Увечья на зеркале

Ветер жестоко хлещет по лицу, протяжно свищет, пока Лань Ванцзи мчится в сторону Юньмэна. Клановые одежды кажутся громоздкими и тяжёлыми, тянущими к земле. Второй нефрит не предполагал, что приглашением придётся воспользоваться так скоро. Пару часов назад к нему в цзинши пришёл Лань Сичэнь и неизменная мягкая улыбка не играла у него на губах, когда он достал из рукава небольшой белый конверт. Это было письмом, доставленным лишь спустя сутки после его написания. Прочитав его, Лань Ванцзи мгновенно похолодел, в полной мере теперь осознавая странности в поведении старшего брата. Сичэнь видел, какие чувства бурным потоком одолевают Лань Чжаня, поэтому отпустил его, сказав, что постарается прикрыть перед старейшинами и дядей. И Второй нефрит сразу же встал на меч и выдвинулся в путь. Это было посланием, вернее, мольбой от Цзян Ваньиня, содержанием которой являлось всего несколько слов, повествующих о срыве Вэй Усяня таких масштабов, что больше им неоткуда ждать помощи. Поэтому Ванцзи летел на максимуме своих возможностей, стараясь не потратить впустую больше ни одного мгновения. И теперь орфограмма долгой дороги зрение расчертила, изрисовала его, исцарапала; синтаксис глубоких озёр отпечатался на сетчатке и небо залилось яркими синими красками. Но ничего из прелестей незнакомой природы не могло всколыхнуть его душу, метавшуюся по выделенному ей пространству, оставляя неизменным выражение высокой нравственности в чертах. Он не мог наслаждаться пейзажами, как делал при путешествиях ранее, потому что дорогой его сердцу человек, только - только ступивший на дорожку, не несущую боли, снова сбился с неё и тонет во тьме. Цзян Чэн встретил его у главных ворот и выглядел, мягко говоря, ужасно: с опухшими глазами, говорящими о недавних слезах, с трясущимися руками, в мятой перекрученной одежде и с растрёпанными волосами. Он не сказал ни слова, молча отвёл к комнате Вэй Усяня и вывел из неё сестру, держа под локоть, выглядевшую более болезненно. — Прошу, помогите А - Сяню, умоляю Вас, умоляю... — Она остановилась прямо напротив Лань Ванцзи и склонилась бы в поклоне до самого пола, если бы брат не придержал, готовую повалиться сестру. Слёзы снова начали градинами течь из её светлых глаз, а лицо исказилось такой глубокой печатью, таким горем, что скулы свело. Она никогда никого ни о чём не просила, привыкая справляться со своими проблемами и проблемами братьев самостоятельно, но над таким Вэй Усянем у неё нет власти. Собственное бессилие и невозможность помочь ржавым тупым ножом вырезает по ней мелодию отчаянья, давит многотонным прессом и её сил недостаточно, чтоб выдержать это зрелище. Она была ужасной сестрой, она была так слепа, о боги, как же она была слепа! Почему ей не удалось увидеть всё это раньше? Предотвратить катастрофу? Да она бы грудью на меч бросилась, лишь бы её дорогой младший брат не попал в этот рукотворный ад. Неужели было недостаточно потери родителей и жизни на улице, когда каждая секунда была смертельной? Но... Она не может ничем помочь. Она не может ничего сделать. — Я помогу. — Пообещал нефрит, абсолютно не уверенный в сказанном. Цзян Яньли всё же поклонилась ему и, бессознательная, упала в руки Цзян Чэна, неспособная больше этого выносить. Когда он остался один, то ещё несколько минут не решался зайти. Что его ждёт там? Он знал по многочисленным рассказам, что дева Цзян нечасто плачет, даря свою мудрость и жизнелюбие окружающим, создавая их из воздуха. Она, на самом деле, очень схожа с Лань Хуанем в своей заботе, потому что его брат тоже бросается к нему на помощь, оставляя все, непременно важные, дела. И что же такого могло случиться, что она потеряла сознание от слёз? Хотя, он знает ответ. Выбитую дверь уже вернули на место, только покосившийся и надломанный угол косяка говорил о недавнем проишествии. Второй нефрит берёт себя в руки, не способный бросить никого из нуждающихся и, тем более, человека, который разрушил хитиновый кокон из навязанной праведности и наполнил сердце любовью, и открывает последний деревянный рубеж с тихим скрипом. В комнате навели только относительный порядок, потому что Вэй Ин не дал сделать это подобающе. Он передвинул стол к подоконнику, нагромоздил на него кучу вещей, которые смог найти и достать в своём состоянии и, завершая картину, сжался, в созданном им, тёмном углу. Он сидел, обхватив себя руками за плечи, на коленях и пустые серые глаза, утратившие любое подобие блеска, бесстрастно смотрели в пространство перед собой. Лань Ванцзи отложил гуцинь на чужую расправленную постель и попробовал обратить на себя внимание, позвав своего товарища по имени. Никакой реакции. Он осторожно подошёл ближе, но на достаточную дистанцию, чтоб не нарушить личного пространства и не стать раздражителем, присел на корточки и позвал ещё раз. Вэй Ин дёрнулся, будто ошпарился кипятком и постарался вдавить своё тело в стену позади ещё сильнее, стараясь как можно надёжнее прикрыть спину, но на него так и не взглянул, отказываясь фокусировать внимание. Ванцзи хотел придвинуться немного ближе, как Вэй Усянь вдруг резко вскинул руки, выставляя перед собой и поджал колени к груди. И Лань Ванцзи застыл, будто молнией поражённый в самое темя. Все рукава одежд были разорваны: криво, беспорядочно, неумело, выставляя напоказ всё содержимое многострадальных рук, а шрамы на них были расчёсаны воробьиным почерком, вздутые, алые, цветом сигнального фонаря Ордена Цишань Вэнь. Сукровица ещё сочилась из свежих ран, падая на колени, обтянутые тёмно - серой тканью штанов. Второй нефрит нашёл в себе силы сделать движение назад, чтобы снова застыть в этом замкнутом круге из бездействия и короткого импульса. Вэй Усянь опустил руки и поднял голову так, что длинная чёлка взметнулась вверх, лишь на секунду мазнув взглядом по лицу напротив, демонстрируя гематому, налившуюся иссиня чёрным цветом, аккурат посередине лба. После того, как Вэй Усяня уложили спать, Цзян Чэн и Цзян Яньли единогласно решили дежурить около его постели, сменяясь каждые четыре часа. Дева Цзян уговорила брата сделать время её дежурства дольше, потому она видела, как выступает у него на висках холодный пот из-за боли, ведь удар Цзыдянем хоть и был один, попал не только по плоти, но и по меридианам. Вэй Усянь спокойно спал почти два часа, после чего сел на постели, упираясь взглядом в свои детские рисунки над изножьем кровати. Его лицо было спокойным, умиротворённым, пока он подсаживался ближе и гладил чуть шероховатую бумагу длинными пальцами. Яньли даже понять не успела, когда столь пугающе - статичное состояние переросло в ураган. Вэй Ин вдруг сорвал всё со стен и швырнул на пол, после чего соорудил себе "гнездо" в углу и намертво уселся там. Цзян Чэн пытался вытащить его оттуда — не силой, нет — с ювелирной осторожностью, но был укушен за руку почти до крови. Также Вэй Ин абсолютно отказался от еды, словно не испытывая в ней особой потребности, опрокинув тарелку. Цзян Чэн попробовал покормить его самостоятельно, надеясь, что любимый суп придётся тому по вкусу. Он поднёс своему брату ложку прямо ко рту, но Вэй Ин выхватил её, разлив содержимое и изучал так, будто видел впервые. Дева Цзян передположила, что он хочет поесть сам, однако, Вэй Ин перевернул её наоборот и попытался с размаху воткнуть себе в горло, вовремя остановленный и обезвреженный своим шиди. И если первые часы после короткого сна он вёл себя, как дикое раненное животное, защищающее на последнем вздохе свой выводок детёнышей, то потом окончательно превратился в марионетку. Жизнь вытекла из него, как из дырявого сосуда, расплескалась по полу и просочилась в щели между досками, оставив только тело, неизвестно зачем болтающееся, существующее без цели. Лицо Вэй Усяня застыло, впрочем, он весь целиком застыл, в остановленном времени взобрался на последний ярус своей расшатанной психики и свалился вниз, прямиком на жестокую землю. Его кости сломались, пальцы вывернулись наизнанку, явив окружающим суть, скрываемую за тремя тысячами дверей, за пятью миллиардами замков и четырьмя попытками самоубийства. У всего живого есть предел, незримая грань, за которую невозможно двинуться, как ни старайся, а если стать слишком близко, то можно поранить ступни, омывая кровью острую алмазную полосу. И Вэй Ин достиг её, постоял, пока из ран всё не вытекло и упал обессиленный, закрылся в себе, отгородился, атрофировался, абстрагировался. Вот только внутри него тоже ничего больше нет — он пустой, сломленный. Война в его голове завершилась поражением, усмехнулась, показала зубы и на живую сломала шею, прямо в том месте, где два первых позвонка соединяются в подвижный сустав. А потом нанизала на копьё и выставила всем на обозрение. Кусочки смальты живой потухли и треснули, складывающиеся в непроизносимые слоги, в оглохшие звуки выстрелов, рифмующиеся не в лад. Душа Вэй Усяня в коме, отделилась от чудовищного мира, отобрала руки, отвела взгляд. Больше, с той самой минуты, почти знаменующей конец утра, он не сопротивлялся ничему, позволяя делать с собой что хотят. Цзян Ваньинь нанёс мазь на расшибленный лоб, оставив сестру на страже чужого безумия и отправился ждать единственного, кто сможет вернуть его шисюна к жизни. Если письмо дошло до Лань Ванцзи, он непременно приедет, это даже не обсуждалось. Около Главных Ворот стоял отец и Цзян Чэн демонстративно встал по другую сторону, потому что простить был не в силах. Он всегда поражался тому, как Вэй Усянь умел прощать. Не важно, что это было: оскорбление от случайного прохожего, насмешки адептов, дурной нрав названного брата — всё для него было лишь словами и Ваньинь злился и завидовал, ведь сам так не умел, остро реагируя на каждое неосторожное слово. Вэй Ин тоже, как оказалось, не умел, прикрывая обиду в глазах задорным блеском и очередной шалостью. Не умел, а потому и поглотило его безразличие, присвоив себе всё, что только могло быть внутри сосуда. Присвоило, опустошило, выпило, омертвило. — Я изгнал Юй Цзыюань из Ордена. Она вернулась туда, откуда прибыла. Больше ты не увидишь мать, если сам того не захочешь. — Говорит Цзян Фэнмянь усталым голосом. Он слышал, как Вэй Усянь кричал вчера. Все слышали. И отчего-то этот крик заставил его с лёгкостью принять такое решение. Цзян Чэн на эти слова даже головы не поворачивает, лишь пронзительно смотрит в небо над пристанью, надеясь на скорое появление фигуры в белом — последней надежды на спасение души названного брата. Он не чувствует радости или горя от того, что Юй Цзыюань — его родная мать — больше не сможет и шагу ступить по землям их Ордена, потому что от матери в ней одно слово. Она никогда не выказывала должного внимания даже к Яньли, если и в самом деле любила своих детей, только кричала и постоянно обругивала за недостатки, не ведая, что ни один живой человек не способен соответствовать её стандартам. Своей чрезмерной строгостью она воспитала в них не уважение и стремление достигать невозможного, а страх и слепое повиновение. Настолько слепое, что только так можно было не видеть того, как её слова и действия всё время с хрустом ломали чужую спину, подставляемую тоже из страха. Вэй Ин открыл им глаза. Лань Ванцзи открыл им глаза. Ваньинь не считает эту, поистине невыносимую, женщину матерью, как таковой. Она играла с Вэй Усянем, как хотела, только потому, что беспочвенная ненависть к его родной матери отравила сознание. Но выплёскивать её было не просто ужасно. Это было отвратительно. К тому же она и их этому учила. — Прости. — В этот раз он смотрит на отца. Тот тоже выглядит устало, напряжение видимо проступает на его миловидном лице, но этого никогда не было достаточно. Цзян Чэн сжимает кулаки с такой силой, что вновь раздирает след от укуса и разрывает ногтями кожу на ладонях. Почему у этих взрослых всё так легко и просто? Неужели он, — отец, прославленный заклинатель, Глава Великого Ордена, действительно думает, что жалкое бестолковое "прости" сможет всё изменить? Исправить ошибки, отменить шрамы, оставшиеся из-за совершавшегося годами насилия? Вздор! Это равносильно тому, что на открытую рану с разорванными мышцами, вывернутой костью, растянутой и лопнутой кожей и кровью, что не знает конца, наложить крошечный тряпичный пластырь в надежде, что всё само заживёт, а как - уже не имеет значения. — Заткнись. — Выплёвывает он. Если Цзян Фэнмянь решил начать с извинений, то пусть пойдёт и принесёт их тому, кто бесцельно сидит в углу уже несколько часов в обморочной сини. С расколотой душой, с измождённым телом. Цзян Чэн ни за что бы не позволил себе так разговаривать с кем-то из семьи, но он не Вэй Усянь и притворяться, что всё в порядке не в его характере, просто потому что хватит. Ничего не в порядке. Никогда не было. Он смотрит на желтеющий, от перемены сезонов, пейзаж, упорхнувший прямиком из молочной стыни. Озёра беспокойно смотрят в ответ, качая тяжёлой водой в разные стороны и подстраивая под свой ритм отцвёвшие лотосы. Они слишком поздно заметили, слишком рано стали взрослыми. Вэй Ину шестнадцатый год, но горе, боль, тоска, печаль, прошли с ним сквозь время и сон, раскачали помостки, в его краях больше не бывать весне. Маски, притворства, улыбки, смешки, завелись в детстве ещё на улице, а потом везде, вычитая эмоции из пустот. Ваньинь не слышал, как уходил отец, как шелестела, примятая под ногами, трава, как тяжело перекачивало кровь сердце в груди, он весь обратился в надежду и ждал. И Лань Ванцзи обязан оправдать эту надежду, вернуть Вэй Усяня, собрать из частей. Но для этого он и сам должен хотеть вернуться, а с этим будет тяжело. Что его держит здесь? Его родители мертвы, от друзей в ордене лживостью несёт за километр, приёмная семья счастливо проживёт и без него. Особенно без него. Так что же? Что?.. Ничего. Второй нефрит оплетает свои пальцы вокруг чужой ладони, плетью висящей, безмышечной, мягкой, и смотрит чётко в мутные глаза. Диафрагма дрожит, осыпается пылью, становится зыбко, золото изучает мраморное лицо с чёрной меткой на лбу, переводит на губы, где отпечатком лежит улыбка. Совсем тусклая, никакая, не похожая ни на что, искривившая черты в болезненной гримасе, отрезавшая зрачок, где туманная ночь наступает. Вэй Ин ничего не слышит, никого не знает. Возможность возврата из разломанных сот уползает, липнет к рукам, блестит на свету, да всё без толку. — Вэй Ин. — Не оставляет попыток дозваться. Изучает, подмечает каждую деталь, выстраивает в голове алгоритмы, считает формулы. — Вэй Ин. — Повторяет громче, с напором, с чувствами, не так, как разговаривает обычно с другими людьми, ведь это случай во всех смыслах особенный, въевшийся в кожу. — Вэй Ин! — Почти кричит, берёт обеими ладонями за холодное лицо, чуть сжимает щёки, поворачивает голову на себя так, чтоб слепые глаза оставались только в его направлении, не смея отвлекаться ни на что больше. — Вэй Ин... — Произносит сбивчимым шёпотом и сам опускает взгляд. Он должен был поговорить с дядей, не отпускать так рано, чтобы ничего не произошло. А что теперь? Живая кукла из плоти и крови, пустая, густая, как морок, хрупкая, как чёрная костлявая тьма. Вдруг, кожа под пальцами намокает и Лань Ванцзи вскидывается — Вэй Ин плачет, однако в его виде нет ни грамма осмысленности или осознания. Он послушно позволяет собирать ливневые капли белоснежным платком, оставлять на нём влажные разводы, гнётся как угодно, подчиняется. Второй нефрит видит, как по чужим ресницам сердце его стекает, уплывает прочь по чужим волнам, впадает в море, собирает лучистый зелёный ил. Солнце падает за горизонт и тени ложатся на них двоих, где один остался, другой — притих. И вечер тяжёлый выходит со всех углов, спотыкается об закоулки, режется об стены, звонко падает на пол, прямиком на колени. Ванцзи берёт Вэй Ина на руки, потому что стоять тот не в силах и укладывает на кровать, снимает ленту с его волос, аккуратно складывая на свободном месте у кучи, покрывающей площадь стола, стягивает сапоги и верхние одеяния, краснея, но быстро возвращая самообладание. — Вэй Ин, тебе нужно поспать. Ты слышишь меня? — Ответа нет, но веки плотно смыкаются, подчиняясь будто не просьбе, а, скорее, приказу. Нефрит остаётся стоять около постели ещё несколько минут, надеясь, что Вэй Ин, как и всегда после приступов, схватит его дрожащими пальцами за рукав и попросит не уходить далеко, и он, в свою очередь, сядет тихо играть на гуцине, охраняя прозрачный сон. Но нет, тот просто лежит послушной зверушкой, ровно дышит поднимая и опуская рёбра. Что-то обухом бьёт Лань Ванцзи по голове, тревожно передвигая стрелки, заставляя почувствовать, как сильно всё это время болело в груди, как ходило ходуном обеспокоенное сердце и какой воздух тугой, слипшийся от воска. Всё стало так плохо менее, чем за сутки, бережно выстроенный мир развалился от первой же грозы, природа заснула, пожухли листья, завяли цветы на клумбах и помутнела вода. Его отвлекает дева Цзян, неловко, обеспокоенно выглянувшая из дверей, зовущая на задержавшийся ужин. Цзян Чэн заходит следом, чтоб его подменить, потому что смотреть на лицо отца у него нет сил, а за братом нужен глаз да глаз и тщательный уход. Ваньинь поражается до глубины души, когда замечает шисюна, лежащего на постели, потому что вытащить Вэй Усяня из угла было не то, чтобы не возможно, но максимально близко к слову "невозможно". Он хоть и был спокойным, но не давал ни притронуться к себе, ни нарушить условные границы очерченного пространства. А Лань Ванцзи так просто сделал это, не спровоцировав новой истерики. Возможно, это значит, что ещё есть шанс исправить, привести в сознание, вернуть в состояние, отличное от мертвеца. На ужине Второй нефрит старается не смотреть на Главу Ордена Юньмэн Цзян, зато постоянно чувствует его взгляд на себе. За те крохотные три месяца в компании Вэй Усяня он почти в совершенстве научился читать людей и картинка теперь сама собой складывается в подсознании. Ванцзи не знает, что ожидать от этого человека, потому что в нём сейчас не наблюдается того добродушия, о котором рассказывали люди, зато знает, что не хочет ему верить. А ещё он не хочет оставлять своего товарища в обители его страхов, но в Облачные Глубины путь им сейчас закрыт, значит остаётся отгораживать его от всех здесь. Он несомненно нарушает правила, когда оставляет половину еды нетронутой и уходит раньше положенного не прощаясь, но спокойно трапезничать, когда в любую минуту может произойти катастрофа просто невозможно. Вэй Ин хоть и запечатался внутри сознания, тело его, получившее свободу, может совершить множество необратимых дел, а если погибнет тело, то возвращать душу станет некуда, к тому же она, с большой вероятностью, просто расколется. Это эгоистично и совершенно точно противоречит поведению благородного мужа, но Лань Ванцзи не готов потерять что-то настолько важное, не готов позволить этому человеку погибнуть, так и не познав радости. Цзян Ваньинь, понимающим взглядом из под ресниц, встречает его на пороге. Он предположил, что Второй молодой господин Лань не захочет покидать Вэй Усяня и идти спать в гостевую комнату, поэтому расстелил на полу циновку, извиняясь за такие неблагоприятные условия. Он сказал сразу же звать его или сестру если что-нибудь будет нужно, оставляя нефрита одного. Ванцзи наблюдает, как гаснет в окнах последний свет и привычка ложиться в девять вечера, привитая ещё в младенчестве, полностью отказывает. Небо обволакивается тьмой, свет одинокой свечи, всколынувшейся от тяжёлого вздоха, тени кладёт на умиротворённое мраморное лицо. Вэй Ин всегда был красив, но сейчас его мертвенно - бледная красота, такая, какая бывает лишь у покойников в день погребения, нутро разрывает в тёмно - синие клочья и лоскуты ветром наставляет на след. Страшно, будто голодным путником полгода блуждаешь в диком лесу и каждая ягода — волчья, за каждым углом, в каждой траве, поджидает смерть. Кажется, что и боль не его, и щёлкает через два интервала, но зубы скалит прямо около кончика носа, надеясь урвать что ещё от живого осталось. — Вэй Ин... — Повторяет Лань Ванцзи, как молитву, точно других слов не зная, присаживается рядом с кроватью, упираясь коленями в остывающий пол и утыкается в неё лбом. Хочется разрыдаться, но он не может себе такого позволить. Хочется, чтобы Вэй Усянь снова позвал его по имени сотню раз за десять минут, нарушил границы, натянул нервы, развалил выдержку, что угодно, только бы не лежал поутру безвольный, пародируя поведение трупа и не изучал мутными глазами пустоту. — Вэй Ин. — Остаётся на онемевших губах и полноценная ночь наступает к пяти часам. И капли света всё же скатываются по щекам.