Увечья на зеркале

— Ты хорошо себя чувствуешь, А-Сянь? — Спрашивает Цзян Яньли так часто, что можно сбиться со счёта, присаживаясь на небольшой участок скамейки, который не припорошило снегом. — Выглядишь так, будто тяжёлые думы заставляют печалиться твоё сердце. Вэй Усянь тяжело вздыхает, смотрит на кружащие в медленном вальсе снежинки, осыпающиеся на земь, прислушивается к себе, действительно ощущая терпкий привкус собственных мыслей и вздыхает ещё, — более глубоко — выпуская изо рта облачко пара. — Всё хорошо. Шицзе не о чем беспокоиться. — Врёт и горло тут же вспарывает острый клинок, вставший поперёк, режет так, как белизна вокруг режет глаза. В Гусу его отучили от лжи. Показали, какой она может быть невкусной и как портит не только чужое к тебе отношение, но и отношение к самому себе; как становится неотъемлемой частью тела, намертво сростается с рёбрами, что уже и перестаёшь её замечать продолжая открывать лживый рот, что уже и сам начинаешь верить. Но как сказать правду сейчас? Как сказать, что чувства, отнюдь не дружеского характера, испытываемые им к Второму нефриту Ордена Гусу Лань вышли наружу и испортили их отношения, едва называемые дружескими? Как сказать, что он сожалеет о содеянном не меньше, чем о шрамах на руках и ногах? Как сказать, что его сердце разбито теперь на сотни осколков и каждый вечер во мраке комнаты он достаёт по одному из груди вновь разрезая кожу, пуская кровь? Он снова наказывает себя, потому что всегда был причиной всех бед, а мысли, почти убедившие его в обратном, больше не могут пробить заново возведённую стену в расшатанном подсознании. Как ему сказать правду? Вэй Усянь решает, что он не такой смелый человек. Он эгоист, но какая кому разница? Это его проблемы, больная голова и тело, и он имеет право делать с этим что хочет, даже если такие действия могут привести к смерти. Он принял, что никогда не излечится, что каждодневное щекочущее чувство в местах недавних разрезов нужно ему не меньше воды и пищи, что только с ним он может поверить в собственное существование, ощутить, какой огромной его жизнь является ошибкой, каким же он стал жалким. Ему шестнадцать, возраст, в котором лучше к зеркалу не подходить, избегать пророчеств, ни приручить, ни присвоить, ни обморочить. Он так молод, скажут чужие люди, не зная, насколько сильно он на самом деле уже устал. Все вокруг, узнавая о "проблеме", глядя на руки, вдруг начинают проявлять заботу, опеку, переосмысливать себя когда стало поздно что-то менять. Всегда было поздно. Ещё тогда, когда улица утащила его в свои жестокие когтистые лапы, сломала и воспитала по-своему. Уже тогда было поздно. — Всё хорошо, Цзян Чэн. — Отвечает позже. Каждый день всё одно и тоже. Улыбается, плачет, вторит себе, что это он настоящий. Названный брат чуть хмурится в ответ, но ничего не говорит. Он всегда хмурится, но в этот раз в его образе можно узреть отголосок укора, быстро спрятанный за обеспокоенностью. Вечером Вэй Ин смотрит на туманную белизну сквозь бумагу окна. Пытается убрать такое же белое имя из головы, вычеркнуть из всех списков, как, вероятно, вычеркнули его за недопустимое поведение. Он сам сделал шаг к пропасти, так что поздно жаловаться, если две трети тела уже летит вниз. Для Вэй Усяня больше нет разделения на части земного дня, но он справится. Обязательно справится утром. — Больно. — Шепчет в тиши своей комнаты и всхлип, на порядок громче, разрывает её вклочья. Но заговорённое остриё меча продолжает уверенными линиями залезать под кожу так глубоко, чтоб исполосовать мыщцы и навсегда оставить на них неизлечимый отпечаток. Чтоб вбить в подсознание свою неправильность, потому что нельзя одному мужчине любить другого. Вбить, врезать, вшить. Именно так, как учила его мадам Юй. Любить... Как он понял, что это любовь? Возможно только с Лань Ванцзи он мог быть настоящим, не прятать руки, не ожидать боли, ведь Второй нефрит такой безупречный, такой хороший, что в него нельзя не влюбиться. Ночью мир, разрушенный до конца за семь жалких секунд запретного поцелуя, обрывается где-то в двух ледяных шагах от крыльца и взгляда, когда уставшее от истязаний тело падает навзничь в морозный песок. Вэй Усянь смотрит в полглаза на звездное зимнее небо, облегчённо вздыхая и индевеет речь, голодает слух, муравьиной лапкой по каждому нерву свербит прохлада. Снежинки, изредка срывающиеся с редких дымных облаков, падают на лицо, тают, ещё больше холодя кожу. Вэй Ин пропадает, думая, всегда ли ему было так холодно и сможет ли дожить до утра. — А-Сянь! — Кричит Цзян Яньли и Вэй Усянь, открывая глаза не с первой попытки, пытается сфокусировать взгляд на ней. Вокруг всё ещё снег, но колени у щицзе тёплые, а лицо мертвенно -бледного цвета. Он поднимается на ноги, стараясь не показывать, каких усилий оно ему стоит и уже собирается произнести излюбленную заезженную фразу, как звонкая пощёчина прилетает ему в чувствительную от мороза щеку. — А? — Хватается он сразу же за ушибленное место и по инерции делает шаг назад. — Прекрати это. Ничего не в порядке. — Задыхается дева Цзян, потому что тоже никогда не была из стали, её нервы натянуты и звонко звенят, как тетива от лука, осталось только пустить стрелу. Вэй Усянь опускает взгляд и снег под ним пропитан кровью насквозь, как и рукава одежд около запястий. Что он должен сказать? Безразличие к собственной судьбе сделало дыру в груди всеобъемлюще огромной и жизнь ради спасения других, ради исполнения долга не сможет заполнить её как не пытайся. За его поступками и раньше не было чувств, но теперь пустота за рубежом серебристой радужки плоская, властная, такая, какой не увидишь ни у кого другого. В нём — в одном маленьком человеке — собралось столько всего неправильного и отчаянного, что взглянуть страшно на внешность, а после нутра вовек будет глазам не сомкнуться. Всё для него лишено смысла. Он окончательно разочаровался в ником ином, как в себе, хоть и не было в этом вины ни на цунь. — Что с тобой происходит, А-Сянь? — Больно. — Шепчет, будто снова у себя в комнате и который вечер подряд. — Вот здесь. — Указывает на грудь и голову одновременно, потому что послевкусие пощёчины и свежие раны совсем не болят. Не так сильно как разбитое сердце. — Пойдём. — И уводит его за собой в дом, обходя коридоры и слуг, пока не захлопывается дверь. Это её покои. — Покажи ещё раз, где у Сянь-Сяня болит? Она хочет казаться твёрдой, соблюдать прищур, но каждый жест выдаёт Яньли насквозь. Зажигает лампу, пока Вэй Ин глядит не моргая, чтоб не дать слезам ещё больше намочить лицо. Она оборачивается, с ожидающим взглядом, показывая, что готова слушать, чтобы он ни сказал, что тайные буквы, все до единой зачтутся сполна. Вэй Усянь с силой сдавливает одежду на груди, будто не только сердце, но и ядро корчится, тяжелеет от боли. Это ли ему было так нужно? Простой разговор? Никто не слышал о его проблемах кроме Лань Ванцзи, так может сделать шаг навстречу кому-то ещё? Не позволить мыслям обглодать кости, которые со временем только и делают, что ставят на нём жирный крестик и белый нолик. — Я снова всё испортил, щицзе, — начинает, давая волю. Рука, расслабляясь, плетью повисает вдоль тела, слёзы льют четырьмя ручейками царапая щёки, глупая обречённость выступает вперёд, отодвигая очередную фальшивую эмоцию в пыльный шкаф. — Я... И говорит. Говорит так много, что связки болят и натягиваются, как струны. Перестаёт плакать, оседает на пол, весь в пепле разрущенного мира и пустых баррикад, говорит, пока ночь ещё не сдаёт права, пока не пускает рассвет золотить пруды, покрытые коркой тонкого льда. Он говорит, как осквернил самого чудесного человека, как выплеснул на него всё одним жестом, как водопад, утопил в этот бурном потоке и не смог остановиться, перекрыть шлюзы, убрать остатки воды. Говорит, как больно по нему ударил беззвучный отказ, как вырезал он себе на запястьях его уже сто лунных фаз, как выметал кровь, прибирал дыры, как пытается, привыкает к другим, как без увечий повсюду кажется он нагим. И говорит, говорит, говорит, пока сам не погаснет. — А-Сянь, послушай. — Подаёт голос Цзян Яньли, когда исповедь брата подходит к концу. — Мне кажется, что между тобой и Молодым господином Ланем произошло недоразумение. Я видела, как он заботится о тебе, как смотрит и могу сказать только, что ради простого пациента или даже товарища столько правил не нарушают. — Что ты имеешь ввиду? — Что Второй молодой господин Лань влюблён в тебя. Мои суждения могут быть неверны, но... Почему бы вам самим не поговорить об этом? Он ведь хотел тебе что-то сказать, верно? Ты просто не стал слушать. Те две недели, что ты... — Она замолкает. Быстро переводит взгляд светлых глаз на чужое лицо, покрывающееся пятнами недоумения. Вэй Усянь замер. — Какие две недели? Я - что? — А-Сянь... — Что-то случилось? Что? Скажи мне! — Повышает голос, что на заставленных окнах косится рама. — Ты... — Глубоко вздыхает Яньли. Они больше не могут скрывать правду. — Когда вы с А-Чэном вернулись, матушка разгневалась, ты убежал и... Кричал... Мы не могли тебя успокоить, а потом... Ты перестал реагировать на всё вокруг, как если бы был воскресшим трупом. Мы попросили Второго молодого господина Ланя приехать. И матушка на самом деле не уехала к себе в орден по поручению... Отец изгнал её из Пристани Лотоса. Вэй Ин шумно выдохнул через нос, расслабил плечи и с силой вдохнул обратно. "Вот как", — прошептал он, стремительно встал, готовый вновь запереться в своей комнате и являться лишь на обеды и прочее, как ноги его вдруг подкосились и он повалился на дощатый пол тут же теряя сознание. Он бредит. Молчит, говорит, сердце в мелкую точку жмётся, потолок в царапину куда-то едет, то смеётся, то ему становится грустно. Звук летающих птиц за пределами окон бьёт прямо по перепонкам, как громкий и отчаянный голос где-то рядом, он молит остановиться, словно сквозь толщу воды, но в ответ ему гудит только: "Надо". Когда сознание вернулось к нему, то реакции на внешний мир покинули мимику целиком. Он принял полученную информацию слишком спокойно, чем заставил Цзян Чэна в прямом смысле "искрить" от напряжения, однако хандра эта быстро прошла, оставив Вэй Усяня разбираться со своими проблемами почти на трезвую голову. Вэй Усянь разболелся, расклеился, как и положено пациенту с подобным эмоциональным состоянием, однако за время его пребывания в палате лекаря, где он был обязан находиться под едва ли не круглосуточным присмотром, у него было время подумать. Было время поговорить с названным братом и сестрой, собраться с силами, рассказать правду. Не вывалить на них сразу всё, а шаг за шагом произносить слово, ставить ещё одно после, пока им не станут известны детали, что не только снаружи, но и там - под кожей. Было время написать письмо в Гусу, адресованное Лань Ванцзи, но так и не получить ответа, а значит было время и смириться с судьбой, гордо принять последствия, которые он навлёк на себя подобным поведением. Но сколько бы он не твердил себе, что нет ничего в нём способного на любовь, — чувство это лишь прочнее оседало на каждой клетке. У него было время стать взрослым. Поэтому после выписки он сразу же отправился поговорить с Цзян Фэнмянем. — Глава Ордена, — Почтительно поклонился он в дверях, ожидая разрешения войти. — Проходи, Вэй Ин, присаживайся. — Благодарю. Я хотел сказать, что мне жаль, ведь это из-за меня мадам Юй изгнали из Пристани Лотоса. И... Я... Могу уйти из клана, если вы позволите ей вернуться, потому как я, будучи сиротой, лучше других знаю, как Цзян Ваньинь и дева Цзян могут нуждаться в матери. — Ох, остановись. Послушай, Вэй Ин. Ты повлиял на моё решение, но не был причиной. И ты слишком много берёшь на себя. Это я должен приносить извинения, потому что именно из-за моей близорукости всё стало так, как стало. Надеюсь, А-Чэн будет лучшим главой клана, чем я. Прости меня, если сможешь когда-нибудь. Следующим шагом Вэй Усяня стало то, что он отправился с названным братом на пруд, как только наморозь растворилась под тёплыми солнечными лучами. Зимы одичалой гримаса проспорила оттепели в скорой весне. Ваньинь разделся до нижних штанов и остался на берегу, ожидая, пока к нему присоединится главная причина постоянной мигрени. Вэй Усянь же колебался, но всё-таки последовал его примеру и скинул одежду, являя себя внимательным глазам. Цзян Чэн ничего не сказал, даже не пялился на него, и так зная, что скрывает облачение от других, а потянул его за собой в пруд, стараясь не думать о том, как много боли оказалось для одного человека. Вэй Ин отвлёкся от прежней неловкости, однако то и дело поглядывал на шрам, пересекающий всю грудь будущего Главы Пристани Лотоса, точно такой же, как те, что у него на спине. Адепты и слуги, видевшие их купающимися ещё долгое время охали и вздрагивали от столь нелицеприятной картины и поминали лихим словом бывшую хозяйку, потому что та сделала из бедного мальчика такое, что нельзя спокойно принять и забыть. Те адепты, которые шептались за спиной Вэй Усяня стыдливо отводили глаза, не ожидавшие увидеть такого. На загорающей коже каждая метка выделялась особенно ярко, мозоля взор, так и крича в лицо им о том, какие они подлецы и злословники. Вэй Усянь на их извинения молчал. Молчал там, где этого требовала ситуация. Так, как его научили в Гусу. В довершение новой борьбы с самим собой, когда на носу было состязание лучников, Вэй Усянь решил объясниться с Лань Ванцзи, извиниться перед ним и пообещать никогда более не подходить к нему, кроме срочных поручений и дел, выводя их отношения за деловую черту. Он мало верил в слова Яньли о взаимности чувств, хоть прежде и не слышал лжи из её уст, потому что на руках у него были голые факты, опровержение которых стоило бы его психике слишком много. А такую цену, едва восстановившись, он был не готов заплатить. Он только склеил себя воедино, криво, косо, правая половинка светом, левая — тьмой, собрал осколки над головой и хочет поберечь этот тихий и хрупкий стан хоть немного. Пока телом двигали рефлексы, а сам он глубоко копался в своём сознании, ноги привели его совершенно точно не на место собрания. На небольшой площадке была только одна мишень, поражённая стрелой опытного лучника, которая просвистела в "яблочко" как раз тогда, когда появилась в его поле зрения. Вэй Ин сошёл с узкой тропинки и направился в сторону одинокого стрельбища. — Эй, ты не знаешь~ Оборвал он свой вопрос, потому что острый наконечник выпущеной стрелы летел с громким свистом прямо ему в грудь и если бы раньше он подставил её под удар, то теперь ловко схватил потенциальное орудие убийства за деревко, не желая становиться на место мишени. Страха за свою жизнь по-прежнему не было, но было чувство, заставившее его не дать себе умереть. Возможно, это были зачатки самосохранения, атрофировавшиеся прежде. Паренёк, которого звали Вэнь Нин и который потом ещё несколько минут кланялся в извинениях перед ним, оказался до жути пугливым и стеснительным, хотя правильную дорогу до сборища таки указал. Вэй Ин осматривался как мог, особенно тщательно вглядываясь в непривычно облачённых адептов Ордена Гусу Лань, сливающихся со всеми своими красными одеяниями. Вот только сколько бы он не смотрел... Лань Ванцзи здесь не было.