежда смялась и блестела от осевших на неё капель росы. Создавалось чувство, будто он простоял тут всю ночь. Первый нефрит изнывал от любопытства — что же могло заставить его брата стоять тут с вечера? Но оставил вопросы при себе, решив, что Ванцзи не настроен на разговор. — Брат, всё ли я делаю правильно? — Вопреки ожиданиям нарушил тишину Лань Чжань. Сичень на это лишь тепло улыбнулся. Его брат становился непредсказуемым и это было забавно. Первый нефрит не очень хорошо вникал в ситуацию с Вэй Усянем, — он знал только общее положение дел, но если дядя разрешил отступиться от правил и дал на это своё полное согласие, то результат однозначно должен был быть заметен. Немного погодя он сказал это вслух, замечая, как напряжённые плечи Лань Чжаня заметно расслабились и он выдохнул. После короткого разговора и завтрака с братом Лань Ванцзи стало заметно легче, хоть время до обеда и тянулось неумолимо медленно. Нужно запастись терпением и смиренно ждать встречи. Будет ли всё хорошо?