Увечья на зеркале

Время неумолимым потоком сползает со стен. Является точной единицей измерения, но постоянно обманывает, то замедляясь, что каждая часть секунды кажется пыткой, то ускоряясь так сильно, как бурная речка. Лань Ванцзи чувствует и то и то одновременно. Чувствует, как дни его возможного пребывания в чужом клане стремительно подходят к концу, чувствует, что Вэй Усянь почти не сдвигается с мёртвой точки, оживая всего на пару коротких мгновений и снова впадая в кому. И нефрита разрывает на части между сердцем и долгом. Он должен вернуться обратно в орден, помогать брату, следовать правилам и быть примером для подражания, — настолько хорошим, чтоб при одном взгляде на него все дурные мысли покидали грешные головы. Но стоит ли оно того, если постоянно будет саднить в груди? И как неподобающие мысли смогут исчезать у других людей если он сам теперь на треть состоит из грехов? Всё стало таким сложным ещё в Гусу. С Вэй Усянем никогда не было просто, но он отказывается даже думать о том, что его можно бросить. Просто оставить вот так, когда он особенно уязвим, неспособный защитить даже себя, с застарелыми и свежими шрамами, распускающимися по всему телу, как бутоны ядовитых цветов, кислотной весной високосного года, трупными, ватными пятнами приглушённого красного цвета, выделяющимися на бледной коже, истончившейся настолько, что сквозь неё скоро станет видно мышцы и сухожилия. Как он может? Да, здесь есть Цзян Яньли, готовая постоянно находиться на страже, пока силы не покинут её и она не свалится замертво, есть Цзян Ваньинь, в полной мере осознавший последствия своих действий и готовый сделать всё что угодно, пойти на любой обман, на любую подлость, лишь бы спасти своего сломанного названного брата, и есть Вэй Усянь — застывший часовой механизм, реагирующий на проклятое время только в его - Лань Ванцзи - руках. Ещё есть Цзян Фэнмянь, — глава Ордена Юньмэн Цзян и полноправный хозяин Пристани Лотоса, рассудительный, честный мужчина, изгнавший свою жену за продолжительное насилие над Первым учеником — сиротой, не замечающий этого до тех пор, пока собственный сын не ткнул его носом в самую гущу проблем, подорвавший к себе доверие половины адептов и, скорее всего, ожидающий в ближайшее время невероятных масштабов скандала. Особенно если учитывать нрав его, теперь бывшей, жены, не способной оставить гнев, и слухи, что бродили о его связи с матерью Вэй Усяня, которые вполне могут обрести твёрдую почву после его поступка. Ещё есть Лань Ванцзи, — Второй нефрит Ордена Гусу Лань, оплот праведности и добродетели, лучший ученик, гордость Лань Цижэня, Второй в списке прекрасных и талантливых молодых господ его поколения, можно сказать, без спросу сбежавший ради одного неугомонного мальчишки, которому проще было бы подарить смерть, в чужой клан, нарушивший почти половину из трёх тысяч правил на Стене Послушания и ожидающий сурового наказания. Но даже если на него обрушится дисциплинарный кнут — он не будет останавливаться, перепробовав всё, что можно, будет пробовать что нельзя, ведь каждый человек важен. А Вэй Усянь не просто человек, — он заклинатель, сформировавший сильное Золотое ядро, тренировавшийся для защиты других и если вся суть существования самосовершенствующихся состоит в том, чтобы спасать, то как можно отвернуться от нуждающегося? И если в Ванцзи есть та самая праведность на самом деле, то он отдаст её всю до капли, лишь бы осветить дорогу в дремучем лесу и помочь найти выход из спасительного и, в тоже время, убийственного забытья. Ещё есть Юй Цзыюань, — Пурпурная Паучиха, сильная заклинательница, имеющая двух прекрасных детей, строгая и резкая женщина, доверившая свой ум богомерзким зевакам, треплющим языками не в лад, уничтожающая самое яркое солнце день за днём, откалывающая от него новые золотые осколки, чернеющие без света и превращающиеся от такой "заботы" в тлеющие угли костра, не способная пустить в свою душу раскаяние, а значит и не заслуживающая прощения. У неё было всё, о чём может только мечтать любая женщина, но неукротимый нрав сыграл с ней злую шутку, обернув против себя собственного сына и навсегда поселив страх в глазах дочери. Лань Ванцзи не из тех, кто держит обиды или таит в себе гнев, не потому что так твердят ему правила, а потому что собственное сердце подсказало так жить, но даже если её простят боги и демоны, он — никогда. Потому что надо обладать невероятным запасом гнили в самом центре каркаса своего нутра, чтобы избивать ребёнка, уже познавшего немало боли, до полусмерти, намеренно ломая его, делая марионеткой, тухлой, замыленной, вязкой, как воск от сгоревшей свечи. Если именно в этом была её цель, то она достигнута. Выполнена на самый высший балл. Ещё есть слуги и адепты, увидевшие на живом примере, как человеческая жестокость может разрушить что угодно, изранить даже самую крепкую психику, разорвать на части, расфасовать по пакетам и разослать по разным сторонам света. Есть Лань Сичэнь, не посвящённый во все детали, хоть и получающий письма от младшего брата, но изо всех сил старающийся дать Лань Чжаню отсрочку. Лань Цижэнь, находящийся на грани, особенно злой от поступка своего младшего племянника. Много кто есть. Они все живут, имеют свои проблемы в своём понимании мира, с весьма расшатанными стандартами о добром и злом, с вбитым в голову знанием, что нет промежуточной фазы, бросающиеся из крайности в крайность. И никто не может знать наверняка, что станет ключом к спасению. Есть Вэй Усянь, который впервые узнаёт Лань Ванцзи спустя две недели. Он сидел в своём любимом углу, подогнув ноги к груди, с руками, висящими вдоль тела, а Второй нефрит сидел рядом с ним, пытаясь медитировать и одновременно передавать свои духовные силы. Он старался показывать предметы, которые могли быть связаны с яркими моментами жизни Вэй Ина, как в Пристани Лотоса, так и в Облачных Глубинах, но мало что помогало и больше, после того, как он обозначил словесно существо в своих руках, как кролика, от него снова не было слышно ни звука. Цзян Чэн даже летал на мече в Цайи, чтобы купить любимого вина для шисюна, а Яньли старательно записывала всё, что могло сработать. И ничего. Эта идея была глупой с самого начала, хотя при виде Ночки серые глаза почти наполнялись сознанием. Но что мог сделать кролик? Иногда Лань Ванцзи казалось, что Вэй Ин и сам пытается вернуться, но его собственные барьеры не позволяют воспалённой осмысленности пробиться в реальный мир, поэтому происходят хаотично и без чёткого алгоритма. Как в этот раз. Нефрит почувствовал, как дёрнулись в напряжении мышцы исхудавшего запястья под его пальцами, а потом свободная рука Вэй Ина легла на его щёку. Секунда и он мгновенно открыл глаза, сразу же глядя в бледное лицо, изученное до дрожи. Вэй Усянь немного повернулся корпусом в его сторону, склонил голову на бок, будто действительно понимал и смотрел в ответ долго-долго. Его рот шелохнулся, пытаясь вспомнить, как выглядят улыбки, потому что мимические мышцы тоже задеревенели без движения, как и пальцы; рука сместилась чуть выше по лицу Лань Ванцзи, пока не наткнулась на лобную ленту и тихий скрипучий звук разрезал надвое повисшую тишину: — Лань... Чжань... Хрипло, потому что долгое время существовал без голоса, с перерывами между словами, но узнал его. Лань Ванцзи был готов к чему угодно, но не к такому огромному шагу. Он порывисто обнял Вэй Усяня, совершенно отпуская себя, целуя драгоценную ношу в лоб, — в то место, где остался небольшой рубец, устраивая чужую голову в изгибе собственной шеи и совершенно не веря в происходящее. Однако, его имя не было концом предложения. Вэй Усянь отодвинулся ровно на столько, чтоб смотреть в прекрасные глаза с жидким янтарём вместо радужки, его губы сложились в едва заметную улыбку, дёрганно вернувшись обратно, а затем искривившись в болезненном вздохе. Его щёки в миг заблестели от излишней влаги, собравшейся в слезничке, безостановочно извергающейся из грозовых облаков. Вэй Ин прогонял его, тихо шепча те же слова, что нефрит говорил ему в библиотеке целую вечность назад. — Уходи... — Повторял он снова и снова, пока не истратил все силы и не повис в сильных руках, вновь опустев. Узнал, позвал и затих, испробовав слова, выученные и застывшие вязкостью на языке. Лань Ванцзи не знает, что Вэй Усянь не хочет снова возвращать себя туда, где для него не существует ничего, кроме боли, что он слепо поверил в свою никчёмность, перечеркнув малейшую возможность на иное развитие событий, поверил, что принесёт лишь беды. Он не хочет обратно, но и отнимать время у Лань Чжаня тоже не хочет. Почему он вообще закрылся в себе? Потому что свист кнута, дословно попал по самому уязвимому, по тому, из-за чего он и ковал себе маски на любой вкус — по нежеланию обременять других. Попал, разворошил рану снова, без права на заживление. Сколько ещё пройдёт времени, чтоб доказать ему обратное? Показать, что есть на планете люди, которые не хотят для него такого, не хотят видеть его омертвевшим с рассвета и до заката на протяжении сотен дней. Лань Ванцзи всё ещё держит Вэй Ина в обьятьях, когда погода на улице стремительно портится и внешнего ливня сплошные отточья гудками короткими сыплются вслед. Новый поцелуй подкрадывается к виску и руки, только крепче сжимаясь в горьком порыве не отпускать, выводят на тёмной одежде узоры - слова, словно в попытке создать заклинание и повернуть невыносимое время вспять, отгородить от бед. Влагу на улице можно черпать из ведра, пока переполненные озёра чуть выходят из берегов, но пол горит под ногами там, — где разбухшие доски стают деревком недосказанных слов. Пока другая его половина мысленно открывает дверь, обнажает меч, освещая осенний стан, потому что с мутным солнцем не видно ни зги, и стоит под холодными каплями, иглами бьющими по плечам. Запах рисового вина, смешанный с мокротой дорожных камней, золотые избытки листвы, осыпающиеся с продрогших деревьев, как водопад, да холодное небо внаём. "Уходи" — набатом пульсирует электрически вместо Ватт. — Вэй Ин. — Отвечает в темноволосую макушку, зарываясь в неё носом и глубоко вдыхая въевшийся в волосы навеки аромат лотоса, поднимает на руки, укладывает на кровать, закрывает окна, пока гроза без грома не пробралась внутрь. Стоит около постели, смотрит, сжимая ладони в кулаки и царапая кожу короткими ногтями. Ночка просится тоже, а потом быстро сворачивается под боком Вэй Усяня, делясь своим теплом. С наступлением ночи всё вдруг пахнет холодной землёй и отголосками чего-то сладкого, возможно — мёда, замечает мельком Ванцзи, полагаясь на обострившиеся чувства. Его собственный запах сандалового дерева уже практически не слышен, перебиваемый бурными благоуханиями ещё не отцвёвших лотосов и рыночных пряностей. А теперь ещё и мокрых опавших листьев. Второй нефрит садится за разобранный от всякого, стол и касается струн своего гуциня. Его дядя наверняка думает, что слишком много внимания и заботы достаётся одному человеку, но разве он не заслужил такого? Что нужно сделать, сколько прождать? День, неделю, шесть месяцев, жизнь? Чтоб перечеркнуть те три года и не бояться, что повторится опять. Да и разве Вэй Усянь один такой? Неужели нет больше людей, расстроенных и разобранных по частям, лишённых всякого смысла, но продолжающих выполнять действия, говорить, спать? Существовать? Одноногие тени рассыпались в полумраке по углам, играют друг с другом и трепещут будто бы на мостах. Смогут ли ангелы им помочь перейти дорогу в шести местах? Следующим утром всё снова по-старому. Колесо дрожащей повозки сделало оборот, и, запнувшись о выбоину размокшей дороги, застряло в земле. Вэй Усянь спокойно лежит на спине до шести утра, погруженный в солёные сны, ветер гоняет по небосводу выжатые облака, свистит, обтачиваясь об углы домов, покрытых испариной. Солнце ползёт через щели оконных затворов, яркими пятнами бликуя от собравшихся в лужи капель, целует светом припухлые губы грустно улыбаясь самому себе. Лань Ванцзи, так и не ложившемуся спать, кажется, что не с ними всё это. Не здесь. Что не для них почти безнадёжна осени одичалой гримаса, что не для них белёсая мгла оседает, как мутная взвесь. — Вэй Ин. Просыпайся. — Говорит он, смаргивая вспорхнувшее наваждение, чтобы начать по-новой. В середине шестнадцатого дня от начала забвения, от того дня, когда Вэй Усянь покинул Облачные Глубины, Лань Ванцзи, понимая, насколько жестоко поступает, в какой-то мере, просит Цзян Ваньиня, совсем уже отчаявшегося, принести щенка. Это их последний шанс, потому что утром пришло письмо от Лань Сичэня и старейшин, требующее его немедленного возвращения в Орден и Ванцзи больше не может оставаться в Юньмэне, но и Вэй Ина забрать он тоже не может. Щенок, насыщенного рыжего оттенка, игривый, не более двух месяцев отроду, сразу же начинает облизывать лицо нефрита, как только оказывается у него на руках и размашисто вилять коротким хвостом. Лань Ванцзи поворачивает голову в сторону постели, с которой на него, с видимым недовольством, глядит Ночка, стыдливо пряча взгляд, а потом осторожно двигается к углу, в котором застыл Вэй Усянь. Цзян Чэн с опаской смотрит на происходящее со стороны двери, не зная, куда девать руки, потому что его натянутые нервы то и дело заставляют тело содрогаться в неконтролируемом спазме. Он лично видел, как его названный брат реагирует даже на новорождённых кутят и ни за что не пошёл бы на такое, если бы не сложившиеся обстоятельства. На самом деле он сам очень боится, как увидеть реакцию, так и не увидеть её совсем. Потому что если Вэй Ин проигнорирует свой самый большой страх, — то это конец. Это будет значить, что более ничто не способно воротить его к жизни. Не способно заставить мимику заострившегося лица сменять эмоции каждые пару секунд, заставить истончившиеся руки поднять меч и вступить с ним в спарринг, наполнить жизнью два ртутных колодца. Лань Ванцзи отпускает щенка у ног Вэй Усяня и отходит на шаг, присаживаясь подле стола, чтобы быть с ним на одном уровне. Он слышит, как Цзян Ваньинь, колебаясь у входа, задерживает дыхание. Вэй Усянь не сразу обращает внимание на нового гостя в своём крохотном пространстве, устремив взор на осенний пейзаж, где воздух венозен и щурятся вербы желтками. А как замечает, сразу же берёт в руки, осторожно обхватывая зверька под бока, и подносит к лицу. Цзян Чэн, видя, что происходит, хочет со всей силы ударить дверной косяк, так, чтоб потом костяшки болели неделю и дерево треснуло, и вновь высказать всё Цзян Фэнмяню, а потом слетать в клан к Юй Цзыюань и высказать уже ей. Потому что взрослые люди, которые учили их отвечать за поступки и не действовать так, чтобы не приносить другим вред, безжалостно разорвали надвое его брата, что теперь у него левая половина лица от матери, правая - от отца и по линии, где они сходятся, разламываются сердца. Что в Вэй Усяне осталось от него самого? Что не угасло и не откололось под гнётом этих "мудрых" и "всезнающих" взрослых? И как они могут не чувствовать перед ним вины, если у Цзян Чэна до сих пор грудь болит от того удара, который ему не предназначался? Ваньинь не может не быть виноват. Яньли не может не быть виновата. Даже Лань Ванцзи, который только и делает, что помогает себе в ущерб, чувствует вину за бессилие. — Кролик? — Спрашивает Вэй Ин, щурясь от чрезмерной любвеобильности маленького гостя. Цзян Чэн бы в голос посмеялся с абсурдности ситуации, но любой звук встаёт ему поперёк горла, а в глазах появляется уже привычное, за эти несколько дней, покалывание. Предупреждение о подступающих слезах. — Нет. Собака. — Отвечает Лань Ванцзи с явным напряжением в теле и в голосе. Он не стал говорить слово "щенок", потому что такой Вэй Ин вряд ли сможет понять его так, как ему нужно. — Собака. — Вторит, поглаживая короткую шёрстку большими пальцами. — Мгм. И время кончается, потраченное впустую. Нет, говорит, на тебя не хватает сил. Походи по мели розовым языком, сам научись говорить, понимать тишину за песок и, может быть, тогда научишься принимать ядовитую явь за свой дом. Руки, уже облачённые в длинные белые рукава, опускаются на пол, даже не на колени, как и веки, скрывающие золотые диски от мира, ослепляющие зрачёк. Вот и всё. Больше им не вернуть Вэй Ина. Они все провалили экзамен, пропустили зачёт. — Вэй Ин... Прошу, я~ — Достаточно. — Отрезает Цзян Чэн. Он не хочет срываться на Втором нефрите, которому уже можно ставить памятники по всей Поднебесной, строить в честь него храмы и слагать песни о его доброте, но не может ничего поделать с собой. А что ему остаётся? Принять то, что каждый день он будет видеть перед собой живой труп, просто оболочку из костей и мяса, бездушную куклу вместо названного брата, не знающую других слов, кроме немых вздохов едва поднимающейся груди? Просто принять. Это так глупо, что теперь его действительно пробирает хохот. Ваньинь в три широких шага преодолевает расстояние от двери до угла, мимо Лань Ванцзи, схватившего его за руку выше запястья, но он вырывает её, наклоняясь, чтобы унести ни в чём не повинного щенка обратно в питомник в другом конце Пристани, а заодно и проветрить горячую голову. Малыш, недовольный тем, что его, из мягких и осторожных рук, почти грубо схватили жёсткие и не очень приятные, предпринял попытку грозно залаять. На рычание взрослой собаки это не было похоже, но Вэй Усянь вдруг дёрнулся, чётко глядя на щенка и руки, держащие его перед ним. — Со - ба - ка. — Повторил он вновь, по слогам, делая длинные паузы. — Вэй Ин? — Обеспокоенно обогнул застывшего Цзян Чэна Лань Ванцзи. — С... Сссссс..... Сссобака! — Вдруг выкрикнул Вэй Усянь, вжимаясь всем телом в стену. Он смотрел на крохотного детёныша так, будто тот был самым страшным чудовищем на свете, а охота на гулей и прочих тварей была проще детской забавы. А потом его взгляд зацепился за Цзыдянь, спокойно находящийся всё это время на пальце Ваньиня. Вэй Ин не поднимал голову, а потому и не мог знать, что перед ним не Юй Цзыюань, пришедшая запугивать его собаками, чтобы окончательно свести с ума неугодного ей мальчишку и не выбросить, наконец, из Ордена, а его названный брат. Он застыл, его глаза округлились, губы сжались в тонкую линию, мир сузился до двух чудовищных вещей. Всё горше вздох, всё медленнее выдох. Дитя, как лев, запуталось в обидах. Увязло в страхе, пока не жизнь, а чёрная полоска и кислород осел на лёгких тяжелее воска. — Прочь! — Вскричал Вэй Усянь во все связки, тут же закашлявшись, ведь такая перемена тембра была слишком. Он сгруппировался, схватился за голову, сжимая её, будто в тисках, потому как та вдруг отдалась такой болью, что захотелось вновь удариться несколько раз об стену. Лань Ванцзи быстро бросился к нему, предупреждая любое самоистязание, специально задев плечом Цзян Чэна. Тот мгновенно отмер и поспешил выйти за дверь, сразу же направляясь к питомникам, а после — на кухню к сестре. Сейчас они не должны вмешиваться. — Прочь! Я не хочу! Не надо! — Продолжал Вэй Усянь, пока речь не перестала быть разборчивой, а крики не превратились в громкие отчаянные всхлипы, в попытке наполнить грудь воздухом и заставить работать содрогающуюся диафрагму. — Не надо... — Продолжал он, даже когда совсем охрип. — Всё хорошо. Вэй Ин, я рядом, — обнимает его нефрит, прижимая к груди, как самое драгоценное и хрупкое сокровище. — Лань Чжань? — Шёпотом спрашивает Вэй Усянь тяжело и прерывисто дыша через рот. — Лань Чжань. — Повторяет, после чего обнимает в ответ, крепко сжимая в руках белую ткань. — Что ты здесь делаешь? — Спрашивает он, спустя время, чем повергает нефрита в шок. — Ты не помнишь? — Что я должен помнить? Ты что, всё это время летел за нами? Мы с Цзян Чэном приземлились недалеко от Главных Ворот, а потом... Лань Ванцзи оглаживает тёплой ладонью влажное лицо, сплошь покрытое алыми пятнами, и его пальцы трясутся так сильно, что их вот-вот сведёт, сломает, вывернет, изогнёт. Вэй Усянь ничего не помнит, ничего из тех двух с половиной недель, которые провёл будучи марионеткой. Его голова пуста, огоньки живого влажного серебра смотрят с искренним недоумением, наполненные слезами и осознанием по самый контур, выставленные за дверь прямиком в свободу. Для него просто не было этих дней — он моргнул, лишь на долю секунды опустив веки и теперь оказался тут, в объятиях Второго нефрита, пока их всех опускали в мутную воду, хоронили в иле и только рыбы над головами плыли. — Ничего. — Лжёт Лань Ванцзи, пользуясь появившейся возможностью отгородить Вэй Усяня хотя бы от этих воспоминаний. Он нарушил уже слишком много правил, чтобы волноваться об одном. И куда только подевалось его благочестие? — Всё хорошо. — Хорошо? — Вэй Ин горько смеётся на такое смелое заявление, давится и снова хрипит. — Было ли что-то хоть когда-нибудь хорошо? Какие здесь нужны слова? Лань Ванцзи остаётся на эту ночь, обещая себе, что завтра утром точно вернётся в Облачные Глубины. Он понесёт любое наказание, принимая его с идеально выпрямленной спиной, потому что ничего не было зря. Он совершенно уверен, что как и в прошлый раз, удары не будут причинять неудобств даже если оставят шрамы после себя. Может, познание боли сделает его ещё ближе на шаг к пониманию Вэй Усяня. Лань Цижэнь наверняка скажет, что разочаровался в нём, как и старейшины, вероятно, один только брат останется на его стороне, потому что так было и будет всегда. Если ранее подобная мысль вызвала бы у него тревогу и сомнение в собственном выборе, то теперь она просто существует, проходя мимо всех нервных окончаний, не задевая ни одного из них. Настолько ему безразлично презрение в чужих глазах. Вэй Усянь. Насколько сильное влияние он оказывает на них не зная этого. Вечером, как только диск солнца закатился за острый горизонт, Лань Ванцзи, держа Вэй Ина под локоть, смотрит, как слуги меняют простыни и думает, что вряд-ли сможет спокойно спать, не зная, как обстоят дела в Юньмэне. Ещё он думает, уже укладывая свою драгоценность на свежую расправленную постель, что никто из них больше не похож на самого себя. На того, кем был почти четыре месяца назад. — Я буду здесь, — опережает вопрос Лань Ванцзи и садится медитировать около постели, терпеливо ожидая, пока сбивчивое дыхание не станет глубоким и ровным. А когда это происходит, — отправляется на поиски наследника семьи Цзян. Цзян Чэн вместе с сестрой находится довольно скоро, сидящий в главной зале и сиреневые всполохи молний от кольца то и дело вспыхивают вокруг его неподвижной фигуры — настолько он напряжён. Цзян Яньли сидит рядом с ним и её внешний вид довольно ярко описывает шкалу переживаний, взять хотя-бы волосы, не собранные в её любимую сложную причёску, а просто висящие одной толстой косой и перекинутые через плечо. Ваньинь замечает Второго нефрита, белым мороком возникшего в дверном проёме, и сразу вскакивает с насиженного места так резко, что перед глазами пляшут чёрные точки. — Он- — Мгм. Сейчас спит. Цзян Чэн уже очень давно не испытывал такого сильного облегчения от "мгм" Лань Ванцзи. Он вообще уже давно не испытывал облегчения. Его названный брат пришёл в себя спустя две с половиной недели, которые он провёл будучи пустой оболочкой и теперь у них всех есть смысл что-то исправлять. Есть возможность. Есть. Он хочет уже бежать в комнату шисюна, как Второй нефрит вдруг опускает голову: — Вэй Ин ничего не помнит. — Ваньинь мгновенно становится серьёзным. Яньли глухо ахает в рукав. Не трудно догадаться о чём именно не помнит их названный брат. — Господин Лань, — начинает дева Цзян. — Вы сказали ему? Лань Ванцзи отрицательно качает головой и напрягается ещё больше. Он уверен, что его решение умолчать правду было верным, но согласятся ли с ним остальные? Ранняя осень в венах шуршит и время сжимает, пока тьма опускается до конца на каменный пол, где они стоят. Слуги выуживают из тумана бумажные фонари, поджигают их и развешивают по стенам так, что точёные тени падают на лицо. Яньли поджимает губы, внутренне поддерживая Второго нефрита, но всё сейчас зависит от её младшего брата. — Хорошо. — Говорит Цзян Чэн, ведь прекрасно знает, что стало причиной такого решения и поддерживает его. Вэй Усяню не нужен лишний повод для стресса, так что они обмениваются понимающими взглядами, заключая негласный договор о молчании и расходятся, чтобы обдумать дальнейшее. Лань Ванцзи бесшумно отворяет дверь и проходит в комнату, как что-то сильно хватает и тянет его за рукав. В темноте очертания Вэй Усяня теряют свою прежнюю чёткость, но всё же отлично показывают дрожь, расходящуюся по всему телу. "Ты сказал, что побудешь со мной", — звучит тихо, но с явным упрёком и болезненно колет в мягкую сердечную мышцу возле аорты. Глаза привыкают к тьме, чтоб с серебром играть в гляделки, пока тревожная сентябрьская ночь передвигает стрелки, отсчитывая время до утра, когда придётся встать на меч и лететь со свистом прочь. Глотку сводит от самого пищевода, царапает три самых важных слова, отброшенных как можно дальше, потому что не время и не место. Каждое слово хочет, чтобы его сказали, не важно, будь оно жестоким или хорошим. Волнует душу - зябкую наморозь под мостами, пока разбредаются волны по карте, сметая границы. Особенно если ты нем от рождения и с трудом можешь сложить пару строк, потому что грудина заходится землятрясением от волнения, вскрывая тебя каждый раз, как ржавый замок. Особенно если ты сам состоишь из этого набора букв, слогов и точки уже решив про себя, что это всё нужное тебе в этом мире. Вэй Усянь смотрит ему прямо в лицо, покрытое вуалью сгустившейся тьмы, а потом хватает за грудки и тянет на себя со всей оставшейся силой в ослабленном теле, чтобы поцеловать. Лань Ванцзи застывает, превращаясь в императорский мрамор, когда в полной мере начинает понимать ситуацию. В этом жесте нет ничего пошлого и заоблачного, — это просто невинное целомудренное прикосновение губ к губам, хотя бы потому, что Вэй Ин ничего не знает о правильности поцелуев, особенно между мужчинами, но Лань Чжань широко распахивает глаза. Он чувствует, как начинают гореть уши, как сердце набатом бьётся, выскакивая из груди, поражённый настолько, что забывает ответить. Его руки только - только сгибаются в локтях, чтобы прижать Вэй Усяня к себе, вдавить в себя, стать с ним одним целым и вдруг всё прекращается — его отталкивают также неожиданно, как и поцеловали, что он едва не впечатывается спиной в дверь. — Вэй Ин... — Уходи. — Шелестит Вэй Усянь с начинающимся ливнем из глаз. — Уходи! Проваливай! — Кричит он уже вовсю, потому что никогда не думал, что окажется таким дураком. Он думал, что выбросить нефрита из головы не составит труда, пока симпатия не стала настолько прочной, что переросла в нечто глубокое и сильное; думал, что эти чувства взаимны, но как видно — всё это было лишь плодом больного воображения, так нуждающегося в чьей-то заботе. Он поверил в иллюзию, а потому и поддался порыву, нарушив границы и разрушив то, что можно было назвать хорошей дружбой. Он снова всё испортил, кожей впитал в себя то, как Лань Чжань дрожал от отвращения. Лань Ванцзи поджимает губы, с осевшим на них привкусом самого желанного поцелуя и пробует подойти на шаг, но от него отшатываются. Снова и снова. Если он продолжит, то Вэй Ин вернётся к тому состоянию заводной куклы, поэтому как бы ни было ему больно — он должен уйти. И уходит. Ступает в ночную стынь, обнажает меч и сразу же направляется в Орден, чтобы вымолить ещё немного времени, потому что Вэй Усянь нужен ему больше воздуха, особенно теперь. Ветра летят, кружат, пока мысли все только об одном — что же с ними произошло? Вэй Усянь задыхается, когда остаётся один. А к утру выходит с улыбкой и бодро разговаривает за завтраком. Не обращая внимание на изморозь разбитого сердца.