Увечья на зеркале

"Всё будет хорошо". Повторяет день изо дня Лань Ванцзи, как заведённый, себе и другим, отвечая на их немые вопросы, заставляя временно убавить волнение в любопытных глазах. "Всё будет хорошо". Именно с этой фразы Второй нефрит начинает свой день. Открывает глаза, как всегда - до рассвета и без малейших признаков сонливости, смотрит в потолок, чуть надтреснутый ближе к одному из углов, и говорит самому себе, как мантру, питаясь одной лишь надеждой. А потом переводит взгляд на постель, стоящую совсем близко, долго вслушивается в размеренное дыхание Вэй Ина, желая хоть как-то отвлечься от собственной боли, потому что уже неделя прошла, а он всё такой же кукольный. Ванцзи поднимается, приводит себя в порядок, облачаясь в клановые одежды Ордена Юньмэн Цзян, оставляя себе только лобную ленту, ведь каким бы ни был он аккуратным, а его ханьфу всё же испачкалось и требовало стирки. К слову, эта одежда не так уж плоха, но из-за двух слоёв вместо привычных четырёх он чувствует себя несколько неуютно. Вэй Усянь точно посмеялся бы над ним, увидев, как чинно и опрятно он выглядит в вещах его клана, но не смеётся, только тяжело молчит. Затем он уходит на кухню, почти обязательно сталкиваясь на ней с Цзян Яньли, которая с радостью помогает ему готовить любимые блюда своего брата, надеясь найти способ привести его в чувства. На самом деле она почти всё время проводит на кухне, занимаясь готовкой различных блюд для братьев, для Второго господина Ланя, для отца и адептов, потому что только в готовке может найти хоть какое-то отвлечение и не думать постоянно о самом худшем. Но о таком невозможно не думать, когда дорогой ей человек так сильно страдал, так сильно устал от постоянных истязаний, что закрылся в себе и не собирается больше покидать единственное безопасное место. После кухни нефрит возвращается в комнату, ставшую и его тоже, без разрешения хозяина, принимаясь за самые сложные пункты. Вэй Усянь — это идеально, даже чрезмерно, выдрессированное животное, которое делает только то, что ему приказывают, поэтому он не проснётся от толчка, тряски и прочего, — ему нужно об этом сказать. — Вэй Ин, просыпайся. Садись, я принёс завтрак. — Вэй Ин открывает глаза, тоже не выглядя сонным, будто и вовсе не спал, а просто лежал в ожидании нового приказа. Это мелочь, по сравнению с тем, что с ним происходит вообще, но режет глаза, как быстро включённый свет. Раньше он всегда просыпался тяжело, подолгу ворочаясь на постели, стараясь урвать ещё хоть минуту сна. Но то время уже прошло. Лань Ванцзи садится перед ним, почти упираясь грудью в его колени и просит открыть рот, потом закрыть, пережевать и проглотить. И так по кругу, с повторением более сотни раз, потому что иначе он не сможет поесть, разученный самостоятельно делать всё, кроме дыхания и моргания. Два дня назад Цзян Ваньинь увидел своими глазами, как это происходит и его ругань, в основном на отца, который слишком легко простил матери все её проступки, лишь выгнав обратно в свой клан, была слышна, казалось, за несколько километров. Ещё два дня назад он кричал куда громче, так, что Второй нефрит хотел закрыть Вэй Усяню уши и уволочить в Облачные Глубины, потому что Цзян Фэнмянь, как оказалось, забрал у своей жены ещё и тот чёртов кнут, а теперь пытался передать его своему сыну. Цзян Чэн смотрел на это кольцо с таким отвращением, которое просто не поддавалось описанию. Чтоб он пользовался тем кнутом, который сделал из его шисюна чёртов манекен? Это такая шутка? Не смешно. Но Цзыдянь пришлось забрать, ведь так он больше не сможет причинить Вэй Усяню вред и им будут наказаны все те, кто сможет. Если это оружие раньше было против него одного, изуродовав спину и изрисовав всю душу, то теперь будет против всех. Против всех и каждого, кто попробует снова. Лань Ванцзи набирает бочку тёплой воды и велит Вэй Ину раздеться для утреннего омовения после того, как с завтраком было покончено. Тот послушно и небрежно, негнущимися руками и одеревеневшими без мелкой моторики пальцами, стягивает одежду, оставляя её неровной грудой у ног, оставаясь совсем нагим. Он выпрямляется, смотря на Лань Чжаня, но, вроде бы, прямо насквозь, и послушно идёт с ним к бочке, чтобы погрузиться в тёплую влагу. Ванцзи отводит взгляд, отчаянно краснея ушами, со всей силы стыдясь предательских реакций своего организма. Он не может уличить в своей памяти момент, когда его чистое и глубокое чувство любви к этому человеку приукрасилось этими плотскими желаниями, когда оно стало испорченным и грязным, но старательно держится, потому что Вэй Ин не заслуживает такого. Второй нефрит берёт лоскут ткани, вымоченный в травах и мыльном корне и ведёт им сначала по чужим плечам, опускаясь на грудь и живот. Он просит Вэй Усяня наклониться немного вперёд, придерживая другой рукой за скользкое плечо, принимаясь бережно вымывать каждый шрам, зная, что даже надави он сильнее, этого не почувствуют. Он думает, что Вэй Усянь прекрасен даже с этим уродством, даже с его пустыми глазами, с губами, застывшими в безмолвии, с душой, что вот-вот рассыплеться, и понимает, что никто больше не сможет завладеть его сердцем, что ни на кого больше не падёт его взгляд. Он наклоняет его в прежнее положение, краснея так сильно, что это выглядит почти жутко, ведь его неподвижное лицо наверняка ярко выделяется белым пятном на фоне пунцовых ушей и рябиновой шеи и ведёт рукой вниз, самостоятельно подаваясь вперёд. Он прекрасно мог поручить омовение слугам или, на крайний случай, Цзян Ваньиню, но только одна мысль о том, что Вэй Ина так будет касаться кто-то другой, пусть и без какого-либо подтекста, заставляла его едва не захлёбываться уксусом. Поэтому со всеми последствиями своего решения он должен справиться сам. Вэй Усянь, сидевший неподвижно, вдруг запускает правую руку в его волосы и выдёргивает из них заколку, оставляя чёрные шёлковые пряди стекать водопадом с головы Лань Ванцзи. Тот быстро забывает о своём смущении, отдавая всё внимание Вэй Ину, ведь Цзян Чэн рассказал ему, как его названный брат попытался убить себя ручкой ложки, но ничего не происходит. Он просто держит шпильку на раскрытой ладони так, будто нет ничего вокруг и земля едва не уходит у Ванцзи из-под ног, ведь в туманных стальных глазах мелькает осмысленность, узнавание, и этого мгновения так много после недели пустоты. Зрачок, цвета чёрной дыры, расширяется, совершенно точно фокусируясь на объекте, глубокий серый космос вокруг зажигается тысячей звёзд, ярко бликуя, слепя почти до дрожи, чтобы снова погаснуть. Этой секундной перемены можно было и не заметить, если не упирать постоянно взор на чужое лицо, но Лань Чжань смотрел. Безнадёжно выискивая зацепки. Это та самая заколка, которую Вэй Усянь подарил ему, — он бы не носил её, бережно храня где-нибудь в безопасном месте, но что-то побудило собрать сегодня причёску именно ей. И, как оказалось, не зря. Вэй Ин не отдаёт её обратно, продолжая крепко, но осторожно держать свою драгоценность в ладони, даже не перебирается в угол, оставаясь сидеть на кровати, поглаживая пальцами навершие в виде облака. Второй нефрит не пробует забрать опасный для Вэй Ина предмет, потому что внутренний голос, звучащий довольно уверенно, говорит просто поверить в безопасность неоднозначной ситуации. И Лань Ванцзи, привыкший скурпулёзно проверять всё и всегда опираться на голые факты, вновь сходит с проталенной дорожки, предоставляя себя интуиции. Лёгкая, невидимая улыбка ласково трогает его черты, гладит, смягчает, исчезая бесследно, вновь оставляя выражение глубокой нравственности на лице. И когда же он успел стать таким глупым? Он не помнит. Вэй Усянь ворвался в его жизнь, безапелляционно сорвал все картины со стен, сжёг немногочисленную мебель, разобрал по кирпичику дом и его тоже разобрал, словно он всегда был больше похож на мягкую глину, нежели на заледеневший камень, чтобы слепить заново, показать широкоугольность этого мира, научить быть проще к людям, не закрываться в себе, не держать внутри боль, научить его доброте, прорастающей из жестокости. Вэй Усянь запустил в нём цепочку необратимых изменений, стал причиной детонации сотен взрывов и всё это так просто, как по щелчку, а ведь сначала он даже не был с ним настоящим, тая в себе боль, ползающую под кожей то тут, то там. Он изменил его. Изменил, помог, раскрыл глаза на множество вещей, а сам не выдержал груза, взвалившегося на плечи, упал на колени, а потом на пол, так и оставшись лежать без сил. Вэй Усянь, каждый день дышащий жестокостью вместо воздуха, всё равно находил в себе силы улыбаться каждому новому дню, пусть и фальшиво, но ничто так и не сломало веру в его идеалы, не смогло безжалостно раздавить слишком доброе и отзывчивое для этого мира сердце. Да, он отгородился от раздражителей, впав в бодрствующую кому, но лишь для того, чтоб сохранить самые большие осколки, самые важные, не запятнанные чужими пальцами. Он закрылся, чтобы победить страх, чтобы не чувствовать боль, чтоб не слышать собственное отчаянье на губах и не ощущать просыпанную на свежие раны соль. Он помог Цзян Ваньиню обрести для себя много нового, увидеть, как неосторожные слова могут убить самого жизнерадостного человека, как зависть и беспричинная злость могут навсегда оттолкнуть кого-то важного, убрать блеск из его, ранее, сияющих глаз. Он помог Цзян Яньли стать более проницательной, более многогранной, не смотреть прямо в лицо, а заходить с профиля и с головы до ног, не задерживаясь на одном, оглядываясь на многих. Она волновалась о брате даже больше Второго нефрита, потому что видела и помнит, каким он рос. Как он сбегал для игр, как он радовался всему, — позеленевшей, спустя долгую зиму, траве; буре, ломающей гневно деревья; невозможной летней жаре и даже пару, исходящему от воды. Теперь она замечает гораздо ярче, как с каждым годом прежняя активность становилась всё глуше, сменяясь на что-то напускное и неестественное. Она думала, что это просто возрастное и Вэй Ин так становится старше, и ждала, пока всё станет нормально. Так ждала, что горы покрылись пеплом. Она осторожно входит в комнату, предупредительно пискнув многострадальной дверью, глядя сперва на Лань Ванцзи, а потом на Вэй Усяня, ровно сидящего по центру ложа с вытянутыми ногами. — Второй молодой господин Лань, — кланяется она, не смотря на то, что утром они уже здоровались. — Как он? Лань Ванцзи не знает, что ответить на этот вопрос. На самом деле он говорит очень много в последнее время, особенно для себя обычного, но, по большей части, его вынуждают сложившиеся обстоятельства. Наверняка, будь Вэй Ин не в вегетативном состоянии, то отпустил бы парочку шуток и по этому поводу, задорно улыбаясь, но он только делает то, что скажешь и молчит сутками, целиком подарив словарный запас Ванцзи, не оставив себе ни строчки без запятой. Второй нефрит устремляет взор на скрипучие половицы, задевая краем глаза нефритовую шпильку в остывающих руках, отражающую от себя свет, льющийся со стороны распахнутого настиж окна. Действительно красиво. — Дева Цзян, могу я спросить, были ли у Вэй Ина какие-то особенно яркие воспоминания? Может остались предметы, связанные с ними? — Спрашивает он, потому что у него появилась идея. — Предметы, связанные с яркими воспоминамиями? — Яньли пытается понять смысл вопроса и понимает. Сильные чувства, вызванные в прошлом, могут помочь разбудить закупоренное сознание, но для того, чтоб они всплыли в памяти нужно что-то физическое, что позволит скорее вспомнить. Она кивает и удаляется всего на четверть часа, возвращаясь с небольшим свёртком различных вещей. Цзян Яньли знает, что вызывало у её младшего брата сильные эмоции, поэтому постаралась найти всё, что смогла. Она понимающе оставляет Лань Ванцзи в тишине, присаживаясь на почтительном расстоянии, ведь видит, что тому тоже невероятно тяжело. На самом деле им всем тяжело. Груз вины и беспомощности с каждым днём только сильнее пригвождает к земле, ломая всё больше костей. Она видит вину на лицах злословных адептов, которые больше остальных пеняли на удачливость Вэй Усяня, не зная всей правды, видит раскаяние, чётко прописаное на лице брата, особенно когда он вертит на пальце Цзыдянь, немое сопереживание на лицах слуг, которые любили Вэй Ина всей душой и на самой себе она тоже всё это видит. Только Второй нефрит продолжает сохранять уверенное спокойствие, всем своим видом внушая, что всё будет хорошо. Но никто не знал, почему ни один ведь не дрогнул мускул. За застывшим в покое золотым полотном умирают и воскресают, как в первый раз, чувства. Лань Ванцзи достаёт из свёртка небольшой деревянный меч, весь в зазубринах и торчащих занозах. Он кладёт его Вэй Усяню на колени, но тот абсолютно не обращает внимания на него, продолжая вертеть в длинных пальцах отобранную заколку. — Это был его первый меч. Он очень любит его, поэтому никто так и не осмелился выбросить эту деревяшку. — Говорит Яньли, отвечая на неозвученные вопросы. — Матушка часто кричала на него за то, что он не тренировался фехтовать с настоящим мечом. Теперь я понимаю почему. Ведь о Суйбянь он намеренно резался почти постоянно, а этот ему ничего бы не сделал. А-Сянь просто боялся... — Последнее предложение она уже шепчет себе в рукав, стараясь не позволить слезам изгрызть её щёки. Нефрит убирает шутливое детское оружие, доставая следом коробочку отцвёвшего лотоса на длинном толстом стебле. Но отдавать Вэй Усяню не спешит, просто держит в руке, словно пытаясь что-то понять. — А-Сянь и А-Чэн постоянно сбегали с тренировок, чтобы наворовать лотосов из пруда. Говорил ли он вам, господин Лань, что семена вкуснее, если цветок будет со стеблем? На самом деле, на вкус — одинаково. Но он говорил это так убедительно, что нельзя было не верить. Она печально улыбается, скучая по тем радостным дням. Ох, если бы она только знала, что счастливые они были только для неё. Лань Чжань задумчиво вертит коробочку с семенами несколько минут, а затем спрашивает, где в Юньмэне можно купить кролика. — Кролика? — Мгм. Чёрного. Дева Цзян удаляется до самого вечера. Вэй Ин же не реагирует ни на один из принесённых предметов: ни на рогатку, с которой охотился на фазанов, ни на свой детский рисунок, единственный, который он не желал выбрасывать по неведомым никому причинам, ни на красную ленту глубокого винного оттенка, — последнее, что осталось от его настоящих родителей. Зверька приносят слуги к семи часам вечера. Вэй Усянь уже спит, так и не выпустив шпильку из рук. Он заснул самостоятельно, без приказа, не на спине, как делал это всю неделю, а на боку, положив левую ладонь под голову, а правой прижимая к себе украшение. Ещё не совсем стемнело, но Лань Чжань не хотел будить своего товарища, который смог заснуть без постороннего вмешательства, однако у любопытного чёрного комочка на это были совершенно другие планы. Кролик был небольшим, явно ещё не достигшим взрослого возраста, весьма уверенно скачущим по комнате и обнюхивающим всё вокруг. Около постели он стал пищать, словно точно знал, для чего его сюда привели и нефрит не смог противостоять таким жалобным мольбам. Как только зверёк оказался на ложе, то принялся с человеческим интересом обнюхивать спящего Вэй Ина. Когда кроличья мордочка уже почти касалась чужого носа, Вэй Усянь открыл глаза. Он явно выглядел сонным, впервые за несколько дней хотя-бы проморгавшись после вынужденного пробуждения, а потом его мыльный взгляд сфокусировался на маленьком нарушителе его спокойствия. И стал чётким. Он сел в позу лотоса, наконец-то выпустив шпильку и взяв вместо неё чёрного малыша, послушно позволившего так бесцеремонно перемещать себя и двигающего ушками. Два золотых диска, выкованных из надежды, смотрят, как неподвижное и застывшее в жидком мареве лицо оживает. Как грозовые тучи расходятся, являя ему осмысленность; как сознание, что сложилось однажды, не уволочь и вору; как время, облизывающее стрелки часов, течёт всё заметней и ощутимей. Секунда, две, три, десять, минута. Немые губы шевелятся, но ещё не впору. Кролик дёргает розовым носиком и задними лапками, переливается в вечернем свете всеми цветами мазута. Лань Ванцзи дышит едва ли, чтоб не спугнуть такой хрупкий момент, чтоб не стать малой трещиной вместо шва, ему хочется благодарить Цзян Чэна от всей души за то, что он выдал ему одежды гораздо лучше сливающиеся с вечерним сумраком, не позволяющие ощущать себя лишним. — Кро... лик... — Выговаривает по слогам Вэй Усянь. Лань Ванцзи подавился, если бы пил, упал — если бы стоял. Его руки, лежащие на коленях, сжимаются в кулаки почти до боли и слёзы облегчения почти собираются по уголкам глаз. Но Вэй Усянь не был солнцем, поэтому, посветившись, быстро погас, вновь провалившись в сон. Этого недостаточно, чтоб вернуть его насовсем, вырубить все деревья, на пути к стенам, построенным на скорую руку. Но это первый видимый результат, первые шаги, протаптывающие дорожку к его возвращению. Лань Ванцзи не хочет спать. Он, переполненный до краёв, сейчас вдоль и в косую сквозит чувствами, что не имеют выхода. У них есть шанс. У Вэй Ина есть шанс. Неужели всё действительно будет хорошо и его слова не были самообманом? Ночное небо, холодно вливающееся в раскрытое окно не может ответить на его вопрос. Оно застыло на полотне, прошитом звёздами и космическим мусором. Чёрный зверёк, лишённый внимания своих новых хозяев и, тем самым, обиженный, нагло прыгает с постели прямиком на колени Второго нефрита и тычется ему в руку в поисках ласки. Ванцзи отмирает, рассеянно поглаживая тёплое маленькое тельце и в ночной тиши звучит его хриплый, от переизбытка, голос: — Кролик.