Увечья на зеркале

Изувеченные жестоким пламенем опорные балки рушились, рассыпаясь в мелкую древесную крошку и звук этот был похож на раскаты грома. Цишань горел — солнце изжило себя, потеряло правителя, отправленного в загробный мир коварным ударом в спину и лучистое знамя уже было плотно втоптано в залитую кровью землю. Сражение, длившееся несколько длинных недель, завершилось победой для объединённых, против тирана, кланов. Хотя "победа" в данном контексте была лишь словом, обозначающим завершение схватки, ведь потери с обеих сторон можно считать равноценными. Вечер этого дня был и облегчением, и болью, небосвод заволокло тяжёлыми облаками, готовыми в любой момент обрушиться ливнем, который не прекратится ни через сутки, ни через двое, а потому Безночный город смело можно назвать Бездневным. Людские крики доносились с нескольких сторон сразу и было неясно, кто кричал громче — гонимые прочь разгромленные вражеские войска или те, кто продолжал их преследовать. Под их ногами остывали тела соратников, безжизненные и обугленные, как те самые опорные балки. Воздух был пропитан запахом пепла, горелого мяса и от столь сильного концентрата глазам приходилось слезиться. Вэй Усянь сидел на крыше главного здания, которое, к удивлению, меньше всего пострадало от чудовищных лап пожара и смотрел на безумие, продолжающее твориться до сих пор. Где-то внизу, возможно, прямо под его ногами, лежал труп Вэнь Жоханя — непобедимого правителя, на собственном примере доказавшего, что даже солнце можно низвергнуть с небес. Тёмный заклинатель вертел в пальцах воронёную флейту, ибо только на это у него оставались силы. Ни одной мелодии больше не желал он на ней играть, потому что каждая из них, даже самая нежная и сотканная из невинности, призовёт мертвецов, которых он едва уложил пару часов назад. Дело было не в том, что он не мог извлекать музыку просто так, а в том, что он выдохся. Он не был в состоянии видеть различия между повелеванием мертвецами и душевной игрой для прекрасного. Рядом с ним бесшумно приземлилась тень, чьи белые одеяния сливались по цвету с его собственными — чёрными. Этот цвет всегда был более подходящ для чего угодно: будь то простая работа в поле или самое пекло, разожженное в пылу яростной битвы. На чёрном не видно пятен грязи. На чёрном тяжело разглядеть кровавые разводы. На белом же, каждая клякса, как кольцо тысячелетнего дерева — сосчитав их все, можно узнать сколько жизней сегодня было оборвано. — Мы победили. Верно, Лань Чжань? — Хрипло, из-за непрерывной игры, спрашивает Вэй Усянь, когда заклинатель опускается рядом с ним. — Мгм. Вэй Ин позволяет лёгкой улыбке тронуть губы, когда мозолистые и исцарапанные пальцы нежно оглаживают его запястье. Он больше не носит перчатки и рукава его ханьфу всё так же широки, что позволяет зевакам смотреть, какими узорами изрисовано тело. Вэй Ин не стыдится этого, ему глубоко плевать на бесчестную людскую молву, которая сможет сложить небылицы, способные запятнать имя и самого честного человека. Люди всегда были падки на сплетни и слухи, имея привычку строить из себя несколько личностей сразу, дабы нельзя было уличить их во лжи по коварному взгляду прищуреных глаз. Вэй Усянь и сам такой, вот только его маски создавались не для того, чтобы причинять кому-либо вред. Он хотел оградить от себя как можно больше близких. Защитить от себя настоящего, постоянно имеющего проблемы со всем и, в первую очередь, с самим собой. На Лань Ванцзи это не работает. Щёки Вэй Усяня совсем немного отдают жаром, наливаясь светлым розовым цветом, чего не должно быть видно в окружающих сумерках. Ванцзи чуть сжимает его ладонь и переплетает пальцы — единственный, кто смог бы заметить, потому что хотел видеть. Утром после насыщенной ночи, когда Лань Ванцзи, оказавшийся на деле пылким и страстным мужчиной, бесстыдно лишил его невинности и горячо признавался в чувствах, Вэй Усянь думал, что всё произошедшее было обычным наваждением, потому что он не считал себя достойным любви этого невероятного человека. Однако, когда в палатке стало совсем светло и Вэй Ин открыл глаза, тот лежал, прижимая его к груди, как самое дорогое сокровище. — Ты проспал, Лань-гэгэ, — прошептал ему на ухо Вэй Усянь, услышав, как размеренное и умиротворённое дыхание становится более частым. Золотые и самые прекрасные из всех, что тёмному заклинателю доводилось видеть, глаза приоткрылись и в них не было ни следа сонливости, будто нефрит не спал всё это время, наслаждаясь тёплым телом в своих руках. — Так мне не привиделась вчерашняя ночь? — С опаской спросил Вэй Усянь, ведь зерно сомнения, с произростающим из него разочарованием и его производными, оставило в нём крохотный корешок. — Ты действительно... Лань Ванцзи огладил его щеку так, как никогда не гладил своих кроликов и бережно, словно Вэй Ин мог рассыпаться в любой момент, поцеловал. — Люблю Вэй Ина. — Стало ему ответом. Вэй Усянь зарделся так сильно, что пятна смущения расползлись по его лицу, шее и даже груди, как розовые* бутоны. Он что-то невнятно пискнул и спрятал голову на плече нефрита, волнуя его кожу воспалённым дыханием. — Лань Чжань! Впредь будь добр предупреждать меня всякий раз, как осмелишься говорить подобное. — Вэй Усянь услышал сверху тихий бархатистый смешок, от которого его сердце ещё больше сжалось. Это был первый раз, когда Второй нефрит смеялся и смеялся над ним! Подумать только! — Я серьёзно! Моё сердце не выдержит! Он, стараясь изобразить обиду настолько сильную, что самому становилось смешно, ведь его лицо было очень красным, поднял взгляд на Лань Ванцзи. Тот смотрел на него невозмутимо, но на дне его глаз плясали смешинки. Нужно было быть величайшим на свете глупцом, чтобы не понять — предупреждать его никто не собирался, напротив, нефрит поднёс его руку к губам и по очереди поцеловал каждый палец. — О, Небеса! Ты украл всё моё бесстыдство! — Вэй Ин обречённо застонал и положил голову на чужую крепкую грудь. — Лань Цижэнь убьёт меня и непременно допишет на стену с десяток правил. — Не убьёт. — А как же? Точно убьёт. Собственными руками задушит негодного мальчишку не только ступившего на путь тьмы, но и коварно соблазнившего его драгоценного племянника. — Вэй Ин выводит кончиком пальца узор по его плечу. — Запятнал самого Второго нефрита Ордена Гусу Лань, нет мне прощения. Лань Ванцзи тяжело вздыхает, как бы выражая негодование и неодобрение, но не спешит накладывать на него заклятие молчания. Только слушает всякий бред, нескончаемым потоком льющийся из любимого рта и ласково целует в макушку. Признаться в чувствах было самым верным решением с тех пор, как этот болтливый торнадо ворвался в его спокойную жизнь и нарушил покой. — Всё ещё болит? — Спросил Вэй Ин, невесомо прикладывая ладонь к ожогу от тавра, который Лань Чжань получил по его вине. Нефрит положил ладонь поверх его, плотнее прижимая к вздувшемуся клейму: — Нет. — Тебя действительно накажут, Лань Чжань. — Печально втягивает воздух Вэй Ин, но руку не отнимает. — Я более чем уверен, что в ваших правилах было такое, которое гласило не вступать в интимную связь до брака. В ответ на его слова — Лань Ванцзи отстраняет тёмного заклинателя от себя, краснея ушами, ведь то тело расцвело, оставленными им, рубиновыми метками и следами зубов, что особенно ярко горели на ключицах и шее, а после одним движением сдёргивает с себя лобную ленту, повязывая на левое запястье своего избранника прямо поверх бинта. — Ты мой спутник на тропе самосовершенствования. — Рокочет спокойный голос Ванцзи и Вэй Ин задыхается. — Никто не смеет наказывать меня за сделанный выбор. В неторопливом утреннем обмене мягкими, тёплыми поцелуями и признаниями, которые всё ещё было неловко произносить вслух, Вэй Усянь совершенно забыл, где находится. Что за пределами брезента его палатки война, что на улице организовывают войска множество людей, что тяжкие голоса стенают от боли в больничном крыле. Он совершенно забыл, что есть ещё один человек, способный бесцеремонно заявиться к нему без спросу. Цзян Чэн ворвался в палатку так резво, что они даже не успели отстраниться друг от друга, только прикрыли одеялом постыдную наготу. — Вэй Усянь! — Рявкнул он с порога, тут же переступая его. — Почти полдень, где тебя- Ваньинь повернул голову, встречаясь со стальными глазами своего брата и впервые узрел в них проявление искреннего стыда. Три пары очей столкнулись друг с другом и только одни из них смотрели, по-прежнему, невозмутимо. — ...-носит... — Закончил он фразу и пулей вылетел наружу, грозясь переломать им обоим ноги. Его названный брат лежал абсолютно голый и лежал в объятьях такого же голого Лань Ванцзи. Цзян Чэн никогда и никому не расскажет, что ему довелось увидеть в тот день, стараясь унести эту тайну с собой в могилу. Позже он открыл в себе привычку угрожать Второму нефриту кнутом, если тот посмеет причинить Вэй Усяню боль или вздумает разбить тому сердце, на что Лань Ванцзи только закрывал тёмного заклинателя длинным рукавом ханьфу, как бы беззвучно проговаривая: "Моё", зная, ещё со времён совместного обучения, как подобные жесты выводят из себя Главу Ордена Цзян. Вэй Усянь, наблюдая за разворачивающимися сценами, заливался таким громким, заразительным смехом, совершенно позабыв о приличии, что Цзян Чэн сразу отбрасывал свой гнев, а дно глаз нефрита трогала едва заметная улыбка. Кто был удивлён даже меньше, чем сами влюблённые, так это Цзян Яньли, позволившая себе, по случаю, пустить пару слезинок облегчения, ведь теперь её брат, наконец-то, сможет быть счастлив. Лань Сичэнь — хвала Небесам, что не его дядя — заметил на младшем брате ленту без вышитых облаков в самом пылу сражения, за что чуть не оказался проткнут мечом врага. Ванцзи, точно угадав почему Лань Хуань совершил такую оплошность, которая могла стоить ему жизни, защитил брата и стыдливо ушёл воевать куда-то влево. Позже, они нормально поговорили и, как и сказал нефрит Вэй Усяню, наказывать, раз уж он отдал свою лобную ленту, его никто не собирался. Хотя, Лань Цижэнь, узнав о сотворённом союзе между его племянником и тёмным заклинателем, сперва побелел, потом посерел, а затем и вовсе обратился в сине-зелёный и, если говорить кратко — рисковал заработать себе искажение Ци. Вэй Усянь молча выслушивал невероятный запас оскорблений в свой адрес, которые, к слову, не переходили черту, превращаясь в абсолютную брань, пока Лань Ванцзи, к несчастью их обоих, заслонил своим телом избранника. Вэй Усяню на мгновение причудилось, что в "козлиной" бородке Старшего учителя стало больше седых волос, когда тот рухнул прямиком Лань Сичэню в руки. Глава клана Лань миролюбиво и, одновременно, виновато улыбнулся им, прежде чем отпустить, и потащил захворавшего дядюшку в сторону лекарей. Вэй Усянь хохотнул, вспомнив, какая забавная вышла из этого ситуация. Лань Ванцзи крепче сжал пальцы и вопросительно посмотрел на него. — Ничего, Лань Чжань. Просто вспомнил, каким потешным вышло наше признание перед Лань Цижэнем. — Где-то недалеко с грохотом обрушилось здание и Вэй Усянь поморщился. — Ты... Вернёшься со мной в Гусу? — Спросил нефрит несколько минут спустя. На самом деле они оба знали ответ, но Лань Ванцзи не мог не спросить. С младенчества тёмный заклинатель знал, что у него нет никого, кто мог бы называться семьёй. Пусть не по крови, но морально родной. У него не было дома — ничего физически осязаемого, только хрупкая ментальная связь, основанная на воспалённых эмоциях. Вокруг него были люди, те, кто принял в именитый клан безродного мальчишку, имеющего за душой лишь невыносимое горе, но этот ребёнок не был глупым, напротив — смекалка и наблюдательность позволяла на несколько лет обгонять сверстников, так что его стальные глаза видели, что он здесь лишний. Эта семья нисколько не изменилась бы от его отсутствия, вероятно, даже стала лучше, ведь у Госпожи Юй было бы сто крат меньше поводов для раздражения, нескончаемых ссор и скандалов, которые, даже несмотря на неидеальную святость, никто в его приёмной семье не заслуживал. Вэй Усянь не пришёлся сюда ко двору, поэтому справедливо полагал, что он единственный, кто заслужил. И он улыбался. Улыбался тому, что его хрупкая жизнь была спасена, что ему подарили еду и кров, что дали возможность развиваться и учиться. Никто, даже он сам, не видел, что кроется за улыбками глубоко в душе. Никто не желал знать об одиночестве, пожирающем его день за днём, ведь он... Он спрятал свою уязвимую настоящую оболочку так глубоко, что до неё стало не добраться ни гнусным разговорам адептов, ни ударам кнута. Вэй Ин сшил себе из стёкол маску дружелюбия и легкомысленности, старался быть активным и ветреным днём, дабы ни один живой человек не мог заподозрить его пристрастие к мечу, совершаемое в ночи, словно мало оказывалось иных наказаний. Он был Первым учеником, которому давалось всё с первого раза и без особых усилий, тем, кто спешил на помощь в ущерб себе и ни на кого не держал обиды. А ещё он был мелкой песчинкой под чужими сапогами, ежедневно втаптываемой в землю, совершенно ничего не значащей. Сколько бы он не пытался, сколько бы не прикладывал сил — всё оказалось бестолку. Никто не желал видеть, знать, понимать, что имеющаяся у него самоотдача и другие положительные качества могут быть приобретены отнюдь не от воодушевляющих мыслей. Он терпел злословие в свою сторону, ведь не имел ни права, ни желания отвечать тем же. Терпел невыносимую боль, красной пеленой застилающую глаза и разрывающую его спину на части. Терпел, скользя острым лезвием своего оружия по нежной коже запястий и голени в миллиметре от перерезания вены. И улыбался. Улыбался и знал, что несмотря на обращение, он обязан им всем. Жизнью, телом, духом, чем угодно. Сожжение Пристани Лотоса запустило механизм, напоминающий орудие пыток, который отрезал от него кусок за кусочком. Дядя Цзян и Госпожа Юй погибли в борьбе за свой дом, пока он тащил на своей спине бредящего Цзян Чэна. Он не вырывался, не проклинал его за то, что не стал щитом, но Вэй Усянь от чего-то знал, что брань и истерика придёт позже и не думал, что будет в состоянии с этим справиться. На помощь ему пришёл паренёк, указавший дорогу на стрельбище во время Соревнования лучников и его сестра Вэнь Цин, готовая грудью на меч броситься, лишь бы не подвергать опасности брата. Всем известно, что собственные мысли могут уничтожить человека на корню, а душевное состояние Вэй Усяня стало тому отличным катализатором. Мысли о том, что не уберёг, не защитил набатом бились в голове, как птицы об острые прутья клетки, разрывали сердце, отдавали болью и разносились по каждому закоулку. Отдать собственное Золотое Ядро тогда было легко. Было долгом. Обязанностью. А ещё было невыносимо больно. Но что такое боль? Он знает о ней абсолютно всё, поэтому ему было всё равно. Он мог умереть, операция по переносу могла завершиться провалом, но ему было всё равно. Заклинательский мир — жестокий и беспощадный, кажущийся только на первый взгляд красивым и нравственным, начисто забрал у него желание оставаться в нём — вырвал и растоптал. И мысль о жизни обычным человеком казалась ему слаще любого мёда, любых сладостей, растекаясь по пустым каналам, как патока. Он бы справился, даже лучше, чем на "отлично". Цзян Чэн бы не смог. Не потому, что он не управился бы с рутинной работой в поле или где-нибудь ещё. Он — наследник, теперь глава клана, ему нужна сила вести за собой людей, он — будущее всего Ордена, от которого и так остались крупицы после войны. Вэй Усянь же справился бы. Обязательно справился. А потом оказался в аду. Да в таком, которого прежде не видывал, не слыхивал, ибо ни одна живая душа не покидала этого места, оставшись неповреждённой. Или же не покидала вовсе, навеки оставаясь запечатана на проклятой горе, деформируясь и распадаясь, напитываясь гневом таких же душ, пока не станет уродливой до неузнаваемости и не озлобится на весь мир. И тогда даже самая вымученная улыбка не смогла оросить лицо. Обиженная энергия вливалась в него так, будто он был руслом тонкой речушки, страдающей от лопнувшей дамбы. Сломанные ноги, руки, рёбра постоянно гудели, налитые иссиня-чёрным цветом синяки пульсировали и отчётливо чувствовались везде, где немота не могла дотянуться. Мертвецы, будто земля целиком состояла из них, просыпались то слева, то справа, стенали, кричали своими замогильными голосами насколько позволяли гниющие связки, а те, кто разложился сильнее, просто хрустели иссохшим мясом и их кости скрипели из-за трения друг об друга. Животный, чудовищный страх тогда заставлял каменеть, отнимал дыхание и лёгкие гудели от напряжения, стараясь урвать хоть глоток воздуха между пылью, прахом и трупными ядами. В какой-то момент Вэй Усянь сдался. На него шла целая толпа мертвецов, почуявшая лакомый кусочек живой плоти. Юноша улыбнулся улыбкой настолько печальной, что сами Небеса были готовы разразиться рыданиями, но он себе ни единой слезы не позволил. Просить о помощи было бессмысленно и глупо, ведь, разве что, божество могло спуститься к нему. Единственное о чём Вэй Усянь действительно жалел, так это о том, что его извинений никогда не услышит тот, кто был к нему чересчур добр и подарил сердцу надежду. Единственный, на кого не действовали лживые россказни о самочувствии и внутренних беспокойствах, тот, кто упорно следовал за ним, чтобы помочь, исключительно из добрых побуждений, и освободить от тягот изношенной психики. Наверное, тогда его сознание снова впало в спячку, диссоциировало, потому что смерть — долгожданное и желанное отпущение — не настигла его. Он находился в другой части Могильных холмов, когда очнулся, и живые трупы больше не обступали его со всех сторон. И теперь, когда Вэй Усянь вернулся, у него всё ещё есть долг. У них обоих. Лань Ванцзи зовёт его в Облачные Глубины, чтобы дать личное место, дом внутри сердца, который навсегда станет его. Чтобы стать его семьёй, где он будет без притворства любим и принят, где его будут, с нетерпением, ждать. И он хочет пойти, хочет вцепиться в белую мантию нефрита дрожащими руками и идти за ним куда угодно, потому что после Луаньцзан его одиночество одичало, начало вылезать и сочиться из каждой мелкой щели, а Вэй Ин не хочет быть один. Не хочет стоять среди сотен людей и знать, что ему нет у них места, как бы хорошо к нему не относились. Война закончилась, но борьба продолжается. Пристань Лотоса сожжена, Облачные Глубины – тоже. Вэй Усянь нужен, чтобы помогать Цзян Чэну с восстановлением Ордена, тренировками адептов, организацией новобранцев и прочего. На плечах Лань Ванцзи лежит такое же бремя. Они не могут быть счастливы, пока мир вокруг них разрушен. — Я... Не могу сейчас пойти за тобой, Лань Чжань. — Вэй Усянь высвобождает свою руку из чужих пальцев и послевкусие прикосновения оседает на коже давая понять, насколько ему это нужно. — Я должен помочь Цзян Чэну. — Ты уже отдал ему. Вэй Ин ничего не должен. — Лань Ванцзи смотрит в его глаза с укором, будто сам не понимает о чём идёт разговор. — Ты не прав. Я уже заплатил, но... Из-за меня погибла его семья и Золотого Ядра недостаточно для искупления. — Вэй Усянь смотрит вниз, на догорающую арку, вслушиваясь в её потрескивание, почти не слышимое на фоне общего шума. Он поворачивается на Лань Ванцзи. Нефрит закусил губу и сжал кулаки так, как всегда делал при сильном беспокойстве или раздражении. Тёмный заклинатель берёт его за подбородок, побуждая вновь обратить опущенный взор на себя, а второй рукой разжимает пальцы, которые могли так ещё больше пострадать. — Ну что же ты, — усмехнулся Вэй Ин. — Разве я сказал, что не удастся нам больше свидеться, м? Или ты уже поспешил скрыть счастье за нервозностью от того, что смог от меня избавиться? Ханьгуан-Цзюнь, ты разбиваешь мне сердце. — Вздор! — В который раз ведётся Второй нефрит, не выдерживая бесстыдные провокации, и прикрывает глаза. — Ну нет, смотри на меня. Или я настолько уродлив, что оскорбляю твой взгляд? — Вэй Усянь лучезарно улыбается, довольный результатом своих речей, что, на фоне его испачканного в саже и крови лица, выглядит почти жутко. — Я обязательно вернусь к тебе. В Гусу. Или ты ко мне приезжай, а то я всё звал тебя, звал, но ты постоянно отказывался. — Он делает паузу. — Просто... подожди немного, пока наши кланы восстановятся. Вэй Усянь приближается к лицу Лань Ванцзи так близко, что чувствует на своей коже его горячее дыхание. — А потом мы и свадьбу сыграть сможем, если не передумаешь. — Шепчет тёмный заклинатель в сладкие губы и поспешно отстраняется, не давая утащить себя в поцелуй. Лань Ванцзи тянется за ним, чтобы получить то, что он хочет, и заодно проучить проказника, но Вэй Усянь бодро вскакивает на ноги и, заливисто смеясь, удаляется прочь. — Вернёмся в лагерь?! — Кричит он уже с другого края широкой крыши. "Догони", — слышит нефрит и срывается с места тогда, когда чёрная фигура прыгает вниз.