Увечья на зеркале

Лань Чжань искренне жалел, что разучился отказывать Вэй Усяню почти во всём. Хоть лекарь уже разрешил и времени прошло предостаточно, но вновь возобновлять тренировки нефрит не решался, однако бравада держалась не долго и рухнула, как вся его хвалёная выдержка. Начиналось, как это обычно бывает, весьма неплохо. Они пришли к компромиссу, договорившись о трёх поединках и разошлись по разным сторонам площадки. Схватка разыгралась нешуточная, мечи разбрасывались искрами, звенели и уже после первого раунда такого ожесточённого боя дышать стало тяжело. Вэй Усянь шутил, толкался и всячески пытался дезориентировать противника, распалённый после продолжительного бездействия, когда Второй нефрит старался не поддаваться на очевидные провокации. Чтоб уговорить Лань Ванцзи, Вэй Ин, которого больше почти не мучала бессонница, едва смог соскрести себя с постели к шести утра и выглядел довольно рассеянно. Кошмары, следующие за ним повсюду, иссохли и стёрлись, как старые свитки. Ванцзи старался не слишком наседать, но противник не выносил даже крохотного проявления пощады в свою сторону и во время второго поединка, парируя посланный Бичень из определённо невыгодной позиции, Суйбянь не успел повиноваться приказу хозяина и глубоко полоснул того по руке, на четыре пальца ниже локтя. Вэй Усянь остро вскрикнул и от неожиданности выронил меч. Его грозовые глаза округлились от шока, а потом наполнились таким ужасом, словно порез этот, разом задел несколько глоток стоящих рядом адептов. Но на поле они были одни. Лань Чжань мгновенно вырос рядом, желая помочь, потому что серый рукав чужих одежд уже пропитался рябиновой жидкостью, однако, Вэй Усянь отшатнулся, затем вообще рывками отошёл от него на добрых пять метров, схватился за порез, позволяя крови измазать пальцы и впился в него таким беспомощным взглядом, что подступила тошнота. Второй нефрит на пробу сделал к нему пол шага. — Нет! — Закричал Вэй Ин. Такая реакция на попытку подобраться ближе была верным признаком подступающей истерики. — Я... Я не хотел! Не хотел! — Вэй Ин... — Это вышло случайно! Правда! Лань Чжань, ты веришь мне?! — Его черты и действия вновь начинали терять прежнюю последовательность, тело было напряжено, как для броска и окровавленные пальцы пострадавшей руки дрожали листвой на ветру. — Мгм. Верю. Медленно, шаг за шагом, чтоб не дать увидеть в себе угрозы, чтоб дать время прояснить мысли. — Верю. Что удивительно, ему позволили подойти. Вэй Усянь сразу же ухватился с силой за рукав белого ханьфу, пачкая его отпечатками киновари. Нефрит осторожно развязал испорченный наруч и закатал верхнее одеяние до плеча. Рана была довольно глубокой, но до кости не дошла, края были гладкими, ведь заговорённая сталь лезвия была чрезвычайно острой, и пузырились всё выступающими новыми порциями крови. Вэй Ин не мог мыслить здраво, поэтому о том, чтобы самостоятельно закрыть порез духовными силами думал в последнюю очередь. Ванцзи подумал об этом за него, после чего достал из мешочка мазь и бинты, предусмотрительно лежащие там ещё с того дня. Наскоро разобравшись с внешними повреждениями, он поспешил устранить психологические. — Мне не больно. — Отрезал Усянь, когда вопрос о самочувствии достиг цели. Лань Чжань нежно погладил его по раскрытой ладони. — Лгать запрещено. И от этих двух слов, являющихся сокращённой версией правила на Стене Послушания, в Вэй Усяне словно дамбу прорвало. Он выдернул руку из бережной хватки и больно толкнул Второго нефрита в левое плечо кулаком. И сбежал. Растерянный, он подобрал Суйбянь и немедленно направился следом, потому что в таком состоянии ни в коем случае нельзя оставлять его одного. Вэй Ин не впал в беспамятство, но был не так далёк от этого и сейчас малейшая деталь могла помочь ему оступиться. Плечо нещадно ныло — сил на удар не пожалели — хоть и сломанным не ощущалось. Страх, насекомой дзетой кривящий рот за членистоногий хитиновый холод, оплёл тело крепкими путами - коконом. Участившийся пульс узлами скрутил его изнутри, а беспокойный голос только худшее себе говорил. Он уже видел их домик, в который забежал Вэй Усянь, чтоб развеять золу и по сердцу пройтись навзрыд. Резко распахнутые двери бьют чувствительный музыкальный слух, но ни один мускул в лице не дрогнет от такого пустяка. Семимильный закрученный кнут свистит по нутру с каждым новым ударом, Вэй Ин, в самом тёмном углу, весь сжимается, бежит от кошмара. Это так привычно — отбросить мечи, с жалобным стоном ножен, подойти, обнаружить в двух свинцовых звёздах осмысленность и прижать к себе, стараясь не задеть ноющую конечность. Вэй Ин не рвётся прочь, не плачет, как безвольная марионетка с порванными нитями позволяет удерживать себя и только дышит часто, словно набирается сил для вопля. Ломающийся, срывающийся голос вдруг разрывает напряжённую тишину и шепчет только одно "прости", без крика и упрёка, словно это было единственным словом на свете. Лань Чжань рад, что истерики так и не произошло. Такие приступы были слабыми, редкими, по сравнению с теми, что бывали раньше, но от того не становились менее горькими. Вэй Ин менялся, порой, до невозможного быстро, стремительно, что едва успеваешь выяснить причинно - следственную связь подобных метаморфоз. С большинством раздражителей он уже научился и вполне исправно справлялся сам, но это не значило, что Лань Ванцзи не было рядом в такие моменты, готового сделать что угодно, лишь бы не видеть искажённое внутренними переживаниями лицо. Вэй Ин стал замечать, что ему действительно становится легче и иллюзорная боль в спине всё меньше тревожит его надколотую душу. Он отмечает про себя, что справляется только благодаря увязнувшему в рассветной дымке осознанию того, что теперь рядом с ним всегда есть человек, способный не давать новым сеткам трещин заполнять зеркальную гладь. Лань Чжань обходится с ним бережно, как с фарфоровым, не давая повода для сомнений, что всё это напускное и выдавить больше — в тягость. Он учит его не видеть искажённую правду, не запоминать слов, льющихся неудержимым потоком из чужого богомерзкого рта, не принимать близко, потому что грош цена этим непрошенным мнениям, этим людям, пришедшим за недостатками. Он учит любить своё тело — не превозносить его, нет — принимать таким, не стыдиться меток оставленных добровольно и не вспоминать о том, что послужило для них причинами. Не говорит выставлять это на виду, потому что нет смысла показывать боль другим, выслушивать их жалость, но и не говорит всё держать в себе, набивая душу соломой, как самодельную игрушку, пока в ней не останется места, а дальше... Не происходит этого "дальше". Лань Чжань учит открывать свои чувства, никогда не выказывая дурного слова против очередной шалости, только смотрит с несерьёзным укором и улыбки Вэй Усяня всё чаще и чаще искренние. Пытается внушить ему в голову, что нет нужды покорно и с готовностью принимать ненависть незнакомцев. Он много говорит, потому что умеет это делать, так почему бы не пользоваться этим оружием, если слова могут рубить точно также, как нож? Лань Ванцзи так не умеет, но ему и не нужно, они разные и он из тысячи вариантов выбирает единственно верный путь, в котором не судит по себе. Вэй Ин, на самом деле, тоже многому его учит. Боль разделяла их, потому что была с одним верной спутницей с самого начала, а другой знал только контроль, благодаря которому можно избежать нежелательных чувств. Теперь же она стала их общим учителем, не делила на друзей и недругов, приносила понимание, оставалась неотъемлемой, но больше не колола иглами по болевым точкам, шла мимо. Вэй Ин тактильный, особенно теперь, когда не нужно переживать о раскрытии страшной тайны и учит этим Лань Ванцзи не сторониться прикосновений. Нефрит никогда не признает вслух, что сам жаждет их и только от одного единственного человека. Лань Сичень, при редких встречах, забавляется переменами в своём строгом младшем брате и лишь прячет улыбку за церемонным поклоном головы, как заправский фокусник. Лань Цижень этого не видит, его интересует только прогресс в лечении и он задумчиво поглаживает бородку, когда отзыв оказывается положительным. Цзян Ваньинь сам напрашивается на встречи, но Вэй Ина просит не привлекать, давая тому обвыкнуться. В основном они встречаются в послеобеденное время, выпивают чай и молчат. Лань Ванцзи привыкает задавать ему вопросы, потому что больше не хочет тревожить Вэй Ина собственным прошлым и убирает методику вынужденного монолога насовсем. Но никогда не перечит, если тот хочет что-то рассказать сам, только останавливает его, если ноги оказываются близко к черте. Цзян Чен с готовностью отвечает, тоже учится на собственных ошибках, хоть боль и ворошит открытую рану на сердце. Он сможет принять всё, даже если в назидание названный брат больше никогда не сможет взглянуть в его сторону без страха. В конце концов, это заслуженно, значит грех жаловаться. Он хочет использовать полученное знание, чтоб стать щитом от хвори своей семьи, даже если сам с головы до пят покроется гнойными язвами. Больше он не будет стоять в стороне и не подпустит свою мать, даже если самому потребуется подставить спину под молнию. И этого всё равно будет мало для искупления. Ему с давних пор внушали, что этот неудержимый ребёнок с глазами чистого серебра обязан стать для него опорой и защитником, но больше таким речам не быть усладой для слуха. Какой он будущий глава целого огромного клана заклинателей, если не может восстановить правосудие в родной семье и уберечь брата? Именно брата, — никакого слуги. Ванцзи видит в нём противоречия, научился видеть, и думает, что рядом с Вэй Усянем все обретают для себя новый мир, видя, как старый и выверенный годами осыпается песком. Вэй Усянь подобен падшему богу перемен, который хоть и утратил бессмертие вместе с воспоминаниями о заоблачном царстве, продолжает менять людской привычный взгляд на вещи, показывает новые грани многоугольного мира и обогащает их личности, устанавливая равновесие в злом и добром, в тёмном и светлом. Даже его безумные идеи насчёт подчинения обиженной энергии больше не кажутся такими безумными, если не прерывать тираду на полуслове, а дать договорить до конца. Лань Ванцзи нравится слушать его рассуждения. Не зря Вэй Усянь первый ученик в своём ордене. Он невероятно талантлив, остер на язык и на ум. Его теории структурированы, имеют под собой почву и множество аргументов "за" и "против". Он широко смотрит на окружающий мир, цепко выделяет неисследованные аспекты, хочет изобрести много нового и всё, конечно же, во благо другим. Иногда Лань Чжаню приходится силой утаскивать его из-за стола, потому что за увлечённостью тот может забыть о еде или сне. Он не скрывает своих посиделок с Цзян Ченом и даже предлагает сходить с ним, на что получает безоговорочный отказ. Но он видит, как страх в стали трещит поленьями догорающего костра. Конечно, Вэй Ин замечает чужое рвение, раскаяние, просто ему нужно время для формирования прощения. В последнюю их встречу через нефрита передают кувшин вина. Вэй Ин тогда с подозрением смотрит на благородного непоколебимого Лань Ванцзи, который сбросил его со стены в первую встречу за запрещённый в Облачных Глубинах алкоголь и на "Улыбку императора" в его руках. Потом моргает один раз, второй, много раз и неуверенно спрашивает: — Можно? — Мгм. И, о боже, так ярко начинает отражать от себя свет, который слишком красиво преломляется в его трещинах, что, не способный совладать с собой, Лань Чжань прикрывает глаза, расслабляясь, и позволяет едва заметной улыбке тронуть изгиб его губ. Чтоб сломать этого человека было нужно непомерно много, но для счастья хватает малости. Вэй Ин широко открывает рот, замечая её, потому что смотрел гораздо дольше, чем позволяет приличие, а потом мгновенно забывает о полном сосуде любимого вина. — Лань Чжань... Ты улыбнулся! — Кричит он радостно и с неподдельным восхищением, будто стал свидетелем явления, случающегося лишь единожды и бросается к нему на шею, сжимая в объятьях восторга. Ванцзи обнимает в ответ, наслаждаясь теплом, которое задевает кожу даже сквозь все четыре слоя клановых одеяний и восстанавливает утерянные части себя этим моментом, пока чужое сердце бьётся в такт его собственному, перед тем как снова сорваться в самое дно. Он почти невесомо кладёт руки туда, где гнев елозил по спине и слышит, как очень далёкие звуки угасающей битвы отдаляются больше и затихают совсем. Цзян Ваньинь говорит, что за те два месяца, которые прошли с отправки письма в Пристань Лотоса, не слышно вестей. Ни отец, который первым должен был узнать, ни мать, вряд ли вообще ставшая слушать, не прислали ответ. Он говорит, что такое затишье пугает и Лань Ванцзи соглашается с ним. Хотя если бы тайна вышла за пределы их узкого круга, Цзян Яньли наверняка сообщила бы им, даже если пришлось пойти против запрета. Ванцзи думает, что если бы в их мире существовало физическое воплощение добра, то оно непременно приняло бы её облик. Из того что он слышал, в основном из нескончаемой болтовни Вэй Усяня, дева Цзян всегда действует по велению сердца, сглаживает острые углы, не позволяет, по возможности, семенам конфликтов дать урожай, но, несмотря на это, её характер твёрд и она смело заслуживает титул самой лучшей сестры. Ванцзи рад, что она, даже не подозревая, ограждала Вэй Ина своей заботой от факторов, сводящих с ума. В середине третьего месяца от начала лечения Лань Чжань приглашает Вэй Усяня прогуляться по Цайи. Того ураганом сметает с постели и он наспех собирается, едва не опрокидывая ширму и стол, когда бежит умываться. Лань Чжань останавливает его, надавливает на плечи, заставляя сесть спокойно и расчёсывает непослушные волосы, просто потому что может. Вэй Ин ненавидит подобные процедуры, сетуя на нежелание заморачиваться и лысеть раньше времени от чудовища в виде гребня, поэтому всегда ходит растрёпанный. В Юньмэне этим часто занималась шицзе, а теперь Лань Ванцзи, подбирая рукава, принимается за работу. Вэй Усяню нравится, как он это делает: аккуратно и безболезненно справляется с длинными прядями, которые после беспокойных снов больше напоминают рыболовную сеть и собирает в высокий хвост, туго связывая алой лентой. Иногда Вэй Усянь тоже предлагает свою помощь в сооружении причёски, выполняя её ещё более кропотливо. Это невероятно приятно, ведь волосы Лань Ванцзи шёлковые, прямые и блестящие, очень приятные, поэтому Вэй Ин редко отказывает себе в удовольствии налапаться их во время таких манипуляций. Особенно если Лань Чжань не возражает. Рыночная площадь была до ужаса оживлённой: разномастная толпа суетилась, хаотично и бесконечно перемещаясь от одного лотка к другому, торговки и торговцы зазывали потенциальных покупателей посмотреть на их товар, наперебой расхваливая то вино, то фрукты, то прочую утварь. Лань Ванцзи хмурился, когда эти сладкие сахарные речи перебивали жаркие споры, нередко перерастающие в цветастые обоюдные оскорбления. Жара сегодня стояла особенно сильная, солнце выкатилось высоко, обрезало тени, сделав их совсем короткими и нещадно жгло, что хотелось как можно ближе жаться к зданиям и навесам, ведь только в крохотном проулке лёгкий ветерок мог дать желанную прохладу. Вэй Усянь, кажется, не замечал её вовсе, и, смешиваясь с толпой народа так, что одна красная лента торчала, носился по всей площади, словно совсем позабыв о своём спутнике. Выросший в Юньмэне, он был привычен к высоким температурам, потому что часто приходилось подолгу размахивать мечом на солнцепёке. Лань Ванцзи же, состоящий из прохладного горного тумана и четырёх слоёв одежд, отчётливо чувствовал жар, исходящий от дороги и оседающий на лице, вызывая желание утереться. Белые одеяния, отражая значительное количество горячего солнечного света, всё же мало помогали и оставалось только удивляться, как Вэй Ин, весь в чёрном и сером, резво скачет мимо трактиров. Вэй Усянь был донельзя счастлив, что ему это казалось почти преступлением. Они ещё ни разу не выбирались за пределы Гусу, хоть в этом не было ничего скверного, но от размеренной и тихой обстановки, в последнее время, хотелось сбежать. Вэй Ин оборачивается, безошибочно определяя в толпе фигуру Лань Ванцзи, и улыбается. Тот выглядит растерянным, так как явно не привык находиться в центре шумных сборищ. Даже по прошествии долгого времени его нельзя сравнивать в болтливости, например, с Лань Сиченем, но общаться с ним оказалось просто и приятно. Он был прекрасным слушателем, даже если мысли Вэй Усяня слишком неожиданно меняли курс и оказывались откровенной глупостью, он иногда вставлял одно другое слово, причём так метко, что в пору было пополам согнуться от безудержного хохота. И Вэй Ин смеялся, громко и долго, что диафрагма болела, а на глазах выступали слёзы, потом поднимал взгляд на Второго нефрита, откровенно не понимающего, что в его речах было смешным и смеялся по новой. Если в начале их знакомства язык ещё поворачивался назвать этого человека "ледышкой", то сейчас, прекрасно видя его живость, хоть и в корне отличающуюся от его собственной, на ум приходили исключительно комплименты. Изрядно наторговавшись и сбив цену за семена лотоса он поспешил обратно к своему товарищу. Тот явно осчастливился, когда на него обратили внимание и они уже вместе двинулись по менее оживлённым улочкам и их извилистым поворотам. Угощение Лань Ванцзи, очевидно, понравилось и он покорно принимал его из чужих рук, стараясь скрыть покрасневшие мочки ушей за волосами. Неспешность в их прогулке была недолгой, потому что вскоре Вэй Усянь снова затерялся где-то в толпе, перед этим отдав наказ оставаться на месте. И Лань Чжань стоял, чуть сбоку, правда, чтоб не мешать движению. Вернулся он достаточно скоро и ещё счастливее прежнего, хотя казалось, что больше просто некуда. Он снова хотел потащить его куда-нибудь по площади, как сзади них раздался пронзительный голос, находящийся совсем близко: — Вэй Усянь! — Цзян Ваньинь вынырнул из потока людей и почти вплотную подошёл к ним. Вэй Ин, не видевший его довольно долгое время, сразу нырнул за спину своего верного стража, привычно схватив того за рукав. Он знал из коротких фраз, обронённых Ванцзи, что его названный брат изменился в лучшую сторону и искренне сожалеет о своём поведении и глупой гордыне, но встретить его было внезапно, хоть и не так пугающе. Наверное, это потому что перед ним, неподвижным ледником, стоял Лань Чжань, который, какая бы передряга не случилась, обязательно справится, вероятно, даже лучше самого Вэй Усяня. Цзян Чен, ожидая примерно такой реакции, рухнул на колени прямо среди площади, на глазах у сотен людей и склонился в поклоне. Лань Ванцзи невольно провёл параллель, потому что пару месяцев назад Вэй Ин извинялся перед ним точно также, за то, что накричал на его дядю. Вэй Усянь удивился настолько сильно, что едва рот не раскрыл. Он лучше других знал, чего Цзян Чену стоило вот так, прилюдно, стоять коленопреклонным и почти наклонился, чтоб помочь ему встать, как его опередил Лань Ванцзи, ведь не стоило оставлять на земле наследника ордена. Вэй Ин чуть высунулся из-за крепкой надёжной спины и уже хотел что-то сказать, когда с соседней улицы, вдалеке раздался собачий лай, заставляющий слова застрять в горле. Вэй Ин мгновенно забыл всё и всех, когда расслышал неминуемо приближающееся тяжёлое дыхание. Они с названным братом смотрели друг на друга и их глаза синхронно расширились. Цзян Чен среагировал первым, слабо, но ощутимо толкнув Второго нефрита по груди и чётко, не давая даже проанализировать ситуацию, приказал: — Хватай его и беги! Он боится собак! И Лань Чжань, почти не отдавая себе отчёта, развернулся, поднял на руки оцепеневшего от страха Вэй Усяня и стремительно направился прочь. Остановился он, только когда Цайи остался далеко позади, а до Облачных Глубин, где животных держать запрещено, было рукой подать. Вэй Ин дрожал, почти плакал, до синяков впился ему в плечи и всё не желал отцепиться. Первым страхом, который стоял выше и был в разы сильнее Мадам Юй — были собаки. — Вэй Ин, всё хорошо. — Нет, нет, нет! Лань Чжань! А вдруг они пошли за нами? Не отпускай меня! Спаси меня! Отнеси меня обратно! Я больше не хочу гулять! Лань Ванцзи горестно вздохнул, потому что их с Цзян Ваньинем тайком спланированная встреча не удалась, Вэй Ин не смог вдоволь нагуляться и отдохнуть, так ещё и испугался до полусмерти. В целом, этот день он мог считать провальным. В цзинши, с чашкой успокаивающего чая, он рассказал, что после смерти родителей его дом разграбили и отобрали, потому что четырёхлетний ребёнок не был им помехой, а пожилая соседка, которая хотела его приютить, никого не нашла, ведь к тому времени он ушёл оттуда как можно дальше. Вэй Усянь толком не может вспомнить, почему именно принял такое решение, потому что следующее воспоминание начинается с того, как он роется в горе объедков у постоялых дворов и трактиров. Тогда он ещё любил собак, — те, которых он видел были добрыми, но и они, подобно людям, лишённым рассудка от бешенства, сходят с ума в приступах голода. Учуяв запах чего-то съедобного, пусть и не слишком свежего, в руках они стаями преследовали его, нападали, кусали, грызли. Однажды, бродячий торговец, по доброте душевной, отдал ему задаром несколько рисовых тёплых лепёшек, но попробовать их было не суждено. Он бежал как мог, босиком, по колючей земле, пока его не догнали и одна из псин не вцепилась ему в бок, разодрала до крови, почти выпотрошила. Они ушли, а за агонией и болью голода больше не было. Лань Чжань хочет ударить себя по лицу, да так, чтоб наотмашь и звонкий шлепок разлетелся на сотни ли, и щека горела ещё несколько дней. За то, что чересчур отчётливо может себе это представить. Представить, как долго и мучительно заживала рана без лекарств, в антисанитарии, потому что видел шрам от неё, уже порядком посветлевший, но заметный. Вэй Ин рассказывает, как обижался на него шиди, когда из-за его страха, всех щенков пришлось перевести в общий питомник, подальше от основного здания. Говорит, что ужасов потери и прочего, не хватило, чтобы искоренить и вытравить этот животный страх перед клыкастой пастью и хриплым рычанием. В такие моменты ему отказывало всё здравомыслие, всё то, что делало его человеком — достаточно сильным и ловким, чтоб прогнать зверя. Разум отключался, а телом овладевали инстинкты, заставляя двигаться в хаотичном ритме, но с одной чёткой целью — бежать. Потому что сколько бы времени не прошло, а оно предательски хранит память о зубах, острее заклинательского меча, с лёгкостью, с которым рвётся бумага, терзающих плоть. — Лань Чжань, ты же защитишь меня от собак? — Вэй Ин поднимает свой взгляд, замутнённый пеленой слёз, но с надеждой, такой... Оголённой, первозданной, чистой, что Ванцзи ничего не остаётся, как вновь раскрыть руки, подставляя тело под необходимые тому объятья, втянуть полной грудью воздух, услышать, как там, далеко, за гранью, чертит по хрупкой поверхности тонкой иглой, новая царапина, услышать, как в голосе сквозит безвыходный ужас. Вэй Ин помнит, что против этих животных, которые хуже любых ночных чудовищ не помогают ни крики, ни мольбы, а слёзы такие горячие, что ожоги потом по лицу и шее краснеют. И если не хочешь испытывать вновь невыносимое чувство рваных ран, то просто беги. Беги и молись, чтоб очередная улица не закончилась тупиком. Лань Чжань немного отстраняет всхлипывающего юношу от себя, чтобы произнести единственно правильное: — Да.