Увечья на зеркале

Небеса повалились, рухнули, с оглушительным грохотом; ветер выкорчевал деревья из земли, сломал их, перемолол, сделал опилками; солнце нагрелось, раскалилось до предела, треснуло, взорвалось, обрушилось на землю градом из магмы, потухло, сожгло всё дотла, а потом заморозило и сердце и душу, обморозило руки, оголило нервы; воздуха стало катастрофически не хватать, он изморозью осел на языке, разорвал тело в клочья, вышил на нём красные рваные полосы. Рука рефлекторно тянется схватить сумашедшее сердце, сжать его так сильно, чтоб лопнуло, забрызгало пальцы кровью, потому что от отчаянья в груди хочется пополам согнуться и застонать от боли. — Я возвращаюсь в Юньмэн, — повторяет, вставляет иглы под ногти, разрывает хрупкий покой, что так бережно выстраивался несколько месяцев к ряду. Лань Ванцзи молчит, поражённый, прикованный к полу, обмороженный. Почему? Почему Вэй Ин сказал, что уезжает, так внезапно? Что же это... Как же... У Вэй Усяня самого каждая клетка тела охвачена судорогой, потому что он видит, как золото, в глазах напротив, гаснет, потому что он сам не хочет уезжать отсюда, но не может повлиять на вынесенное решение. Остаётся только принять приговор, не заботясь о чувствах, которые вновь выросли в нём за столько лет бесплодной пустоты и теперь, своим ядовитым манящим запахом губят другу друга, в закрытой коробке его души. Он бросается в, ставшие родными, объятия и сам едва не плачет от того, что они прощальные. Когда Вэй Усянь пошёл вслед за братом, тот не стал отходить далеко. Цзян Чэн, не скрывающий от шисюна больше ничего, объяснил, что подрался с Цзинь Цзысюанем. Кто-то пустил слух о том, что Вэй Ин находится на лечении для душевнобольных, а этот павлин подхватил его, обругав Вэй Усяня и сказав, что "Первый Ученик Ордена Юньмэн Цзян ни на что не годен, раз тронулся умом. Как вы вообще могли допустить то, что этот псих обучался с нами? Он же опасен для общества". Ваньинь не выдержал, не стал слушать, как его брата, всю жизнь выслушивающего клевету да сор, поливает грязью кто-то вроде него и хорошенько врезал тому по смазливому лицу. Цзинь Цзысюань не ожидал такого напора, зная, что отношения у названных братьев никогда не были особо тёплыми, так что даже почти не сопротивлялся. Их разняли гусуланьские адепты и Лань Сичэнь. Старший учитель Лань так разгневался, что побагровел лицом, немедля приказал отправить письмо в Пристань Лотоса и сказал, что на этом его обучение здесь окончено. Цзян Чэн не огорчился, потому что не жалел о том, что встал на защиту чести Вэй Ина, но Лань Цижэнь поспешил добавить, когда они остались одни, что их проблемный пациент тоже будет отослан домой, так как в лечении более не нуждается. Лань Ванцзи исправно отчитывался каждую неделю и за последние две трети месяца у Вэй Усяня не случилось ни одного срыва, даже самого маленького (он смело проигнорировал то упоминание о встрече с собаками), а значит, что он уже полностью здоров. Цзян Чэн снова кланялся в извинениях почти до пола, потому что из-за его неосторожного поступка, последствия отразились и на Вэй Усяне, на что тот только махнул рукой и спросил, сколько у него осталось времени. Не больше, чем полчаса. Вэй Усянь сам отстраняется из надёжных и тёплых объятий, утирает неслучившиеся слёзы в уголках глаз и достаёт из мешочка небольшую вычурную продолговатую коробочку из отполированного дерева. Он протягивает её Лань Чжаню и тот машинально берёт, испытывая потребность хоть на чём-то сейчас сомкнуть пальцы, чтоб удержать себя на весу. Вэй Ин просит открыть и он повинуется, старательно скрывая неконтролируемую дрожь за резковатыми движениями. Внутри чинно лежит шпилька для волос: полностью сделанная из нефрита, почти прозрачная, с редкими белыми всполохами, похожими на молнии и с выразительным навершием в виде плывущего облака. Лань Ванцзи зачарованно смотрит на неё, а потом вопросительно — на Вэй Усяня. — Это подарок. Второй нефрит выгибает бровь. Зачем Вэй Ину что-то дарить ему? Неужели кроликов показалось недостаточно? На самом деле Вэй Ин купил эту заколку ещё в тот день, когда они гуляли по рынку в Цайи. Он увидел издалека лавку с безделушками и попросил своего товарища постоять на месте, пока сам пробрался к ней через толпу. Хотелось порадовать его, высказать этим жестом благодарность за заботу, за то, что для него сделали и эта заколка сразу завладела всем его рассеянным вниманием. Он всегда пользовался только лентой, не умея и не горя желанием собирать причёски, а вот Лань Чжань постоянно закалывал волосы, так что покупая её, он ни секунды не сомневался в своём выборе, тем более что узор, был похож на тот, что вышит на лобной ленте. — Это прозвучит эгоистично... Но я хочу, чтоб у тебя что-то осталось от меня. На память. — На память? — Стоит ли сказать, что забыть его невозможно? Даже если из памяти сотрётся собственное имя, яркая улыбка и грозовые глаза навсегда отпечатаются там клеймом. Он будет помнить от начала и до конца, даже если не будет времени и лица. — Да. Я знаю, что это необязательно, но ты столько всего дал мне, — он указывает на себя. — Собрал меня заново и я хочу, чтобы ты помнил меня, потому что я тебя точно не смогу забыть. — Вэй Усянь поднимается, отряхивает одежду, улыбается, отворачиваясь, не давая увидеть натянутость этого жеста. — Увидимся, Лань Чжань! Приезжай в Юньмэн! И уходит. Вот так легко. Исчезает рассветным туманом к середине дня, забирает с собой все краски, все чувства, обрекает окружающий мир на серость. Оставляет чернеть дыру в груди, позволяя ей расти, заполнять пространство, залезать под кожу, выбрасывать мысли. Всё вокруг вдруг перестаёт быть значимым, нести в себе отголоски долга и правил, явь обрывается, свет из заставленных окон забивается в щели. — Вэй Ин, я... — Недоговаривает, потому что птица уже покинула эту клетку, а значит, и услышать не сможет слова признания, слишком поздно решившие показаться. Да, думает он, собрал заново, а сам теперь рассыпается в труху, как гнилые доски заброшенного сарая. Вэй Усянь, уже стоя на мече и направляясь обратно в Пристань Лотоса, не может думать ни о чём, но в то время думает обо всём сразу. Где-то позади остался человек, у которого вокруг зрачка воздушные янтари, точёная линия подбородка, идеальная осанка и драгоценные редкие слова, слетающие с горячих губ. Вэй Ин не боится вернуться в то место, где годами подвергался издевательствам, хотя бы потому, что теперь названый брат на его стороне, он боится, что в следующую встречу с Вторым молодым господином Ордена Гусу Лань, найдёт в его чертах лёд, закалённую сталь и порежется об углы. Верить в красивую добрую картинку легко, особенно если не знаешь ничего, помимо гнева и горечи, но от того и больнее становится, когда она оказывается лживой, созданной по не принятому стандарту, подобно той улыбчивой маске, что так прочно срослась с его лицом. За три месяца, что Вэй Усянь провёл в обществе Лань Ванцзи, тот упорно доказывал, что нет между ними места притворству, но что такое — три месяца? Он всю свою жизнь притворялся тем, кем на самом деле не был, омывая синью ресницы в ночи, когда дверь в его комнату плотно закрыта на ключ, потому однажды испробовав вкус лжи, непременно ищешь её в других, оправдываешь себя, что вот она, там, где ей быть не стоило. Должно быть он жалок, подозревая кого-то, столь безупречного и благородного, но не может перестать задаваться вопросом, чьими, Лань Чжань, будет смотреть на него глазами? Будет ли он рисовать на морозном стекле узоры? Отвращение, может, будет среди снегопада, когда охолодевший взгляд наткнётся на того, кто скрывает тысячи ран под одеждой на коже. Время свербит в груди, трещит, как цикада, выжирает внутри что-то нежное, хрупкое, мягкое, оставляя после себя полосу сомнения. Цзян Чэн, чуть впереди, держится уверенно, но его меч то и дело виляет по сторонам, как бы он с него не свалился. Лучше было бы отправиться на лодке, дольше, но менее травмоопасно. Вэй Усянь тоже не может отдать всего себя полёту и следить за траекторией, потому что вдруг пусто так стало, точно оторвали от его беспокойного сознания шмат и плюнули им прямо в лицо. Мол, смотри, до чего ты себя доводишь, одними лишь мыслями сводишь на нет чужие труды, этого ли от тебя хотели? Даже если доброта эта вся фальшивая, ничего не сможет отменить тот факт, что ради тебя одного неоднократно переступало через себя столько людей. И в голове акустика такая, что звон меча, неосторожно скользнувшего в ножны, стоит неделю, что громом гремит на стёкла упавший иней. Чем дольше они в пути, тем сильней в зеркалах налево синеет мгла и холод ползёт вверх по плечам, задевая шею, шрам на груди пульсирует не как ожог от воды, а, скорее, как от огня, колет и колет, с каждой песчинкой всё нестерпимей. Они летят высоко, быстро, облака приветливо образуют коридор, такие близкие, что можно потрогать - взять в ладони целую горсть и держать до тех пор пока не растают, как сладкая вата. Солнце на сосны льётся из дымных сит, золотит верхушки, тени от построек превращает в беззвучный гранит и гладит по спине, пока не доставят до дома. Ближе к кульминации виднеются чайки, парящие над многочисленными озёрами, что не знают границ и, налитые водою доверху, больше походят на моря, только лотосы в них головами качают. Вечереет, грядущий закат неумолимо является предвестником ночного шторма, но пока только смешивает в глазах сталь с золотом, обливает теплом и холодом по самый край сетчатки. Они приземляются на самом краю пристани и до главных ворот ещё несколько чугунных минут пешком. Нервная дрожь вдруг резко даёт о себе знать, смешивая в мозгу глину и Млечный Путь, потому что когда они уезжали отсюда в Гусу, всё казалось естественным, но теперь вырезает взгляд жестокостью и неправильностью. Где-то в подсознании, заевшей пластинкой звучит голос Цзян Чэна, спрашивая, как он мог жить так всё это время? И Вэй Ин, впервые задумавшись над этим вопросом серьёзно, не может подобрать даже набросок ответа, теряясь в синонимах подходящих слов. Тем не менее он жил, жадно впитывая в себя всё плохое из здешних щедрот. Идут братья молча, каждый по-своему, собираются с мыслями перед предстоящим разговором, потому что он непременно будет и сил для него нужно невероятно много. Вэй Усянь внимательно осматривается вокруг, будто видит впервые и отрицательный едкий трепет подскакивает прям до горла, вызывая предательское покалывание в глазах. Он ошибался в себе, потому что вновь увидеть места своей казни оказалось сто крат невыносимей. Он ошибался, потому что как только его нога оказалась на дорожке, ведущей к главному залу, всё вокруг стихло. Болтовня адептов исчерпала себя, птицы замерли, словно ожидая начала великой войны, стрелки часов разогнались до скорости звука, и дальше, дальше, дальше, так быстро, пока течение времени перестало быть осязаемым и превратилось в сплошную. Тысячи пар глаз укололи его, пустив кровь, устремив взгляды, точно стрелы, в мишень на вес золота. Он не мог почувствовать, как холодный пот заструился по его спине, но то, что сердце стоит конвоем, сказало само за себя. Все знают. Тайна, которую так старательно лелеяли в Облачных Глубинах, разошлась по Юньмэну, как невозбранный свет, а там, вероятно, и по другим кланам. Цзян Чэн перед ним словно каменный, будто досконально выучивший манеру Лань Ванцзи в поведении, только пространство вокруг него едва не искрится от напряжения. Вэй Ин стоит рядом с ним хмелея, словно воздух густой вместо мёртвой воды оросил желудок. Он не был готов ни вчера, ни сегодня, ни завтра, ни тогда, когда пил насыщенный чай с чабрецом на завтрак. Все знают, что он сделал с собой, что он предпринимал попытки самоубийства, что он ненавидит себя, он... он... — С возвращением. — Здоровается Глава Ордена, соблюдая приличие. Вэй Усянь смотрит на его движения, чутко улавливая, какая отвратительно - добрая у дяди Цзяна улыбка, как далеко он стоит от них, какой неуверенной кажется его поза и от этого всего начинает мутить. Он словно был слеп всё это время к тому, что окружало его, но теперь его глаза прорезались, очертили новообретённую реальность кровавым контуром, позволяя узнать получше её отвратительность. Потемнели тени, остыл песок, всё небо в прорехах, вода сгнила, молоко свернулось клубком в кувшине, от рассвета и дотемна — отныне. Цзян Чэн делает шаг назад, чтоб стоять наровне, и Вэй Ин, по привычке, хватает пальцами рукав его одежд ища в нём опоры. В названном брате нет столько волнения, там только решимость и какая-то злоба иного рода, понять природу которой нельзя. — Вернулся? Несносный мальчишка. — Будто из ниоткуда появляется мадам Юй, стреляя своими сиреневыми глазами точно в болевой центр. В памяти, в ускоренном режиме, проносятся годы, где лучик света был императорским даром и снова начинает ощутимо тянуть спина, потому что находится рядом с кошмаром. Вэй Усянь хочет отпустить одежду брата и бежать обратно к воротам, спрятаться в постоялом дворе, далеко - далеко отсюда, чтоб никогда больше не воротиться. Хочется бросить всё это заклинательство, самосовершенствование, праведный путь меча, остаться жить в глуши, будучи обычным человеком и забыть. Забыть, забыть, забыть... Но нет сил отвести цепенеющий взор от пальца, на котором вызывающе сидит электрическое кольцо. Внезапно всё застилает секундный всполох белого полотна, будто Лань Ванцзи прилетел вместе с ними, а там уже нечего бояться, потому что даже если все вещи и чувства были неправдой, он слишком благородный, чтоб бросить его в беде. И голова, перегруженная и надколотая, окончательно пустеет, оставляя от него лишь скелет. — Посмотри, что ты наделал! — Повышает голос она, но Вэй Ин почти не слышит его, доверяясь ощущениям, новому себе, которого Лань Чжань создал из пепла и пыли. — В том, что произошло, нет моей вины. — Отвечает Вэй Усянь тихо, но с напором, так, что невозможно было не услышать. Он действительно не виноват в том, что все, до последней собаки, узнали об этой ситуации. Лань Чжань учил его подсчитывать время, когда можно давать отпор, а он, как Первый ученик, не мог не усвоить урок. Цзян Чэн почти успевает расслабиться, когда характерный треск Цзыдяня становится отчётливо громким. Он, будто смотрит на самого себя со стороны в заторможенном времени, хватает названного брата за локоть и дёргает на себя, пряча его за спиной и расставляет руки в стороны, в оборонительном жесте. Всё происходит мгновенно, почти не думая, отрезвляет только боль, внезапно поселившаяся на груди. Кнут бьёт по нему, не задевая шисюна, оставляя рваную полосу там, где раньше были клановые одеяния. Цзян Чэн стойко принимает удар, молча, потому что адское жжение уходит на второй план. Как Вэй Усянь мог терпеть такое? Из раза в раз, а потом часами стоять на коленях? Второго удара не следует, потому что подоспевший Цзян Фэнмянь хватает жену за руку и вырывает из её рук оружие, тут же обратно принимающее форму кольца. Цзян Ваньинь спешит развернуться к брату, но натыкается лишь на его пустые глаза, тупо смотрящие на кровь, в области его груди. Уже поздно. Вэй Усянь действительно старался проглотить панику, перекрывающую ему воздух, ведь не хотел подводить Второго нефрита, потратившего на него три месяца, которые он мог провести с большей пользой. Но как бы не был он хорош в притворствах, — свист кнута стал последней каплей, заполнившей хрупкий стакан. Вода пролилась, порезалась, изорвалась о тонкие хрупкие края, как проливная печаль, затопила судно, потушила свечи. Поздно ждать, пока она разойдётся, стремительно воздух вбирая весь, потому что для него кончилось время, покинувшее песок, расплавившее стекло. Юй Цзыюань ломала, гнула, штопала, кроила, била, кричала, молчала, собирала в коллекцию молодые алые рябиновые чернила, храня в чертах лица прищур палача. Вся стойкость его прожита до крупиц, развеяная поветру зерном для безликих птиц. Он не выдерживает, больше не может, всё было достаточно хорошо уже много времени, но глубокие, более тяжёлые, застарелые чувства никуда не смогли исчезнуть. Они, как рана от укуса ядовитого паука, нарывали сперва незаметно, а сейчас навалились всеми своими невыносимыми последствиями. И Вэй Ин спешит сбежать в свою комнату как можно скорее, запереться в ней и не выходить хотя бы одну вечность. Цзян Чэн запоздало хватается за рану на груди, но за названным братом не следует. Лань Ванцзи говорил, что в случае сильного эмоционального потрясения Вэй Ин не подпустит к себе никого, более того - он может так только навредить. — Ты уже переходишь все границы, моя госпожа. — С нечитаемым выражением говорит Цзян Фэнмянь. — Да что тебе этот мальчишка, постоянно ты вступаешься за него, забывая, кто является твоим настоящим сыном~ — Заткнись! — Кричит Цзян Чэн, потому что сам уже на пределе моральных сил, хотя с момента их прибытия прошло не больше пятнадцати минут, и потому что боль пульсирует колоколом прям до висков. Его взгляд тоже стал резче, поэтому легко заметить, что даже для отца Вэй Усянь не более, чем игрушка, ведь если бы это было иначе, он остановил бы жену раньше, чем та достала Цзыдянь. Цзян Чэн не понимает, как можно оставаться такими. Неужели его мать совершенно не чувствует раскаяния за содеянное? А отец? Чувствует ли он хоть что-нибудь? — А - Чэн, что ты~ — Ты тоже замолчи, отец! Если ты думаешь, что здесь нет твоей вины, то глубоко ошибаешься! Неужели вам наплевать?! Особенно тебе, матушка? Как ты могла быть так жестока с ним? Почему у тебя ничего не болит от содеянного? Как ты можешь спокойно спать по ночам, а?! — Он смеётся, потому что действительно ничего не понимает. — Скажи, отец, зачем нужно было забирать его с улицы? Неужели не проще было оставить Вэй Усяня умирать?! Что тобой двигало? Чувство долга? Может, совесть? Видел ли ты, что она сделала с его спиной?! А шрамы на руках и ногах ты видел? Почему все вы такое гнильё?! — А - Чэн! — Я не давал тебе слова, мама! Ты могла убить его! Ты хоть понимаешь это?! Ты намеренно избивала его, когда отца не было дома!! Есть ли у тебя хоть слово в оправдание? Хотя нет, забудь. Я не желаю этого слышать. Больше я не услышу ни единого твоего слова, с меня хватит. Точно также, как Вэй Усянь старался быть лучшим, я пытался стать идеальным сыном и из-за этого не сделал слишком многого. Если ты ещё раз поднимешь на моего брата руку, я покину орден и отрекусь от своей фамилии. — А - Чэн, тебе нужно успокоиться и мы нормально поговорим. — Пытается сгладить конфликт Цзян Фэнмянь. — Поговорим?! Спокойно?! Да пошли вы все! Ясно? Ни о каком спокойном разговоре не может быть и речи! Вам никогда не искупить своей вины. Вам обоим. Никогда. Разговор нельзя считать закрытым, но он уходит прочь от своих родителей надеясь найти названного брата до того, как он совершит что-нибудь непоправимое. А Вэй Усянь тем временем, не отдавая себе отчёт и не разбирая дороги, автоматически бежит в свою комнату. Он не может. Просто не может. Всё было зря. Эти занятия, эта беспочвенная вера в хорошее, это лечение, эти чувства. Всё впустую. Всё. Как только дверь позади него захлопывается, штормовое предупреждение выходит из приёмников. Чёрная смоль льётся сквозь прорехи на коже, бережно вспарывая каждый шрам, окружает, формируется в смерть, смотрит своими пустыми глазницами, склеивает веки ресницами, вздувается язвами, со сладковатым гноем цвета охры и жжёного сена. Тьма растёт, пока звуки мира глохнут, оставаясь звучать оглушительной тишиной; она сочится из каждого угла, корчится, победно ухмыляется, кривя беззубый рот в оскале. И в голове так больно, так громко, что хочется свернуть шею и перерезать глотку. Он слепо поверил в чужую доброту, отдался незнакомым доселе чувствам тепла и к чему это привело? К ядерному взрыву миллиардов смоляных бочек, поглотивших сердце, обглодавших душу. Когда Цзян Ваньинь добирается до комнаты шисюна, то находит свою заплаканную сестру, сидящую подле дверей. Она не может вымолвить ни слова, только указывает на комнату, прикрывая рот и всхлипывая. Вэй Усянь внутри кричит, воет, надрывно, протяжно, в голос, громко, так, что срывается в конце на хрип. Слышится шум опрокидываемой мебели, звон, стук и снова крики, будто все вещи перестают слушаться хозяина, даваться в руки. Цзян Чэн выбивает дверь — внутри всё разгромлено, сломано, сорвано, свалено в одну гору вокруг угла, в котором сидит Вэй Ин, словно пытающийся отгородить себя таким образом от внешнего мира. Ваньинь подходит ближе, осторожно, медленно, даже слишком, чтоб не спугнуть одичавшего шисюна, тот трясётся весь, сгибается к полу лбом, заходится кашлем из-за сорванного голоса, обхватывает себя руками, как безумный, тяжелеет на четыре четверти костей и мяса, зверообразная человекоподобная масса. Вэй Ин не реагирует на него, даже не поднимает пепельных глаз, только рычит, если руку придвинуть ближе условных границ. Цзян Ваньинь принимает единственно верное решение в этой ситуации и, попросив бедную Яньли присмотреть за их сорвавшимся братом, уходит, чтобы написать письмо в Облачные Глубины. — А - Сянь, — зовёт, стараясь подавить в себе очередной всхлип. Вэй Усянь не отзывается, только голову отстраняет от пола, садится и царапает сквозь одежду руки ногтями. Она пытается подойти к нему поближе, протянуть собственную руку, чтоб остановить акт бессознательного насилия над собственным телом, но Вэй Ин вдруг бьёт её по раскрытой ладони и вновь пронзительно кричит. Хватается за голову, ударяется ей об стену и так несколько раз, пока чёлка не слипается от крови, льющейся из изодранной кожи. Цзян Яньли отходит назад, надеясь, что хоть это поможет, потому что смотреть на такого А - Сяня невыносимо. Её улыбчивый и активный сверх меры младший брат сейчас в истерике разбил себе голову и разодрал руки. Она уверена, что эта картина будет преследовать её в кошмарах всю оставшуюся жизнь. Если бы матушка, когда они получили письмо три месяца назад, не ругалась на всю пристань, то никто не узнал бы и не случилось бы ничего этого. Она была в ярости, до потери сознания тренировала адептов, а потом кричала на отца так, что слышно было до самых краёв Пристани Лотоса. И информация о болезни Вэй Ина разошлась, как рябь от брошенного в зеркало кирпича. Вэй Ин хохочет. Истерически, хлопает себя по лбу с влажным чвокающим звуком соприкосновения ладони с кровью, размазывает багряную жидкость ещё больше по лицу, будто точно сошёл с ума. А в глазах у него ничего нет — там пустой пыльный горизонт без воды и заката, апокалиптический пейзаж мозолит небеса. Он ничего не видит, ничего не чувствует, успокаивается, опускает руки, смаргивает кровь, со слипшихся страниц, написанных болью вокруг ресниц и только слёзы не останавливаются, продолжая чертить развёртки колючих слов. Яньли пробует снова приблизиться, хотя-бы протереть раны и Вэй Усянь позволяет, марионеткой падая ей на колени, сверля стеклянными очами всё и ничего одновременно. Пустота завелась сначала в сердечной мышце, а потом разнеслась по телу, отравила нервы. Разочарование в себе перемололо его в муку. Шторм закончился, опустившись до отметки в нуль баллов, вот только вода, вышедшая из берегов не вернулась в океан, впитавшись в землю, забыв дорогу. Сознание медленно уплыло от него, покуда чёрным не стало убранство вокруг, оставило тело бодрствовать на автопилоте, в режиме энергосбережения. Когда Цзян Чэн вернулся сестра уже не плакала, а вот Вэй Ин в её руках рисковал заработать обезвоживание. Он безвольно позволил уложить себя на постель, обработать раны и влить успокаивающий отвар. Казалось, что душа его рассыпалась окончательно, познав боль в сравнении, покинула тело, оставив его доживать отведённый срок по привычному алгоритму или забальзамировала себя, как эмбрион в формалине — и крепко заснула. Он выглядит так, будто ничто не всколыхнёт, ставшее статичной картинкой, лицо, не заставит руки принять боевую стойку или печать заклинания, не приведёт в движение опустевший корпус, потому что больше ему некуда и незачем идти. Цзян Яньли гладит младшего брата по волосам, бесконечно утирая нескончаемые слёзы и в один момент ей начинает казаться, что она касается трупа. В последних лучах этого дня Вэй Усянь выглядит совершенно не похожим на себя: опухшие глаза с лопнувшими сосудами непременно ввалились, если бы не её забота, губы искусались до крови, щёки побледнели до мраморной белизны и впали, как у голодного старика. Она с ужасом понимает, что тот, возможно, действительно умер, лишившись искалеченного сердца, обливающегося штукатуркой, потому что смерти в нём больше, чем жизни. Для него больше нет никакого неба, да и земли больше тоже нет, все звуки ушли в себя, а тело похолодело, испытав арктику ту, что внутри нуля. Он рассыпался, растворился, как сахар в чае и остыл, отдавшись в стеклянные руки старухи с косой. Зеркала стемнели и сны срослись. — Отдохни. — Шепчет дева Цзян и Вэй Усянь послушно смыкает веки, рассматривая черноту.