Увечья на зеркале

Лань Ванцзи неторопливо выходит из главной залы башни Золотого Карпа, оставляя позади звенящий шум голосов, и спускается вниз по лестнице. Привычное время отбоя давно прошло, но усталость ещё не настолько завладела его телом, чтобы пасть ниц на каменные ступеньки. Ночь приятно веет прохладой и холодит кожу, а луна, ярким диском среди чёрного неба, размазывает звёзды одним точным широким мазком. Птицы уже не щебечут, позволяя внешнему миру укутаться в кружевную вуаль тишины. Только цикады трещат, переговариваясь друг с другом. Нефрит полной грудью вдыхает чуть влажный воздух, задерживаясь на предпоследней ступени и до его чуткого слуха доносится тихая печальная песнь флейты, вписываемая в голоса насекомых. Даже трава, шевелимая неприкасаемым ветром, дополняет своим мягким шелестом чувственную мелодию, придавая ей тоскливый оттенок. Только один человек во всей Поднебесной мог управляться с флейтой так мастерски, что ни один менестрель, служивший при дворе императора, не мог быть ему ровней. Даже Первый нефрит Ордена Гусу Лань – Лань Сичэнь – не всегда мог воссоздать единожды услышанную композицию с первой попытки и попасть во все ноты с точностью выверенного клинка. Хоть память играющего человека и была дурна, он никогда не ошибался в нотах и с особым трепетом относился к музыке. Чэньцин была не просто инструментом — она словно стала частью Вэй Усяня, делаясь в его руках пластичной и гибкой, способной на любые виды игры. Отдушиной и оружием. Он извлекал из неё песни на грани слышимости, что почти невозможно из-за специфики самого инструмента, ведь для получения звука нужна значительная сила выдыхаемого в неё воздуха. Вэй Усянь играл, словно для него законы не писаны, вкладывая всего себя и не важно, какова была его цель – уничтожить или спасти. Белые одежды издают шелест, совершенно неподходящий для сложившейся обстановки, когда Лань Ванцзи поворачивается и слепо следует за чарующим звуком, ведомый передаваемыми через него эмоциями. Со стороны он, должно быть, выглядит как божество, покинувшее Небеса и решившее совершить праздную ночную прогулку по пышным садам Ланьлина. Полная луна освещает его нейтральное лицо, делая кожу настолько бледной, что она кажется почти прозрачной. Весь Лань Ванцзи кажется прозрачным, эфемерным, сотканным из звёздной пыли и первых цветений сакуры. Нефрит не сразу замечает, что мелодия стихла. — Вэй Ин? Тишина разрывается резким вздохом. Вэй Усянь сидит на низкой скамье левее от того места, куда музыка привела Второго нефрита, опираясь спиной на средней длинны подлокотник. Одна его нога опущена на гравиевую дорожку, другая — стоит на том месте, где обычно принято сидеть, хоть и не касается подошвой. Флейта уже заткнута за небрежно завязанный пояс, но пальцы правой руки ещё скользят по воронёному гладкому дереву. Левая рука прижимает к согнутому колену кувшин с вином. Тёмный заклинатель смотрит на неожиданного гостя и Лань Ванцзи видит в его глазах россыпь звёзд, горящих более ярко в объятиях лунного света. Чёрный зрачок окружён оттенком серого, которого нефрит никогда раньше не видел. Эти живые глаза улавливают холодное сияние, оставляя части радужной оболочки в тени, делая остальные полупрозрачными, глубокими, незамутнёнными кристаллами. В его глазах вселенные и Лань Ванцзи обнаруживает, что хочет изучать их вечно. — Лань Чжань, неужели ты покинул пиршество только чтобы скрасить моё одиночество своей чудной компанией? — Пытливо спрашивает Вэй Усянь откидывая голову назад, чтобы сделать несколько жадных глотков из кувшина. Алкоголь льётся по его подбородку и шее совсем как в их первую встречу, а пухлые бледные губы любовно скользят по гладкой керамике сосуда. Смородневый цвет расползается по щекам тёмного заклинателя вместе с опьянением и его дыхание становится более частым. Он заканчивает с вином, лизнув напоследок языком самый край кувшина, вновь глядя на Лань Ванцзи из-под ресниц. Чарующая нежная атмосфера, сложившаяся несколькими минутами ранее, тает и располагается у ног ленивым жидким пятном. Если Лань Ванцзи выглядит небожителем, чистым и девственным, то Вэй Усянь всем естеством сейчас изображает соблазн. Его поза, краткие движения и шумное дыхание, вырывающееся из вздымающейся груди — всё, как магнит, притягивает к себе так, что уже невозможно прекратить смотреть. Каждая часть в нём — искреннее искушение, что уже и невозможно заметить переход от утончённой невинности до момента, когда он одним взглядом способен бесстыже вить из нефрита верёвки. Лань Ванцзи чувствует, как, отчего-то, его уши начинают гореть. Если бы он мог покраснеть лицом, то непременно стоял бы с видом, подходящим скорее юной восторженной деве, столь упомрачительно багровым от представшей перед ним картины. — Лань Чжань? — Зовет его греховное создание и поднимается со скамьи, оставляя пустой сосуд без внимания. — Всё хорошо? Почему ты ушёл? Явное беспокойство, звучащее в чужом ласковом голосе, приводит Лань Ванцзи в чувство и он смаргивает наваждение. Любование чужой красотой можно отложить на более позднее время. — Шум. — Отвечает он. — Ох, вот как. — Вэй Ин не выглядит удивлённым. Он опускается обратно на насиженное место, отодвигая прочь бесполезный сосуд и приглашающе хлопает ладонью рядом с собой. — Я знаю, что уже достаточно поздно, но, может, ты посидишь со мной немного? Лань Ванцзи кивает. Они довольно долго сидят в тишине, просто наслаждаясь компанией друг друга, что совершенно не свойственно для болтливого Вэй Усяня. Нефрит придвигается ближе к нему, чтобы согреть в своих руках его ладони и бережно заправить торчащую прядь за ухо. Красная лента в волосах тёмного заклинателя бьёт Лань Ванцзи по пальцам. — Что ты играл? — Спрашивает Лань Чжань и Вэй Ин вздрагивает от столь неожиданного вопроса, хотя голос нефрита тихо урчит, как глубокое тёплое течение среди ледяных морских вод. — По какой причине ты ушёл на самом деле? — Интересуется в ответ Вэй Усянь, глядя ему в глаза. — Потому что они много говорили, верно? "Обо мне" — остаётся висеть недосказанным, но то, как Второй нефрит на мгновенье сжимает его руки в своих, говорит Вэй Усяню, что он услышал. — Вэй Ин... — Всё хорошо, тебе не о чем беспокоиться. Также, как человеку нужен источник благой силы, чтобы слепо верить в иллюзионную благодать, нужен и объект для ненависти, иначе не будет баланса. Так уж устроено большинство. Долгое Время они все ненавидели Вэнь Жоханя и весь Орден Цишань Вэнь в целом, пока тот не пал. А теперь народу нужен новый демон, на которого будут бесконечно литься проклятия и которого можно обвинять во всех бедах. — Вэй Ин делает паузу, чтобы скорбно взглянуть на пустой кувшин. — Я не был полон ненависти к клану солнца, даже если они отняли у меня светлое будущее заклинателя и мне пришлось пройти через ад, знаю, ты скажешь, что я противоречу своим рассуждениям, ведь убивал их с особой жестокостью, но... Я возвращал им лишь то, что они дали мне. Это не оправдание, конечно я виноват. Однако, даже если нет ненависти в моём сердце — никому нет до этого дела. Никогда не будет. Люди видят только то, как тёмная энергия клубится в моих руках и этого уже достаточно, чтобы сделать меня этим демоном. В их головы с рождения вбивали, что тьма — зло, и моих усилий не хватит для переубеждения упёртой толпы. То, что я помогал им в войне, то, что я и сам прекрасно вижу свои руки, опущенные в чужую кровь по самый локоть, не заставит никого изменить своё мнение, потому что они уже сделали выбор. Поэтому я просто буду жить дальше с грузом беспочвенного порицания, ежедневно растущим на моей спине. — Ты...— на самом деле, Лань Ванцзи не знает, что может ответить на это. Он слышал, какие предложения разносила пьяная молва по главной зале, собственными ушами слышал, как пиршество гудело не облегчёнными словами о выигранной войне, а сочившимся из множества уст ядом, нашёптывающим в, готовые слушать, уши, что над заклинательским миром теперь может нависнуть новая угроза. Никому действительно нет дела до тех событий, которые заставили Вэй Усяня ступить с проторённой широкой дороги на узкую скользкую тропинку отступничества. Всюду с ним была только боль, крепко сросшаяся с душой в одно целое, как единственная верная спутница. Она следовала за тёмным заклинателем куда угодно, невольно поднятая с пыльных улиц жалкого городка, когда тому отроду едва было пять лет. Шрамы, оставленные этой болью с самых чудовищных формах, не видно слепым глазам обывателя, но это не значит, что их не существует. Разве нет отчётливых грубых борозд, что любезно изгрызли спину от затылка до поясницы? Нет тысячи шрамов от лезвий на молочной коже предплечий, плеч, ног, животе? Нет сварившегося живого пятна на груди, уродливо обрамляющего мышцы? И следов от укусов собак тоже нет? Есть. Второй нефрит знает их все на ощупь. Но не только физическая форма боли является патологической — жадные костлявые руки, сплетённые из оскорблений и прочего смрада, терзают то, что внутри телесной оболочки. Сама личность Вэй Усяня становится рыхлой и хрупкой, под гнётом ненависти во взглядах незнакомцев, ради которых он готов пожертвовать всем. Однако, какое кому до этого дело? Никто не спросит, отчего в серых радужках поселилась тоска и страх, отчего его пальцы дрожат, извлекая из флейты трель, подчиняющую мертвецов. Никто не спрашивал у Вэй Усяня, чего он хочет. Первым и последним, кто спросил, является Лань Ванцзи, узревший однажды, как чрезмерная доброта к другим и способность поглощать всё плохое разрывают чужое сердце на части. А Вэй Усянь спросил в ответ, глядя на то, как тысячи правил сковывают его. — Не так далёк день, когда Великие Кланы примут решение избавиться от меня. Не сейчас, пока всем нужно окрепнуть от прошедшей войны, но, может, года через три – Вэй Усянь, Старейшина Илин и просто отступник, предавший путь меча перестанет существовать. — Лань Ванцзи смотрит на тёмного заклинателя и внутри него поселяется гневная дрожь. Как Вэй Ин может говорить подобное? — Этого не будет. — Отрезает нефрит, чётко обозначая паузы между словами. — Я защищу Вэй Ина. Любой ценой. Серые глаза отрываются от созерцания несуществующих сколов на глине кувшина, чтобы посмотреть на него с эмоцией, которую невозможно прочесть. — Я не позволю тебе, Лань Чжань. Ты не отправишься вслед за мной. Лань Ванцзи яростно хочет возразить такому поспешному выводу. Нельзя отказываться от помощи, когда нуждаешься в ней особенно сильно, пусть и не признаёшь этого. С другой стороны, что мешает ему насильно уволочь драгоценную ношу в Облачные Глубины, а потом запереть в цзинши? То, что его отец поступил так с матерью — вот что мешает. Второй нефрит не хочет лишать Вэй Усяня свободы и видеть, как медленно гаснет жизнь на дне его грозовых глаз, даже если это ради его же блага, но и смотреть, как жестокий внешний мир пожирает этого человека без остатка тоже невыносимо. Вэй Усянь поднимается со скамьи и бросает через плечо выжидающий взгляд: — Пройдёмся? — Мгм. Вэй Ин улыбнулся. И из трещин в его вымученной улыбке тут же закапала смоль. Разговор нельзя считать законченным. Лань Ванцзи не позволит беде случиться, не после того, как на его глазах этот жизнерадостный и отчаянно-громкий юноша сбросил панцирь, обнажив фарфор, рассыпающийся на осколки даже от нескольких неосторожных слов. Вэй Усянь болен, болезнь никуда не делась — его душа всё также сочится сукровицей. Он был выплюнут в суровый мир, не знающий пощады, когда был ребёнком, едва осознающим, что родители более не вернутся. Он терпел наказания и оскорбления в приёмной семье, вечное злословие, граничащее с безразличием, пока тело не расцвело бутонами самобичевания, потому что хрупкому юношескому уму внушили его бесполезность, бессмысленность, беспричинность. Он добровольно пожертвовал будущим ради другого, потому что чувствовал себя обязанным. Он прошёл через ад. В его жизни никогда не было белой полосы. Только дым, всё гуще и гуще его обступающий, пока лёгкие не смогут сделать ни глотка воздуха, пока он не задохнётся. Лань Ванцзи протягивает руку и смыкает вокруг Вэй Усяня объятия, будто это самая важная, самая правильная вещь во всём проклятом мире. Тот сдавленно охает от неожиданности, но попыток вырваться не предпринимает, только говорит: — Нас могут увидеть, Лань Чжань, отпусти. — Никогда. — Шепчет ему в волосы нефрит и только крепче прижимает к себе любимое тело с лёгким ароматом специй и лотоса, который не развеялся из-за терпкого запаха выпитого алкоголя. Ему не нужно продолжать говорить, чтобы донести свои мысли, чтобы показать привязанность, чтобы наполнить душу знанием о его несомненной важности, чтобы стать опорой. Вэй Усянь хорошо научился читать подобные жесты, хотя до уровня Лань Сичэня ему ещё далеко. Тёмный заклинатель вдруг обмякает, как тряпичная кукла, позволяя сильным рукам держать свинцовое тело. Его плечи расслабляются, опускаются и дрожат, а из горла вдруг вырывается всхлип. Вэй Ин никогда не думал, что рядом с ним будет хоть кто-то, кого можно будет назвать близким человеком. Не после возвращения с Могильных холмов. Он сам для себя решил, что одиночество теперь единственный верный путь. Но вот он здесь, стоит, пуская слёзы на безупречную мантию Лань Ванцзи, пока тот успокаивающе поглаживает его по спине, как ребёнка, беззвучно повторяя, что останется рядом, даже если он того не захочет. — Солнце больше не обжигает плоть своим светом, низвергнутое и растоптанное, но я горю, Лань Чжань. Всё моё тело в огне. — Вэй Ин крепче сжимает ханьфу нефрита, надеясь, что неожиданная истерика остановится на этом, не перерастая в рыдания. — Мне так больно. Я не знаю, сколько ещё смогу... Нежные мозолистые пальцы бережно стирают хрустальную дорожку с блестящей щеки. Она подновляется и Ванцзи мгновенно выуживает из рукава мягкий платок, чтобы тщательно вытереть чужое лицо. Он не говорит прекратить, вместо этого терпеливо давая выпустить накопившееся отчаяние, тщательно скрываемое перед всеми за напускной самоуверенностью. — Останешься со мной сегодня? — Нерешительно просит Вэй Ин, заикаясь. Второй нефрит, так и не убрав рук, с зажатым в них платком, поглаживает большими пальцами щёки, покрытые алыми пятнами и сокращает между ними ничтожное расстояние, чтобы запечатлеть на приоткрытых устах изнеженный поцелуй. Любовное касание длится всего пару секунд, когда Лань Ванцзи отстраняется, успокаивающе перемещая свои мягкие губы на чужой лоб. — Останусь. — Говорит он так ласково, что у Вэй Усяня, от накатившей к этому человеку любви, подкашиваются ноги. Они добираются до гостевых покоев, выделенных тёмному заклинателю, когда время уже неумолимо близится к утру. Двое просто делились друг с другом теплом, обнимаясь среди пышного цветения золотых пионов и купаясь в кружевах лунного света. Лань Ванцзи утешал, осторожными движениями впитывая излитую горечь, а Вэй Усянь сочился болью, принимая заплаты* на свою дырявую душу. Это было то редкое время, когда они оба могли быть настоящими, проявляя скрытую искренность в каждом крохотном жесте. — Цзян Чэн вернул мне Суйбянь. — Вполголоса говорит Вэй Усянь, удобно устроившись на груди Лань Ванцзи, что было трудной задачей, ведь они практически одного роста. Заклинатель под ним не вздрагивает, но его мышцы ощутимо бугрятся от резкого напряжения. Никто так и не узнал о том, что у Вэй Усяня больше нет Золотого Ядра. Ни Цзян Яньли, ни Цзян Ваньинь не были осведомлены об одной из главных причин становления Пути Тьмы. Особенно это касается последнего, так как узнав о проведённой операции по пересадке, тот может начать корить себя и неизвестно, к каким последствиям приведёт ещё одно накинутое самобичевание. Цзян Чэн и так постоянно порицает самого себя за отвратительное отношение к названному брату, а новость о том, что для него пожертвовали будущим, может срезать его под корень. Лань Ванцзи подобных аргументов не оценил — хоть его общение с Главой Ордена Цзян и было, можно сказать, почти дружеским, нефрит всё равно недолюбливал этого агрессивного человека, позволяющего себе повышать голос на Вэй Усяня. Подобные вольности, пусть даже и несерьёзные, нужно было сдерживать в себе и не устраивать сцен. Ванцзи один раз даже вынул Бичэнь из ножен и направил на Цзян Ваньиня за то, что, как ему показалось, тот слишком грубо толкнул тёмного заклинателя в бок. — Я... — Лань Ванцзи, в незамысловатой ласке, гладит его по рукам. — Я не могу повесить его на пояс завтра, потому что если меня вызовут на дуэль, то~ Нефрит аккуратно кладёт ему ладонь на губы, как бы прерывая начинающийся шквал угнетающей болтовни. Нельзя допускать, чтобы Вэй Ин перегружал нестабильную психику множеством негативных мыслей, иначе он снова может впасть в состояние живого трупа. Ванцзи, уже несколько раз с тех пор, как у него хватило духу признаться, видел, что именно происходит. Впервые, когда ему довелось быть свидетелем данного состояния будучи в Юньмэне, он слабо представлял, как нужно действовать для возвращения спящего сознания в бодрствующее тело. В третий раз Второй нефрит почти тащил Вэй Ина на себе, потому что тот несколько часов рыл могилы и успокаивал поднятые им трупы, и еле переставлял ноги. Это произошло мгновенно — ослабленное тело окончательно повисло у него на руках, дыхание сбилось, будто грозясь вот-вот остановиться, а из полуприкрытых век сочилось рубиновое свечение, как единственное доказательство, как крохотный лучик жизни. Лань Ванцзи не помнит насколько быстро они оказались в его скромных покоях, ведь в голове не было места другим вещам, — ничему и никому, кроме Вэй Усяня. Он слышал только шум в ушах от заполошно бьющегося сердца. Тёмный заклинатель вернулся в осмысленность, едва успело сгореть три палочки благовоний и выглядел растерянно, словно не понимая, как он в одно моргание перенёсся с кладбища в комнату Лань Ванцзи. Вэй Ин тогда поведал ему, что подобное с ним происходит на регулярной основе, совершенно неожиданно утаскивая в темноту. Эмоция не всегда может быть негативной, — иногда стоит ему даже развеселиться сильнее обычного, как сознание уплывает, а тело оседает на пол. В редких случаях он просто оказывается обездвижен, как во время сонного паралича – нечёткие мысли витают по всей черепной коробке, собираясь в стаи и рассыпаясь, но глаза всё видят, а уши слышат. Вэй Ин не сказал, что это почти никогда не происходит, если испытываемые им эмоции вызваны Лань Ванцзи. — Я буду рядом. — Заверяет Лань Чжань, продолжая гладить старые рубцы на руках Вэй Усяня. Вэй Ин заливается краской до самой шеи. Ему всё ещё тяжело привыкнуть к тому, что, как он думал, ненавидящий его и холодный человек, может вместить в себе столько тепла. Чувства Вэй Усяня были непомерно сильны даже когда он и мечтать не смел о взаимности, а теперь они льются из него через край. И если его признания нередко кажутся несерьёзными из-за присущей ему шутливости, то Лань Ванцзи всегда твёрд в своих намерениях выразить любовь. Чем угодно: словами, жестами, действиями. Иногда даже одного взгляда хватает, чтоб бедное сердце Вэй Ина зашлось в бешеном ритме, грозясь лопнуть, как мыльный пузырь. — Я так сильно люблю тебя. — Шепчет Вэй Ин в тёплую шею не в силах справиться с эмоциями. На губах Лань Ванцзи появляется трогательная улыбка и он мягко целует тёмного заклинателя в волосы, крепче прижимая к себе. — Люблю тебя, — говорит он в ответ. — Нужно поспать. — Но... — Я разбужу. — Нефрит не понаслышке знает, что с восстановленным режимом, Вэй Усяня утром практически невозможно добудиться. И если он рад тому, что сон его теперь спокоен и крепок, то Цзян Ваньиню приходится проявлять недюжинную изобретательность, чтобы привести названного брата в чувства раньше девяти утра. Недавно Дева Цзян, сквозь смех, рассказывала ему, как всем младшим адептам их клана, тренирующимся на поле, довелось видеть, как Глава Ордена несёт под мышкой безвольное тело спящего Вэй Усяня в сторону пруда. Послышался один всплеск, второй, сопровождающийся тихой руганью и их Глава гордо, насколько это вообще могло быть в его состоянии, прошествовал обратно, мокрый с ног до головы, с такими же мокрым братом, в этот раз расслабленно перекинутым через плечо. Под конец рассказа Цзян Яньли уже едва сдерживала слёзы веселья, настолько забавным был случай. Не проснуться после того, как тебя с силой швырнули в воду, нужно уметь. Лань Ванцзи её слушал внимательно, даже слишком, а потом вдруг вынул Бичэнь из ножен и отправился на поиски Ваньиня, чтобы как следует провести с ним воспитательную беседу. Беседа, впрочем, была похожа на драку двух пугливых кошек — они просто стояли друг перед другом, обмениваясь красноречивыми злобными взглядами, пока Второго нефрита не уволок в укромное место хохочущий Вэй Усянь. — Хорошо. — Сказал на грани слышимости Вэй Ин, прежде чем его дыхание стало глубоким и ровным. Завтра в Ланьлине будет проводиться Ночная охота для всех кланов, как первое крупное мирное мероприятие после войны. Именно поэтому они здесь — для участия. После охоты они вновь расстанутся на несколько месяцев, а, может быть, на год, хотя с той частотой писем, что тёмный заклинатель отправляет ему — Лань Ванцзи уверен — это время пролетит достаточно быстро. К тому же есть ночные охоты и прочие задания, на которых их пути могут пересечься. А ещё нефрит обязательно поговорит завтра с братом, чтобы навестить Вэй Ина в Юньмэне. Он, на самом деле, так и не смыкает глаз до тех пор, пока солнечный свет не начинает медленно заполнять небольшое пространство спальни, подсвечивая кожу Вэй Усяня теплым золотым цветом. Нефрит впитывает каждое мгновение, проведённое рядом с ним, чтобы хранить его глубоко в сердце. Его рука сама собой тянется, чтобы легко провести тыльной стороной ладони по щеке возлюбленного. Вэй Усянь немного морщится, хмурится во сне, как ребёнок, а потом улыбается. И Лань Чжань дарит ему, спящему, улыбку в ответ. Он защитит этого человека от всего мира. Не позволит этой доброй улыбке погаснуть.