Увечья на зеркале

— Ты должен сконцентрироваться на войне и перестать жить мечтами. — Слышит Лань Ванцзи голос дяди, почти доходя до поворота, но останавливаясь по неведомой ему самому причине. — Вэй Усянь мёртв и с этим ничего не поделать. — Раздаётся после короткой паузы. Второй нефрит дёргается, будто его ошпарило кипятком, а руки, расслабленно висящие вдоль тела, сжимаются в кулаки, царапая короткими ногтями и острыми мозолями внутреннюю сторону ладони. Он весь холодеет — морозная колкая корка ползёт, потрескивая, по самым уязвимым местам, залезает под рёбра, а глаза, прежде светящиеся изнутри тёплым лучистым золотом, тухнут, темнеют, превращаясь в оранжевую яшму или агат. Он никогда не говорил этих слов вслух. Можно сказать, что это было ещё одно предложение, которое его немой рот не мог вымолвить ни под какой пыткой, потому что выпустить подобное во внешний мир означало признать. Означало смириться и перестать верить. Но прошло уже три месяца с исчезновения Вэй Усяня и даже от самой крепкой нити надежды остался тонюсенький волосок, готовый порваться. Война жестокая вещь: она никого не щадит, никому не верит, ничем не пренебрегает. Она ломает на части: топит в людских предсмертных криках чувствительный музыкальный слух, что кажется будто ты уже давно оглох и это лишь эхо, бесконечно преследующее тебя; стирает на пальцах кожу, пока играешь боевые песни до онемения и раны эти не успевают толком затянуться, как вновь оказываются разорванными. Она отнимает у тебя всё, безжалостно объявляя своими владениями, но есть вещи и люди, цена которых куда выше ею предложенной и отдать это всё задарма — оторвать от себя кусок, вырвать беснующееся сердце из груди и бросить на съедение самой голодной собаке. И как бы ни было больно, но на поле боя его мысли совершенно о других людях. Грош цена такой любви. — И если ты будешь концентрироваться на обратном, то отправишься за ним вместе с остатками клана. — Продолжает Лань Цижэнь, наверняка поглаживая бородку и всем своим видом показывая уверенность в собственной позиции. — Спасибо за наставления, Старейшина Лань. — Ванцзи узнаёт голос Цзян Чэна и судя по тембру и интонации, тот, ясно как день, раздражён. — Но я в состоянии решать, как поступить. Не сочтите за грубость, — впредь попрошу вас больше не произносить таких выводов вслух. На этом, наш разговор окончен. — Да ты! — Взбесился Цижень. — Ты лучше других знаешь, каков он на самом деле и что творится в его голове. И тебе не должно быть трудно понять насколько мал шанс~ — Дядя. — Не выдерживает Лань Ванцзи, выходя из своего укрытия, сразу же вступая в конфронтацию. Вины за то, что он некоторое время подслушивал нефрит не чувствует. К тому же это Сичэнь послал его передать информацию от разведчиков. Лань Цижень хмурится так сильно, что его брови сходятся на переносице и бурчит что-то о дурном влиянии Вэй Усяня. Оба юноши пропускают данное высказывание мимо ушей, кланяются друг другу и Ваньинь уходит на тренировочный полигон, чтобы как можно лучше натренировать новобранцев. Ванцзи не раз видел, как тот старается ради победы в войне, хоть за подобным усердием и скрывается горечь потери брата. На самом деле он видит это не только в Главе Ордена Цзян, а, например, ещё и в его сестре. Дева Цзян целыми сутками находится в импровизированном палаточном госпитале, отказываясь от сна и пропуская обеды, — стараясь спасти как можно больше раненых. Невыносимо смотреть, как она изводит себя, но если вмешаться, что он скажет? Что всё хорошо и Вэй Ин найдётся? Это не те слова, которые способны вернуть ей жизнерадостность и облегчить работу. После битв Второй нефрит часто заходит к ней, сопровождая адептов, покалечившихся на поле брани. Она всегда встречает его с улыбкой, абсолютно не вписывающейся в её измождённый вид, но нефрит думает, что даже так бы не смог. Они все отрекали ношение масок и буквально заставляли Вэй Усяня это сделать, потому что только искренность и естественность могла быть нужной, а теперь каждый и сам носит фальшь на коже. Потому что никто не знает, как на войне сохранить себя в целости если не прятать чувства. Ванцзи, справившись с поручением старшего брата, отправляется спать. Близ укрепления, в котором сейчас находятся остатки Гусу Лань и Юньмэн Цзян, нет ни одного Вэньского патруля, а ближайший заклинательский взвод находится за много километров и даже при большом желании не сможет добраться до них раньше шести утра. К тому же пока об местоположении никому не известно, а значит можно ненадолго расслабиться. Отодвигая брезент большой палатки Лань Ванцзи мысленно прокручивает слова дяди. И фраза, не произнесённая вслух, снова бьёт юношу обухом по голове. Его ноги подкашиваются, словно вес тела для них стал непомерно высок, и руки, не успевая ни за что ухватиться, ударяются об пол, когда он валится на колени. Никогда ему не хотелось так громко плакать. Сильно, рвано, задыхаясь, сжимая искалеченными пальцами грудную клетку, срываясь на крик, опрокидывая мебель, но всё, что он может себе позволить — беззвучные всхлипы и першение в горле. "Вэй Усянь мёртв и с этим ничего не поделать", — Проносится одной слитной колонной и Лань Ванцзи не может поверить. Он, видевший смерть и её последствия своими глазами, убиваюший каждый день вот уже несколько месяцев кряду, не может поверить, что человек способен исчезнуть бесследно, не оставив после себя даже ленты для волос. Вэй Усянь не мог умереть, просто не мог. Ах, если бы его надежды были реальны он бы не сидел на полу заливаясь слезами отчаянья. Лань Сичэнь знает, что его младший брат никогда не плачет, даже в детстве он был спокойным и строгим, но взгляни он на него сейчас — точно бы лишился дара речи. Первый раз хрустальные капли выпали из его глаз, когда он прождал на холодном мокром снегу весь день, а дверь домика, окружённого горечавками так и не распахнулась. Ему было шесть лет и понятие смерти ещё было слишком размыто, но слезы сами собой катились на белую форму Сичэня, пока тот прижимал его к себе и сам трясся в тихих рыданиях. Второй нефрит не знает сколько прошло времени, прежде чем их нашёл Лань Цижень, но он к тому моменту не чувствовал ни рук, ни ног, ни лица. Хоть внешне это и никак не проявлялось, но он очень любил свою маму. Она была красивой, доброй и постоянно дразнилась, стараясь вызвать как можно более бурную реакцию. Она была как Вэй Ин, возможно, поэтому тому неугомонному юноше и удалось так легко захватить его сердце. Потерять ещё одного человека, к которому так сильны его чувства оказалось невыносимо больно. Второй раз он плакал, когда Вэй Усянь отказывался говорить в первые дни лечения. Лань Чжань не знает, что именно потянуло его за язык, но воспоминания о детстве, вылившиеся так внезапно, не смогли не оставить на его щеках отпечаток. И все последующие разы были связаны с Вэй Усянем. Но тогда он точно был жив, а сейчас эта неопределённость сжирает его целиком. Сколько бы он не искал, сколько бы струны не резали подушечки пальцев — ничего. Нет ответа. А слепое ожидание в разы хуже самых плохих новостей. Успокоившись, он вновь садится за стол, на котором лежит гуцинь. Стоит ли снова играть мелодию "Расспроса", если искомая им душа не отозвалась ни на одну из миллиона попыток? Такое может быть только если человек ещё жив и если человек всю сознательную жизнь подвергался мучениям, зарабатывая себе вечные раны, наполненные свежей кровью, и его душа после смерти не выдержала, разбившись на осколки, исчезнув из круга перерождения. Такую душу нельзя призвать, нельзя найти и собрать, а затем дать ей новое вместилище тоже нельзя, потому что её больше не существует. Остаются только маленькие сгустки светлой энергии, которые попервах можно посчитать разумными, однако понаблюдав окажется, что они двигаются с помощью остаточного рефлекса, не более. И Лань Ванцзи больше всего на свете не хочет, чтобы это был второй вариант. Он опускает мутный взгляд на гуцинь, рядом с которым даже сквозь пелену так ярко выделяется найденный им талисман. Их с Цзян Ваньинем отряды почти ежедневно к заходу солнца нападают на опорные пункты Вэньских псов, старясь отбить у них как можно больше своих земель обратно, постепенно продвигаясь к Безночному Городу, однако в половине случаев им не приходилось вступать в бой. И дело было не в том, что трусливые шавки сдавались или оказывались не подготовлены, просто ко времени их прибытия те оказывались разгромлены, причём с особой жестокостью. Причинами смерти были пытки, издевательства, насилие, повешение и прочие бесчеловечные, варварские способы, но среди этого, безусловного, кошмара внимание привлекало несколько особенно подозрительных вещей. Первое — почти половина находившихся в тех местах людей умерла от банального страха. Их сердца не выдерживали звериного ужаса, вскипающего в голове и в крови, и лопались, как мыльный пузырь. А подобная причина смерти для проклятого Ордена Цишань Вэнь была странной, ведь их злодеяния и издевательства превосходили кого угодно в безбожности и неистовости. То, что заставило их так бояться должно быть невероятно жутким. Второе исходило из первого. Судя по уродливым посмертным гримасам их враги, буквально, молили о смерти. Причём это не было желанием скорейшего избавления, а, скорее, принудительной благодатью. Ну, как видно, они её получили. И третье. В каждой точке были сотни талисманов, — совершенно не таких, какими их привык видеть мир заклинателей. Обычно их писали киноварью на специальной бумаге, а эти были написаны кровью и большинство — на чём придётся. К удивлению, они работают, хоть и условия их создания и не были соблюдены. Но неправильный внешний вид не самая загадочная проблема. Все эти талисманы были для одной цели — чтобы привлекать нечисть. Они созывали всех мертвецов в округе, поднимали некоторых прямиком из могил, а те, видимо, разозлённые до невозможности и бросались убивать Вэней. И начертания говорили, что сделал их один человек, но если бы такой могущественный тёмный заклинатель существовал, о нём бы уже знала вся Поднебесная. Цзян Ваньинь сказал, что не имеет значения насколько жесток этот человек, если он на их стороне, и Лань Ванцзи не нашёлся с ответом. Всё же его сердце говорило ему, что никто не заслуживает такой участи, однако спорить не было смысла — его не стали бы слушать. У Цзян Чэна глаза постоянно красные, как и у девы Цзян, что выдаёт его чувства с головой, а он, понимая это, только больше злится и вступать в перепалку с ним, как биться об стену чело́м*. На самом деле у Ванцзи тоже были бы воспалёнными веки и натёрлись бы щёки, если бы не его белоснежная кожа, не воспринимающая почти никаких покраснений. Иногда ему тоже хочется выглядеть, как обычные люди, ведь его застывший внешний вид позволяет им делать неверные выводы. — Ты даже не пробовал искать его! Тебе плевать! У тебя на уме лишь одно благочестие! — Кричал на него несколько дней назад Цзян Ваньинь. — Помогал ему только из-за долга, да?! Или из-за наставлений своего дяди? Ты хоть что-то чувствуешь?! Человек ли ты вообще?? И даже тут нефрит просто слушал, отлично понимая, что внутренний ураган и растущая в груди боль от неосторожных слов никак не отразится внешне. Он сжимал кулаки, царапая кожу до крови — он столько раз делал это за три месяца, что на ладонях не осталось живого места — и слушал, принимая гнев с обыкновенным спокойствием. Конечно он искал, как одержимый искал. Зацепился за след и шёл за ним до конца, но всё, что ему осталось — это молчание натянутых струн, серебряный колокольчик да клочок окровавленной травы. Дядя говорил, что зависимость это слабость, приводя в пример своего брата и, по совместительству, его отца. Становясь зависимым человек перестаёт воспринимать окружающий мир во всей красе и широкоугольности. Он будто сам запирает своё сознание в ограждение клетки с колючими прутьями, стёсаными тысячей рук до него, в которой есть только то, от чего он впал в зависимость и дышит... Дышит этим рязряженым воздухом. Дверь клетки всегда можно открыть, потому что замок — внутри, а ключ — у тебя в руке, но хватит ли сил провернуть его в застывшей замочной скважине? Это никогда не может быть быстрым действием, к этому приходят годами, избавляясь от пагубной подвластности. И его отец не избавился до самой смерти, заперев не только себя, но и его мать. Конечно же, это было во имя её спасения, но клетка есть клетка, особенно когда сквозь прутья видна хрупкая тень свободы. И повзрослев Лань Ванцзи понимает, что ведёт себя точно также. Дело не в том, что он не может избавиться от привязанности. Он не желает этого. Лань Ванцзи достаёт из рукава шкатулку, в которой лежит подаренная ему Вэй Усянем заколка. Он не носит её сейчас, потому что это неподходящее украшение для мест кровопролитий, но одного взгляда хватает, чтобы сердце вновь сжалось и ком встал в горле. Как он может избавиться, если от фальшивых улыбок этого человека внутренности делали кульбит, если от искренних чувств едва не подкашивались ноги, а от звонкого настоящего смеха хотелось самому смеяться в голос, если от шрамов по всему телу вскипало желание защитить от всего мира, а от тысячи слов и вопросов в минуту путались мысли и хотелось сбежать? Вэй Усянь сломал его мир, слепил заново, такой красочный, яркий, что непременно хотелось закрыть глаза. Он притворялся, улыбался миру, радовался мелочам, был таким громким, обманчиво - жизнерадостным, непоседливым, звонким, искалеченным и сломленным, но не сдавшимся. Он нарушал правила, вмиг расшатал самое крепкое душевное равновесие, горел, маняще выбрасывая искры, призывая прыгнуть за ним в костёр, выжигая всю сдержанность, являя неприкрытым чувствам просветы для выхода. Он всё то, чем не является Лань Ванцзи. Он то солнце, которое, вероятно, бесследно сгорело в глуши и больше никогда не покорит небосвод. Он тот, кто собственически присвоил себе чужие чувства, а затем исчез вместе с ними, обрекая на вечный закат. Лань Ванцзи извлекает первую ноту "Расспроса", но тут же отрывает пальцы от струн, так ожидаемо разрушивших тишину. Сегодня он не будет играть "Расспрос", потому что не поверит словам дяди, брошенным по неосторожности. Лань Ванцзи оборачивается, чтоб бросить короткий взгляд в чуть раздвинутый полог палатки, сквозь который по полу сочится свет. Колокол, будь они в Облачных Глубинах, пробил бы девять ещё два часа назад, а люди в фиолетовых одеждах всё снуют туда сюда наверняка и не думая об отходе ко сну. Его временная ночлежка находится, можно сказать, на балконе, так что даже сквозь мелкую щель видно, как на тренировочном поле, служившим раньше центральной площадью небольшого городка, в котором они обосновались, вспыхивают яркие сиреневые полосы молний Цзыдяня. Лань Ванцзи завешивает палатку плотнее. Чтоб уже утром пожалеть о таком простом действии, ведь, торопливо собираясь из-за сигнала тревоги, он едва не споткнулся. Вэньские псы оказались гораздо ближе, подобравшись к ним почти вплотную. Лань Сичэнь, прибыв лично с разведчиком, чтобы передать данные тут же отправился к другой точке, как и Лань Цижень, так что из главных в опорном пункте осталисть только Лань Ванцзи и Цзян Ваньинь. Второй нефрит с адептами Гусу Лань должен был оборонять все подходы и главную стену с вратами, чтобы в случае нападения поднять купол и дать время на организацию строя внутри и на передислокацию раненных. Цзян Ваньинь же был ответственным за внутренний двор. — А-Чэн! — Слышал нефрит душераздирающий вопль девы Цзян, пока летел занимать свой пост. Её практически силой уводили несколько женщин и один рослый мужчина. — Всё будет в порядке! Уходите! — Крикнул ей в ответ младший брат, тут же теряясь в толпе соклановцев. Она не хотела уходить, потому что чувство, что она может потерять второго брата и остаться совсем одна больно кололо в висках. Она никогда не была сильной заклинательницей и Золотое Ядро смогла сформировать на несколько лет позже других детей, из-за чего мечи так и остались для неё слишком тяжёлыми, но даже зная, что будет бесполезна в этом бою и, скорее, будет только мешать, она не могла вот так просто отправить на бойню последнего родного человека. Как и каждый из тех, кто был слаб или ранен, поэтому вынужден отступить, чтобы дать место боеспособным. Цзян Чэн знал это, как и то, что может погибнуть в битве, причём в каждой, будь то зачистка Надзирательных пунктов или лобовое столкновение, однако не мог позволить людям, отнявшим у него всё, кроме сестры и дальше творить бесчинства. Удача, прежде сопутствующая им и оберегающая от значительных потерь, в этот раз отвернулась и улетела, хромая на одно крыло. Битва длилась уже почти пятнадцатый час, но вражеские адепты всё прибывали, собираясь в цунами, способное смыть их жалкую кучку за один всплеск. Большинство их соратников уже было бездыханными телами, развалившимися навзничь на сырой липкой земле, а те, что ещё были живы, уже на ногах едва стояли, — обессиленные и неуклюжие. Всё вокруг было распахано, взорвано, сломано, перемолото в пыль, горящие доски жилых построек пронзительно кричали, обрушиваясь то тут, то там. Земля под ногами уже давно перестала быть узнаваемой, вся в глубоких бороздах от заклинаний и взрывных талисманов, залитая чужими внутренностями настолько, что самый сильный ливень не отмоет и через месяц. Тела прятали её уродливость под собой, сваленные почти одним сплошным настилом — куда не ступи, везде кости под ногами хрустят, ломаясь, и ещё тёплое мясо пачкает сапоги и подолы одежд. Вечер наступил раньше положенного на пару часов, потому что небо заволокло непроницаемым дымно - пылевым облаком и смог* этот с каждым тяжёлым вздохом заставлял задыхаться. Появлялось почти непреодолимое желание схватиться за горло, выбросить меч, прикрыть нос, лишь бы мутная мгла не оседала на лёгких. Звон и лязг оружия, а также душераздирающие вопли доносились со всех сторон, сбивая концентрацию, противники возникали словно из этого самого пепла, окрасившего воздух в чёрно-коричневый цвет и без устали атаковали. От звука разрывающейся плоти и от едкой металлической вони, смешавшейся с отчётливым запахом пыли, тошнило, но отвлекаться на желания тела было нельзя, потому что одно неосторожное движение и ты окажешься на земле, смешавшийся с безликостью уже находящихся там трупов. Лань Ванцзи не чувствовал искалеченных пальцев, а струны его гуциня от обилия крови на них стали скользкими и непослушными, чужой непослушный меч у него выбили ещё в самом начале битвы, но энергии, чтоб играть боевые песни почти не осталось. Его ядро и тело были почти на пределе, истратив едва ли не все ресурсы. — Сдавайтесь! — Дополнил какофонию звуков мерзкий голос Вэнь Чжао. — Боритесь, но всё равно все отправитесь за Вэй Усянем! — Вэй Ин... — Прошептал нефрит немеющими губами. — Где он?! — Я давным-давно сбросил его с Луаньцзан! — И засмеялся так едко, что захотелось голыми руками порвать его паршивый рот. Почти все заклинатели знали, что Луаньцзан и её окрестности, это древнее поле битвы, где земля насквозь состоит из мертвецов. Куда не копни — наткнёшься на труп. А тёмной энергии там столько, что ни одна душа никогда не воротится оттуда, обречённая вечно страдать до тех пор, пока не станет озлобленным призраком. Множество кланов пытались очистить это место, но тёмная энергия там словно имела разум, сопротивляясь так, что Орден Цишань Вэнь просто оградил её барьером, не позволяя никому выйти и зайти. Лань Ванцзи вкладывает все силы в последний аккорд, направляя удар на Вэнь Чжао. Но мелодия не достигает цели, заблокированная Вэнь Чжулю. Струны на гуцине рвутся, распадаясь в разные стороны, как серебристый фонтан, а дека трескается, окончательно приводя инструмент в негодность. Где-то неподалёку маячил Цзян Ваньинь. Его клановые одеяния уже были сплошь красного цвета, а свет Цзыдяня был блеклым и тонким, что наглядно демонстрировало о достижении им предела. Он оступился и к его горлу тут же был приставлен меч. Одно движение и Цзян Яньли оказалась бы права в своих предположениях, оставаясь последней выжившей из именитого клана, но огонь, бурно охватывающий всё, до куда хватало глаз и дальше, вдруг окрасился зелёным потусторонним светом. Тысячи воронов взмыли в небо, окончательно закрывая закатное солнце. — Что за чертовщина? — спросил трусливый пёс. В образовавшейся тишине, пропитанной воплями птиц, раздалась пронзительная мелодия флейты. Мужчина, играющий её, стоял на крыше, относительно целого, здания и тьма, окружающая его, ластилась к его музыке, подобно большой сытой кошке. Послышался рёв. Мертвецы, убитые совместными усилиями отрядов Лань Ванцзи и Цзян Ваньиня, стали медленно подниматься один за другим и набрасываться на людей Вэнь Чжао, с которыми плечом к плечу сражались ещё несколько минут назад. Их рык заполонил всё вокруг, новые умершие присоединялись к загробной армии тёмного заклинателя только увеличивая её. — Он... — Мгм. Не нападает на нас. — Сказал Ванцзи. Ваньинь засмеялся на эти слова и Второй нефрит обернулся на него. — Его методы~ — Плевать. Не имеет значения, пока он на нашей стороне. — Нефрит сжал кулаки и пальцы тут же отозвались болью. Слова Ваньиня неправильные, но сделать с этим ничего нельзя, как и всегда. — Вэнь Чжао, — растянул слова незнакомец, повелевающий мертвецами. — Вот мы и свиделись. — Кто ты такой, чёрт возьми?! — Господин, держитесь на расстоянии. — Заслонил собой Вэнь Чжао Вэнь Чжулю. — Неужели ты думаешь, что сможешь спасти от меня жизнь этой паршивой шавки? — Что-то в голосе и интонациях их неожиданного союзника заставило Цзян Чэна вздрогнуть. — Рискну попробовать. — Ответил незнакомцу Вэнь Чжулю, но тот отмахнулся от него, как от надоедливой мошки, отдавая во власть мертвецов, с отвратительным чавкающим звуком вцепившихся в его правую руку. Тёмный заклинатель сделал мелкий шаг в его сторону и ещё один, и ещё. — Демон! Демон! Спасите! — Завопил Вэнь Чжао. — Да кто ты такой?! Тьма вокруг загадочного мужчины развеялась одним взмахом его руки. Ярко-алыми янтарями в чугунных дольках горел огонь, и силы зла ласково обняли тело их хозяина, с отстранённой улыбкой смотрящего на развернувшийся хаос, символизирующий его победу. Кровавая луна показалась на, очистившемся крыльями птиц, небосводе, уже полностью отдавшемуся во власть ночи. Лань Ванцзи округлил глаза, чувствуя подступающий к горлу ком, а Цзян Чэн рядом с ним потерял дар речи. — Вэй... Ин...