Увечья на зеркале

Лань Ванцзи смотрит, намертво впечатывая взгляд в смутные очертания чёрной фигуры, стоящей перед ним. Время испускает последний вздох, тяжело вздымая грудную клетку, присоединяясь к павшим заклинателям различных кланов. Что-то глухо бьёт его изнутри, раз, два, снова — разрушает конструкцию, саму суть перемалывает, потому что щекочущее чувство несоизмеримой радости смешивается с всепоглощающим отчаянием и, взаимно уничтожаясь, образовывает дыру. А из дыры вытекает смоль, чёрная и вязкая, как отпустивший ночное небо дым, теперь тонкими струйками исходящий от догорающих досок. Вэй Усянь стоит посреди площади, сплошь заваленной последствиями недавней бойни, безучастный, холодный, ничем не отличающийся от мертвецов, которыми повелевает, будто он и есть эта образовавшаяся в теле дыра. Его лицо стало старше, словно для него прошло несколько лет, а не три месяца; руки, сжимающие чёрную флейту с алой кисточкой, едва заметно дрожат, что есть силы обнимая истончившимися пальцами инструмент, как единственное оружие; угольная одежда с широкими рукавами и накинутым сверху ханьфу то ли с узором огненных всполохов, то ли в крови, являет внимательному тяжёлому взгляду перчатки, уходящие к самому локтю, с отрезанными кончиками, чтоб не мешать игре. Ночь полностью поглотила остатки проведённого в сражении дня, хотя от, удержавшегося от затухания, пламени всё ещё светло, будто вот-вот их встретит рассветное зарево. Лань Ванцзи смотрит, как разноцветные тёплые тени играют на чужом лице, пока оно искажается в оскале, почти безумном, подсвечивает впалые щёки и сведённые брови, делая действительно похожим на мстительного духа. Тишину, в этот раз гробовую, разрывает скулёж Вэнь Чжао, а потом звук его ломающейся, в окоченевших руках неизвестного мертвеца, шее. Цзян Чэн отмирает первым, делая глубокий вдох и шумный выдох. Его трясёт. Он рад, что его названный брат жив, он счастлив, что он вернулся, он испуган случившимися с ним метаморфозами, он разозлён, что трусливый пёс умер так просто, он в замешательстве. Он не знает, что ему сейчас делать. Была бы на его месте сестра, она бы точно придумала что-то, способное разрядить накалившуюся ситуацию, но её здесь нет, а его тело, наполненное противоречиями и уставшее, отказывается выполнять какие-либо движения. Лань Ванцзи отмирает после того, как из неестественно изогнувшейся глотки их врага выходит последний булькающий звук. Он делает неловкий шаг навстречу, будто боится, что даже такое неоднозначное зрелище всего лишь наваждение, которое можно смахнуть нечаянным движением длинного рукава. Его содранные о струны пальцы невыносимо болят, наверняка после подобных манипуляций ставшие одним большим кровавым месивом, но он всё равно сжимает их, упираясь во внутреннюю сторону ладони. И делает ещё один несмелый шаг. Его некогда белоснежные одежды повсеместно заляпаны кровью — своей и чужой — бурыми пятнами расцветающей. Аккурат посередине лобной ленты красуется огромная алая капля, запёкшаяся, едва достигнув бровей. — Вэй Ин, — всё же выговаривает нефрит, размыкая непослушные губы, пересохшие и потрескавшиеся. Алые глаза смотрят на него в ответ. Вэй Усянь, стоящий на пепелище, изменившийся, другой, уставший, кажется как никогда сломленным, улыбаясь ему такой уродливой фальшивой улыбкой, что тяжело сразу сказать от чего Лань Ванцзи затошнило больше — от неё или от трупного яда, витающего в воздухе. — Лань Ванцзи. — Говорит он, едва не впервые обращаясь к нему по вежливому имени. — Давно не виделись. Заклинатель пропускает такое обращение, потому что в голове набатом бьётся только одна мысль. "Живой" — думает Лань Ванцзи, делая ещё несколько шагов, подходя к Вэй Усяню на расстояние вытянутой руки. — Ты... — Снова. Снова слова отказываются складываться в строчки, обретать силу. Внутри всё звучит так просто, а на деле каждая буква встаёт иглой поперёк горла и сшивает связки. Ванцзи сжимает челюсть от собственной беспомощности и сверкает своими невозможными золотыми глазами. — Что? Ступил на Тёмный путь? Отказался от меча? Обрёк своё тело на разрушение, а душу на нестерпимые муки? Что — я? — Выплёвывает Вэй Усянь, гневно смотря на него своими горящими радужками. Тёмный заклинатель знает, что в Ордене Гусу Лань особенно ненавидят отступников вроде него, поэтому предсказать реакцию Лань Ванцзи на его преображение не так сложно. Сложно принять её и не слишком зацикливаться. Тем более, что за то время, что он провёл, пытаясь выбраться с Проклятой горы, случались вещи похуже чужого неодобрения. Он выставляет флейту перед собой в оборонительном жесте и заклинателя в белом поглощает паника. Всё не так, не так, как думает Вэй Усянь. Лань Ванцзи страшно, его трясёт, потому что новые камни недопонимания возводят между ними вторую прочную стену, через которую уже будет не достучаться и он не хочет этого больше всего на свете. Перегруженный мозг отключается на долю секунды, но и этого оказывается достаточно, чтобы тело нефрита само двинулось вперёд так резко, как позволяет его состояние. Чтобы руки, изуродованные многочасовым боем и окровавленные по самый локоть, сомкнулись на чужой спине, плотно вжимая в себя тёмного заклинателя. — Ты вернулся. — Говорит Ванцзи убеждаясь, что Вэй Усянь действительно жив и вполне осязаем. Ему так радостно, что едва сдерживаемые слёзы облегчения раздражают глаза. Вэй Усянь каменеет под его руками, а потом обмякает, как тряпичная кукла. Флейта выпадает из его руки, всё ещё протянутой вперёд, и прокатывается по земле с тихим стуком. Лань Ванцзи крепче сжимает объятия, будто хочет передать через них всё, что чувствует и алый свет в стальных глазах меркнет, оставляя после себя спокойную холодную гладь. Вэй Усянь видит, как Цзян Чэн открывает рот настолько, что его челюсть уже готова встретиться с мертвецом, лежащим у того под ногами. И только теперь он осознаёт, что происходит. Лань Ванцзи обнимает его. У всех на глазах. — Лань Чжань! Прекрати! — Вскрикивает он, отталкивая от себя нефрита, в глубине души желая, чтобы этот момент никогда не закончился, и его щеки краснеют, а места, где прикасались нежные руки горят, как после укусов крапивы. На чужом лице в ответ проступает боль. Такая видимая, что Вэй Усяню вмиг становится дурно. — Вэй Ин... Вернись со мной в Гусу. — Даже не просит — умоляет. Избитый, раненый, заляпанный кровью, готовый отречься от гордости, теряющий прежнюю безупречность, но такой красивый. Его голос дрожит, надрывается, впуская в себя неуклюжие ноты и это первый раз на памяти тёмного заклинателя, когда нефрит выглядит таким разбитым. Цзян Чэн, опомнившись, загораживает собой Вэй Усяня едва тот открывает рот: — Прошу прощения, Второй молодой господин Лань, но Вэй Усянь адепт ордена Юньмэн Цзян и вы не вправе говорить ему о подобном. Тем более, что всем известно, как самый праведный клан относится к Тёмному пути и я не хочу отдавать своего названного брата на верную смерть. Вэй Усянь, нагнувшийся за флейтой, которую он нечаянно обронил во время неожиданных объятий, замирает, так и не коснувшись корпуса даже кончиком пальца. Его глаза расширяются и на дне серебристого озера проскакивает несколько красных искр. Видно, как слова Цзян Чэна впитываются в его образ, поглощая каждый сантиметр чёрных одеяний. Расслабленная рука вмиг напрягается и с силой хватает музыкальный инструмент, агрессивно засовывая за пояс. — Я зову его не для суда! — Отчаянно пытается донести Лань Ванцзи. — А для чего же ещё? В любом случае я не позволю вам выстегать его дисциплинарным кнутом или отправить в заточение до тех пор, пока он не очистится. Лань Ванцзи в надежде перевёл взор, однако, Вэй Усянь не верил ему. Он всецело был на стороне названного брата, видимо решив, что то объятие было лишь для отвлечения. Вэй Усянь думал, что зная о его однозначных чувствах к нефриту, тот решил одурачить его, надавить на больное место, чтобы он потерял бдительность и добровольно пошёл с ним. Гнев, только-только отступивший в глубокие расщелины разума, вдруг вспенился с новой силой и его радужки вновь налились насыщенным рубиновым цветом. Пойти на такое лишь ради наказания — насколько далеко Гусу Лань готов зайти, чтобы помешать ему? Насколько глубока их вера в написанные на Стене Послушания правила, что они готовы пойти на всё, только бы заставить его покаяться? — Идём Цзян Чэн. Нам здесь больше нечего делать. — Ваньинь кивает и они вместе идут прочь из сгоревшего дотла укрепления. Лань Ванцзи ещё долго стоял одиноким пятном среди пепелища и смотрел им вслед. Смотрел на разрушенный, разряженный мир, кислый и мрачный, на поле брани, искупавшееся в телах. Тяжёлый воздух после пожара оседал на лёгких, а из прокушенной губы по подбородку и шее медленно ползла вязкая капля. Холодный ночной ветер хлестал его по лицу, как пощёчины, точно издеваясь за то, что в который раз не смог сказать нужных слов, и пробирал до костей. Он поднёс руки на уровень глаз, дрожащие и уродливые, а потом вперился взглядом в небеса, чья ночная синь была сплошь затянута бурым дымом. Он ведь не выбирал, в кого ему влюбляться. Не хотел, чтоб сердце заходилось в безумном танце лишь от упоминания имени, а от каждого случайного взгляда в его сторону подкашивались ноги. Он должен был быть примером для подражания, холодным, как тысячелетний ледник, и праведным, как монах, но что с ним стало теперь? Его спина горит, потому что шрамы от дисциплинарного кнута, за многоразовое нарушение правил расчертили её вдоль и поперёк, а на груди все ещё немеет ожог от тавра. Стоило ли его самопожертвование всего того категоричного отрицания и боли, что он получил взамен? В этот день, когда Вэй Усянь нашёлся, вырос из глубин ада, Лань Ванцзи впервые думает о том, что не хочет любить его. Позже, когда он вернётся в место их нового укрепления еле передвигая ноги и его встретит Сичэнь, с братской обеспокоенностью на всё лицо, Лань Ванцзи не скажет ему ни слова. Его мимика застынет настолько, что ни один камень не пойдёт с ним в сравнение, запечатлев выражение глубокой нейтральности. Лань Хуань, заметив перемену в настроениях младшего брата и невозможность прочесть его, спросит об этом, но так и не получит ответ. — Молодой господин Вэй вернулся, Ванцзи. Разве ты не рад? — Будет сканировать его Лань Сичэнь. — Мгм. — Ванцзи, ты всегда можешь рассказать мне всё, о чём беспокоишься, ты же знаешь. Я найду время для своего младшего брата. — Мгм. Спасибо, брат. Лань Ванцзи направится в сторону лекарей, чтобы залечить руки, а когда будет идти в свою палатку, непременно столкнётся с Вэй Усянем. Но тот, намеренно ли, не обратит на него внимания и Лань Ванцзи случайно увидит, как откололась у того возле шеи новая маска, надетая на скорую руку. Как выглянет из расщелины юноша с чистыми серыми глазами, в которых слёзы стоят, как конвой, и по коже скребутся ядовитые насекомые. В этот день Лань Ванцзи впервые увидит, что обретённая Вэй Усянем жестокость — очередная ложь. Больше Лань Ванцзи не станет изводить тёмного заклинателя уговорами, — он просто постоянно будет поблизости, чтоб защитить от грядущих бед. Он будет смотреть и помогать, даже если об этом не просят. Даже если он не желал этих чувств. Вэй Усянь, что странно, позволял прикрывать себя и этого было достаточно. В следующий раз Второй нефрит замечает брешь, когда они стоят спина к спине, а на поле брани вокруг них столпотворение Вэньских псов отбивает атаку мёртвой армии Вэй Усяня. Всё шло по плану, пока один мертвец не выбился из общей орды и мелодия флейты не пропустила одну фальшивую ноту. Лань Ванцзи даже не сразу заметил угрозу, а когда заметил — тот самый восставший против хозяина покойник уже со всей скоростью одеревеневших конечностей мчал в их сторону. Нефрит смог только толкнуть тёмного заклинателя в спину, прежде чем пасть мертвеца раззинулась и вцепилась тому в самое горло. Вместо этого тварь укусила его за руку чуть ниже локтя, смыкая челюсти, как медвежий капкан, прокусывая перчатку. Вэй Усянь зашипел, хватая непослушную марионетку за голову свободной рукой и сдавливая её, чтобы лопнуть, как лопается на солнце перезрелый арбуз. Затрещали кости и он освободился, но его левая ослабла, засочилась кровью и повисла плетью вдоль тела, выпуская флейту, потому что пальцы сами собой разомкнулись. Он выругался, а потом ещё раз, когда Цзян Чэн, пославший его сперва куда подальше, а потом в лекарский домик к сестре, приставил к нему Лань Ванцзи, чтобы тот его точно до целителей довёл. — Кто кого доведёт. — Бросил Вэй Усянь. Половину необходимой дороги они прошли в тишине, нарушаемой лишь тяжелым дыханием тёмного заклинателя, когда Лань Ванцзи, обещавший себе до этого просто молча с ним следовать, заговорил, проклиная своё волнение: — Твоя рука. Ты потерял контроль. Если бы Вэй Усянь мог схватится за голову — он бы схватился, возможно, даже повторил бы недавний "арбуз". Ему ни к чему были подобные упоминания и наставления, потому что он основал Тёмный путь и он знал, какая требуется цена. Сломанная конечность ничего не значила. — Ты не туда идёшь. Нам в другую сторону. — Остановился Ванцзи. — Коли тебе угодно, то иди сам пей микстуры и обрабатывай царапины. У меня было сломано и больше костей. Само заживёт. Лань Ванцзи даже возразить не успел, когда тот скрылся в своей палатке, стоящей намного дальше остальных и почти незаметной среди деревьев. Нефрит решил подождать, пока он заснёт и оставить ему лекарство, ведь иначе они снова могли вступить в перепалку, коих уже было столько, сколько нет звёзд на небе. Местом, служившим им госпиталем, было большое здание, принадлежавшее ранее богатым крестьянам или купцам. В нём было несколько просторных комнат, вмещающих в себя множество людей, и оно недостаточно пострадало или обветшало, чтобы волноваться о том, что на тебя в любую секунду свалится потолок. Цзян Яньли, как всегда, приветливо встретила его, оставляя раненых на остальных лекарей. Они отошли к большому шкафу и нескольким средним столикам в конце помещения, где хранились различные медикаменты, бинты и прочее. — Как ваши пальцы, Второй молодой господин Лань? — Спросила она, бережно разматывая старые съехавшие бинты насыщенного красного цвета. — Спасибо за беспокойство, Дева Цзян. — Лань Ванцзи посмотрел на бессчётное количество мелких ранок, не успевающих заживать и вздохнул. — У вас есть какая-нибудь мазь, помогающая заживлять открытые переломы? Ещё болеутоляющее и бинты. — Что-то случилось с вашим братом? — Мгм. — Это же для... Для А-Сяня, верно? Я слышала, как шептались пациенты о том, как поднятый им лютый мертвец прокусил ему руку. Лань Ванцзи молчал, нисколько не смущаясь от того, что его уличили во лжи. — Я... — Вздыхает она. — Вы же тоже заметили, как странно он себя ведёт? Я пробовала говорить с А-Чэном, но он отмахнулся от меня. — Яньли смотрит в золотые глаза собеседника, чутко улавливая в них смесь понимания. — А-Сянь... Он стал жесток, постоянно старается всем отомстить, но правда в том, что Пристань Лотоса никогда не была его домом — она была тюрьмой, и~ — Вэй Ин есть Вэй Ин. — Отвечает ей нефрит. Дева Цзян печально улыбнулась на такой ответ и достала с полки склянку обезболивающего. Цзян Яньли не глупая девушка, она отлично поняла, что именно Лань Ванцзи имел ввиду. От Вэй Усяня стойко пахнет кровью и пеплом, совсем немножечко — смертью. Он расчетливый, собранный, жестокий, беспощадный и, в тоже время, такой безразличный, но могут ли быть эти картинки таковыми на самом деле? Вэй Усянь не говорит ни слова, когда подносит к губам флейту, чтобы поднять мертвецов, среди которых есть гражданские, женщины, дети, все, кто пал от реалий военного времени. Вэй Усянь не отвечает на вопросы и не оправдывается, когда кто-то особо смелый позволяет себе отпустить в его сторону нравоучение. Вэй Усянь не боится, когда лицом к лицу стоит перед разъярёнными псами или когда его марионетки выходят из-под контроля. Он не просит прощения у семей, чьих родных он поднял из могил своей тёмной музыкой, не кривится, слушая от них проклятия, пока возвращает свою армию обратно на кладбища. Вэй Усянь постоянно носит перчатки, скрывая шрамы и уходит от каждого прикосновения. Но Лань Ванцзи теперь, когда его собственная буря прошла, отчётливо видит, что скрывается под тёмным полотном. Там — кроваво-красная боль, пережёвывающая душу и сплёвывающая кости; там то, что тоже, только без кожи — вывернутое наизнанку, захлёбывающееся слезами, тонущее в отчаянии и безмерно уставшее. У Вэй Усяня мешки под глазами, постоянный озноб, особенно ближе к вечеру, и неуверенный шаг. Его чистые глаза теперь окутаны мутной плёнкой и лучистая улыбка, светящаяся так ярко, что не нужно было на небосводе никакого солнца, ломающая всё живое и выращивающая заново, — потухла, став отголоском из далекого прошлого. Вэй Усянь — это очередная маска, чтобы сокрыть от других последние пару осколков, которых не хватит надолго. — Чэньцин. — Говорит Яньли после долгой паузы, закончив обрабатывать стёртые руки Лань Ванцзи и собрав ему все необходимые медикаменты. — Так он назвал свою флейту. — Продолжает в ответ на непонимающий взгляд и её голос дрожит. — Он говорил, что не может дать ей имя, потому что ни одно не подходит. Вероятно, вы знаете, как зовут его меч. Отец навсегда, таким образом, вбил ему в голову, что нельзя бездумно относиться к некоторым вещам. А-Сянь хотел оставить её безымянной... Между ними воцаряется тишина. Цзян Яньли говорит снова только когда нефрит поднимается, чтобы уйти. — Может, сейчас не время и не место, но... Мой младший брат любит вас, Молодой господин Лань. Что бы он не говорил, но его доверие и привязанность к нам не так велики, поэтому имею наглость вновь просить вас, — позаботьтесь о нём. Он привык всё делать самостоятельно, но, боюсь, одиночество однажды погубит его. — Я... Хорошо. — Благодарю вас от всего сердца. Второй молодой господин Лань, прежде, чем вы уйдёте, можно задать вам вопрос? — Она дожидается утвердительного кивка. — Есть ли у вас хоть какие-то чувства к нему? Лань Ванцзи спотыкается за несколько шагов до порога. Он думает о том, что слишком многого не сказал, потому что не место было и не время, хотя у него была возможность и не одна. Он не сказал ни слова, потому что малодушно откладывал момент на более благоприятное время, а потом Вэй Усянь исчез и стало ясно, что такового времени может больше не быть. У него больше нет времени, так он думал, когда скулы сводило вместе с горлом и хотелось содрать кожу, чтобы достать бесполезное сердце. Он уходит в рассветную стынь, а Яньли отправляется на кухню, чтобы приготовить завтрак. Их новое укрытие похоже на муравейник, где у каждого есть обязанности, обязательные к исполнению. Лань Ванцзи надеется, что брат не встретится ему по дороге, потому что, во-первых, он должен был уже отдохнуть после битвы и организовывать новые взводы для следующего сражения, во-вторых, волосы никак не скроют его порозовевшие уши, а пульсирующее в висках, будто эхо, самое правильное из сказанных им за последнее время, слово, кажется, написано у него на лбу большими красными буквами. Он сказал "Да". У него есть чувства.