Увечья на зеркале

Полуденное солнце отпускало свои горячие лучи вниз, но, смешиваясь с туманом, они достигали земли уже без изначального тепла. Облака рассорились, разошлись по разным сторонам неба, размазались по нему, как цинково - белая масляная краска птичьими перьями. Лань Ванцзи сидел в благопристойной позе, разбирая свитки, которые поручили его старшему брату. Старейшины готовили Лань Хуаня к роли Главы Ордена, поэтому времени на их чтение не осталось, а Ванцзи, готового помочь, попросили вместо него. Вэй Усянь дремал, облокотившись об его спину своей и откинув голову ему на плечо. Его чёрные длинные волосы ливневыми потоками стекали по груди нефрита и расплывались лужицами на коленях, а приятный запах мыльного корня умиротворял, настраивая на работу. На самом деле он мог бы сделать это один, тем более что вставать нужно было по колоколу и сразу идти в библиотеку, но Вэй Ин сам схватил его за рукав, когда Лань Чжань уже собирался уходить. Он приподнялся на постели, совсем немного приоткрыл глаза, словно стараясь вспомнить кто перед ним, пару раз моргнул, осветил комнату своей улыбкой и побрёл умываться. Он мог бы и дальше спать, что Второй нефрит постарался ему немедленно сообщить, но юноша всё равно отправился вместе с ним. Лань Ванцзи уже не боялся оставлять его одного, потому что ураганы стали жалким колебанием воздушных масс, неспособных даже принести прохладу. Теперь он старался предоставить как можно больше личного пространства, не находиться рядом всё время, хотя очень хотелось, чтоб души их обоих смогли жить поодаль друг от друга, но у Вэй Усяня было своё мнение на этот счёт и он с такой упёртостью, которой никогда не было раньше, принялся бродить за ним хвостиком. Вэй Ин тоже понимает, что чем раньше он снова научится жить в одиночку, тем проще будет в дальнейшем, но без Второго нефрита всё вокруг кажется ему уродливым и неправильным. Лань Чжань думает, что такими темпами Вэй Ин проспит тренировку на мечах с названным братом, но ничего не делает для того, чтоб спугнуть чужой сон и заставить стальные глаза распахнуться. Ваньинь наверняка будет ворчать не хуже того лекаря, которого Вэй Ин навещает с завидной регулярностью, но только для вида, потому что ему ещё тяжело перебороть некоторые черты своего характера. Надо отдать ему должное, — старается он с поистине нечеловеческими усилиями, что порой задаёшься вопросом, а не подменил ли кто-нибудь будущего Главу Ордена Юньмэн Цзян, на кого-то другого? На следующий день после провальной прогулки по Цайи, Вэй Усянь сам схватил Ванцзи за рукав и потащил в сторону комнат приглашённых учеников. Цзян Чэн нашёлся сразу же и его лицо, с неописуемым удивлением, было таким смешным, что сохранять серьёзность становилось пыткой. Вместе они направились подальше от любопытных глаз и лишних ушей, чтоб, наконец, объясниться, расставить по полкам, разорвать испорченную упаковочную бумагу и посмотреть на просвет. Вэй Ин волновался, не мог по-другому, но пока его пальцы сжимали белоснежную шелковистую ткань всё было под контролем, даже если этот контроль не принадлежал ему. Спокойствие Лань Ванцзи было заразно, поэтому обуздать дрожь в коленях вышло довольно скоро и с минимальными затратами. Они с шиди не могли постоянно бегать друг от друга, откладывая выворачивание ран на потом, рано или поздно пришлось бы взять тонкий медицинский нож и пройтись по незаживающим швам, разрезать нити, отодвинуть кожу, чтоб взглянуть на первоисточник заразы. Они оба знали, насколько неприятное зрелище их ожидает, потому что раскол был старым, измученным, а от того и требовалось скорее провести новую операцию, иначе можно опоздать и потерять пациента. Никто не знал, с чего стоит начать говорить. Стена из бессмысленных обид и недопониманий, выстроенная по кирпичику с самого детства только состарилась, обветшала, но продолжает тяжело стоять между ними. Они сказали друг другу так много, однако из нужного там не было ни слога. — Лань Чжань, — начинает Вэй Ин, отпуская его рукав, оставляя на нём нежелательные складки. — Ты можешь ненадолго отойти? Всё будет хорошо. Ванцзи знает, что он является лишним здесь, но память любезно подбрасывает картинки с того дня, когда Цзян Ваньинь впервые решил всё обговорить, разница лишь в том, что теперь Вэй Усянь сам хочет найти и выкорчевать корень раздора. Он уходит, перед этим давая понять, что будет неподалёку, успокаивая этим, скорее, себя, чем их. Вэй Усянь мог говорить и в его присутствии, однако этот диалог не был тем, что ему стоило слышать. Он неловко посмотрел на названного брата и лёгкие сжались, лопнули связки, голос исчез, неспособный выдавить из себя ни звука. Это тяжело — принимать ненависть, скрывать чувства, греть шрамы, а потом стоять вот так, лицом к лицу, будто всё произошедшее всего лишь выдумка и он просто лишился рассудка. Тишина становится сложной, воздух — густым, как сироп, заливается в поры, забивает руки, давит, накидывает сверху несколько монотонных гор. Вэй Ин зашторивает глаза, пряча мутнеющий взгляд в глубине черноты. Кажется, что он никогда не будет готов принять что-то, отличное от того Цзян Чэна. Потому что ненависть, зависть, обида — простые и понятные чувства, исходящие друг из друга и легко различимые. Он видел их в брезгливых лицах незнакомцев на улицах, а дальше узнавать стало просто: в шиди, когда по его вине забрали щенков, в мадам Юй, когда он не соответствовал её ожиданиям, в адептах его клана, когда он, втайне потом и кровью, достигал высот в фехтовании. То, что сейчас на лице его названного брата невозможно прочитать, даже если наденешь очки. Вэй Ин чувствует лёгкое прикосновение к своему запястью и, после продолжительного молчания, слышит отчётливый всхлип. Он резко распахивает глаза так, что становится больно, и видит слёзы на щеках названного брата, который даже не пытается их утереть. Цзян Чэн плачет открыто, горько, с чугунной уверенностью во взгляде, сжимая губы в тонкую полосу. Ему тоже трудно — каждый шаг — будто пробираешься сквозь заросли терновника, а он, как живой, всё туже по кругу тебя обступает. Вот только иглы от него всегда, теперь, в коже и никогда не отпустят. Всё вокруг него было фальшивым: улыбки шисюна, внимательность к приёмному сыну отца, снисходительность матери, благосклонность адептов, твёрдость сестры. Он сам был фальшивкой и мог никогда не увидеть, что в чужих глазах пустое серебро. Днём оно сверкает, отражает от солнца так много и ярко, а ночью становится матовым, напоминает никому не нужный дешёвый металл, весивший несоразмерно много, в то же время, так мало и поди разберись, что внутри от живого осталось. Гулко стрекочет по нервам пульсация, больно, но его боль ничего не значит, потому что он не владеет сертификатом и правами на неё. Он никогда не мог чувствовать ненависти, но говорил ли об этом хоть раз? Показывал жестами, если слова отказывались собираться в предложения? Всё, чем он был до этого — отражением матери. Его брат не заслуживает такого. Вэй Усянь так напрягся, что ощутил онемение. Сколько лет они пробыли вместе — Цзян Чэн никогда не плакал. Ни единого раза. Он мог разозлиться, начать кричать, полезть в драку, но никогда доселе дело не доходило до слёз, какая бы ситуация не случалась. — Цзян Чэн, ты... — Почему! — Срывается он. — Почему ты постоянно делаешь это? Берёшь на себя вину, даже если не было твоей причастности? Терпишь избиения, которые с лёгкостью могли сделать тебя калекой?! Бросаешься в огонь, сломя голову?! Ты пытаешься всех защитить, но кто защитит тебя?!! — Кричит он, абсолютно утратив контроль над своими чувствами, что уже несколько месяцев, каждодневно вспарывают его изнутри, дают покрыться коркой и снова. — Неужели ты думал, что я ненавижу тебя? Что отец не сможет оградить тебя от наказаний? Ты мог рассказать хотя бы Яньли! Зачем тебе нужно было проходить через такое? Как ты мог жить с этим всё время? Если бы не Лань Ванцзи... Ты думал, что от тебя останется?! Вэй Усянь чувствует, как его слова бьют по нему и сжимает руки в кулаки. В горле першит, а нежелательная влага тоже чертит картины прямиком из глаз. Думал ли он когда-нибудь? Ну конечно! Он мечтал о том, что всё будет хорошо, из кожи вон лез, дабы всем угодить и воплотить в реальность, а потом бросил это, когда понял, что толку не будет. — Я не хотел разрушать вашу семью! Кто я такой? Приёмыш! И какое имею на это право, скажи? — Заткнись! — Ему как никогда хочется влепить брату пощёчину, чтоб отрезвить его от этих идиотских мыслей и он плотнее прижимает к себе, готовую вскинуться, руку. — Нужна ли мне такая семья? Вэй Ин застывает, поражённый. Он сейчас не ослышался? Его названный брат действительно сказал такое? — Цзян Чэн, что ты... — Я никогда не хотел, чтобы всё стало таким. — Отрезает, и в голосе столько твёрдости, что с лихвой хватит на них двоих. Вэй Усянь не сводит с него глаз, притянув все возможные стрелы, лопнул и быстро погас. Цзян Чэн стоит на своём, оборачивает его правдой, чужой, но настоящей, солёной, как морская вода, потому что видит. Большим было зеркало, настолько, что десятка стекольщиков не хватит, чтоб его вылить, в красивой, дорогой, под стать покрытию, серебристой оправе, и узоры на нём были такие, что в императорском дворце не найдёшь мастера, способного их повторить. Выбросили это зеркало из его родного дома из-за непредвиденных обстоятельств и попало оно в небережливые руки, уже слегка исцарапанное, повесили в самое невзрачное место, да забыли глядеть в него, чтоб не темнело и пылью не любовалось. А потом вдруг принялись перевешивать со стены на стену, задевали углы, раму помяли, ведь не ценили то, что досталось задаром. Проходились иглами неосторожно брошенных слов, били молотком оскорблений по гладкому краю, обливали растворами, что отражение со временем потускнело и расплылось. И осталась от того превосходного зеркала маленькая лужица в трещину, лежащая в собственной пыли, готовая рассыпаться от неосторожного взгляда, вся изувеченная, такая, что ни один бродяга в неё не ступит. И держалось оно, потому что помнило, как улыбаются люди, неподвластное времени, янтарём из разломанных сот уползающего, пока не нашёлся человек, способный заметить разломы и от всего сердца желающий его починить. Но мало стараний одного человека, ведь разбить его старались многие, поэтому нужно остановить безумие и стать новому зеркальщику, носящему белый саван одежд, верным союзником. Вэй Усянь сейчас с радостью повалился бы там, где стоял, ведь дрожащие ноги больше его не держали, но крепкие руки, сдавившие в объятьях - тисках, не позволили этому произойти. Было неясно, кто из них трясся сильнее, когда, сквозь глухие рыдания, Цзян Чэн смог сорвать со своих непослушных губ: "Умоляю, прости". Вэй Усянь, словно чувствовать ранее было нечем, поднял свои висящие плетью руки и ухватился ими за чужую спину. Всё остановилось вокруг него, слова вонзились в центр грудины, показали, что быть брату больше тростинкою, чем скалой, задрожали, раскрылись. Они оба не правы. Гремит немота засовом, открывает голос, отпускает цепь, позволяет до конца стоять, вычерпывая прошлое по строчке. — Прости меня, Вэй... Ин. — Захлёбывается, назвать его именем данным при рождении оказалось, как никогда, легко. Он слышит, как в шисюне что-то звенит разбитым стеклом, когда тот сильнее обнимает в ответ, отпускает себя, снимает извечную маску веселья, показывает настоящего. — Я идиот. Слышишь? Полный придурок. Но это не значит, что я снова отвернусь от тебя. Он лишь единожды видел Вэй Усяня таким: уязвимым, слабым, готовым рассыпаться в пыль и печаль. Нужно просто перевести с прошлого на теперь, чтоб не слышать, как ревёт в крови одинокий зверь, как гаснет единственный, чей свет гораздо ярче рассвета. И шрамы, что обрисовали зеркальную гладь, все до оскомины* выучит, отбормочет, может и впрямь научится понимать. Им поздно здесь быть — в дырах всё сердце, надо было раньше не сторониться. Но больше глупостей не случится. Они долго не могли успокоиться, а потом ещё дольше — снова поговорить, на доли ямбами поделить сырую боль. Вэй Усянь смотрел своими бездонными глазами, почти успевшими узреть вживую смерть, говорил, делился последним словом, последним слогом, пока звёзды катились по щекам и вытирал их дрожащими пальцами. Они рассказали друг другу всё, отдали по капле, разворошили беснующееся море, оставили на зеркалах новые отпечатки, стёрли старые. Цзян Чэн переступал через себя, игнорируя в голове голос матери, и извинялся, пока не охрип. И Вэй Усянь нашёл в себе силы простить. С того разговора прошло две недели и братья виделись почти ежедневно, в основном, ближе к отбою, когда заканчивались занятия и прочее. Сначала Вэй Ин прятался за надёжной спиной Лань Ванцзи, но они с ним были одного роста, так что выходило это довольно плохо, однако, никто не возражал. Позже он становился смелей и ограничивался только тем, что хватал его за край рукава. Так, постепенно обвыкшись, они стали проводить спарринги втроём и Ваньинь не думал, что мог так отстать, поэтому с удвоенной силой старался улучшать навыки. Вэй Ин что-то недовольно бормочет во сне и Лань Чжань немного наклоняется вперёд, чтоб ему было удобнее спать. Кисть в его руках уверенно скользит по бумаге, вынося из трактатов самое важное и чужой вес на спине совершенно ей не мешает даже самой незаметной дрожью от напряжения. Ванцзи с довольством отмечает, что Вэй Ин стал тяжелее. Недостаток пищи смешивался с бессонницей и постоянным стрессом, что явно не способствовало увеличению веса и Вэй Усянь был таким худым, когда они первый раз отправились на источник, что если бы не вереница шрамов ярко выделяющихся на бледной коже багровыми пятнами, его можно было бы принять за неупокоенного духа. Второй нефрит принялся решать и эти проблемы, систематически принося в Облачные Глубины запрещённые мясо, специи и хорошие успокоительные отвары без вкуса, которые позднее подливал ничего не подозревающему товарищу в чай, дабы увеличить время покоя хотя бы на час. Вэй Усянь сейчас и не вспомнит, когда сон перестал быть очередной пыткой, а превратился в спасительное приятное забытье, позволяющее отдохнуть и душой и телом. Кошмары действительно постоянно мучили его, а чтоб оставлять неправильность в секрете и не натыкаться на излишнее любопытство он часто ложился спать под утро или притворялся, выровняв дыхание и расслабившись. Но теперь он спокойно отходит в царство Морфея и без посторонней помощи, подчинив себе эту область человеческих потребностей обратно. Не сказать, что плохие сны полностью исчезли, они, скорее, стали расплывчатыми, будто смотришь на своё отражение в густое - густое болото. Шум со стороны двери в их комнату, идентичную сотне других в этой библиотеке отвлекает от своих мыслей. Лань Ванцзи откладывает чернильную кисть в сторону, чтоб в следующую секунду увидеть перед собой чёрного кролика, с человеческим интересом рассматривающим его. Золотые глаза плавятся золотом, теплеют, тают. Вэй Ин подарил ему кроликов два дня назад, хоть и отлично знал, что в Гусу запрещено держать животных. Он не знает, почему именно выбрал такой подарок, возможно, потому что Лань Чжань с мягкими комочками на руках смотрелся бы ужасно мило. Ванцзи с сожалением убирает чужие волосы со своих колен, чтоб освободить место для любопытного зверька. Дядя не знает, что он так самозабвенно нарушил правила, которые не касаются лечения, а вот Лань Сичень высказал своё одобрение, когда увидел младшего брата на заднем дворе библиотеки с глубокой нежностью в глазах, пока он играл с двумя пушистыми комочками. Одним кроликом, посмевшим потревожить их покой, дело не ограничилось и спустя минуту в зал вошёл наследник Ордена Юньмэн Цзян, выглядящий как-то мрачнее обычного и Вэй Усяня всё же пришлось разбудить. Он завозился, с каким-то нехорошим предчувствием посмотрел на обеспокоенно - разгневанного шиди. Цзян Чэн жестами приказал идти следом. Когда дверь за ними захлопнулась с глухим стуком, дурное чувство грядущей катастрофы затопило Лань Ванцзи, выбило весь воздух из лёгких, сделало движения медлительными, скованными, и он отрешённо гладил кролика на своих коленях, размышляя, нет ли у него оснований. В последние дни, всем троим стало гораздо легче, особенно в плане нахождения общего языка. Никто не был против молчаливости Второго нефрита, несерьёзного раздражения Цзян Ваньиня, которое он старался превозмогать и шаловливой натуры их главной головной боли. Оправившись от потрясения, перенесённого после тяжёлого разговора с братом, Вэй Усянь стал в несколько раз болтливее, каждый раз стараясь довести Цзян Чэна до ручки и зная, что теперь ему за это ничего не будет, но тот поддавался только вначале, пока звонкий смех не заполнял всё пространство вокруг, истекая радостью, как смолой. Ваньинь был рад, что искренняя непринуждённость была отчётливо слышна в голосе шисюна, а страх в его сторону не проскальзывал змеями в рукава. Он действовал осторожно, детально просчитывая каждый свой шаг, чтобы убедить названного брата в своих намерениях, чтобы доказать постоянность перемен в его негодном характере. Вэй Ин, старающийся быть настороже, постепенно расслабился, доверился, привык что круг людей, которых можно не бояться, незначительно вырос. Дверь вновь распахивается, резко, громко, являя их скромной комнате взволнованнного Вэй Ина, с лбом, блестящим от испарины, с волосами, растрёпанными сильнее обычного и взглядом, на дне которого лунный свет скрылся за облаками. Лань Ванцзи осторожно убирает зверька, чтоб подняться, пока беспокойство жгутом скручивается вокруг беззащитной шеи, как его тут же пригвождает обратно к насиженному месту. — Я возвращаюсь в Юньмэн.