Увечья на зеркале

— Лань Чжань, отпусти меня, я в порядке. — Молит Вэй Усянь, пытаясь вывернуться из каменного захвата нефритовых рук. — Мгм. — Звучит полностью отрицательно, когда Лань Ванцзи прячет своё лицо у него на плече и просто... Дышит. Тёмный заклинатель не возвращался из клетки, в которой заперлось его сознание, целых два дня. Нефрит забрал его в свои покои и отказывался отходить от постели, есть и спать, предпочитая вместо этого роль неусыпно-бдящего стражника. Лань Сичэнь с тревогой смотрел то на него, принося обеды и завтраки, то на безвольного Вэй Усяня, такого болезненно-бледного, что его действительно можно было посчитать трупом. Для Сичэня было дикостью — видеть такую статику на том, кто с лёгкостью сменял сотню эмоций за пару секунд. Отчасти он даже понимал младшего брата и его беспокойство за молодого господина Вэя. Тот лежал тихо и смирно, лишь его грудная клетка изредка поднималась, чтобы сделать тяжёлый вздох. Обычно, когда Вэй Усянь приходил в себя, то его моральное состояние уже стабилизировалось до определённой нормы, но в этот раз он вскинулся, перекатившись на бок и повалившись на Лань Ванцзи, не ожидающего такой внезапной резкости движений. Слёзы градинами капали из его глаз, пока пальцы до хруста сжимали белые мантии Второго нефрита. Он рыдал - долго и мощно, задыхался и кашлял, а потом, ещё дольше, – его тошнило. Желудок Вэй Усяня содрогался в спазмах до тех пор, пока мнимое ощущение гнилой плоти не исчезло с его языка, заменившись на привкус травяного чая, которым его отпаивал Лань Чжань, но силуэтные эфемерные мертвецы со знакомыми лицами продолжали мерещиться перед глазами. А ещё было чувство непередаваемой дрожи, которое дёргало за каждую мышцу, как за чрезмерно натянутую струну, что вот-вот порвётся. Оно оставалось дольше всех, заставляя тёмного заклинателя бессвязно бормотать о самом себе гадости, называть себя уродливым и жалким. Бесполезным, беспомощным, нелюдимым, некрасивым, нелюбимым. Тьма двигала его сознанием, отравив и пропитав все мысли, как только цепи, сдерживающие её, немного расслабились. Тогда Лань Ванцзи дал ему пощёчину. Не сильно, но ощутимо. Вэй Усянь мигом пришёл в себя, его сознание прояснилось, ведь золотые глаза смотрели на него с такой болью, что самому захотелось взвыть, залезть к Лань Ванцзи на колени и неустанно просить прощения. Было видно ту тяжесть, что осела на нём после того удара, который и ударом не ощущался и, тем более, был во благо. — Прости меня. — Разбито говорит нефрит, не желая поднимать голову из своего "укрытия", продолжая цепко обнимать вырывающегося Вэй Усяня. — За что ты извиняешься?! — Откровенно недоумевает Вэй Ин, потому что он единственный, кто виноват. Он не выдержал бессмысленных слов Цзинь Цзысюня и позволил своему страху поглотить его, из-за чего доставил Лань Чжаню немало проблем. Он – единственный, кто должен приносить извинения. Его хватка ослабла и уязвимость мигом высвободилась наружу. Вэй Усянь расслабляется. Он вполне может посидеть так ещё немного, если Лань Чжаню это необходимо. — Прости. — Звучит ещё более подавлено. Вэй Усянь осторожно берёт лицо Лань Ванцзи, медленно и бережно отводя его от своей ключицы. Он с ужасом осознаёт, что тот плачет. Лань Ванцзи — самый сильный и крепкий человек на его бедной памяти, позволивший себе лишнюю влагу лишь дважды - вспоминая о смерти матери и оплакивая отца. Ханьгуан-Цзюнь – одарённый, талантливый, сильный, молодой и красивый заклинатель. Лань Чжань – его Лань Чжань – всегда скромный и сдержанный, порядочный и благородный — плачет. Из-за него. Вэй Усянь скулит. Он беспорядочно целует его везде, где может дотянуться, показывая, что вот он, здесь, никуда не делся, что с ним всё хорошо и волноваться больше не нужно. Он натягивает свой рукав на запястье и мягко вытирает солёную влагу, не заботясь о дороговизне ханьфу, потому что хрустальные капли никогда не должны были появляться на этих чудесных глазах. — Прости! Прости! Прости меня, Лань Чжань! Я такой дурак! Пожалуйста, только не плачь, прости, прости, прости... До этого дня - понимает Вэй Усянь - он был единственным, кто бескорыстно получал заботу и ничего не давал в ответ. Ванцзи всегда был рядом с ним, всячески поддерживая, утешая и окутывая в свою невозможную любовь, как в доспехи. А что сделал он? Только был головной болью, с этими своими проблемами, с тёмной энергией, с расстройством личности и прочими прелестями травмированной психики. Он был точно таким же слепым дураком, как и все, не замечая, что Лань Чжань тоже может устать от постоянной головной боли. Зато сейчас он очень хорошо видит это: в тёмных мешках прямо под линией роста нижних ресниц, в подрагивающих пальцах рук, во влажном преданном взгляде, так глубоко пропитанном искренней верностью и любовью. — Ты здесь. — Шепчет нефрит и прижимается своим лбом к его, позволяя себе глубокий прерывистый вздох. — Я здесь. — Уверенно отвечает Вэй Ин, ритмично поглаживая его по спине. Чрезмерная эмоциональность — вот как называется его теперешняя проблема. Диссоциация происходит, когда его лимит превышается, а чувства берут верх над разумом, который должен каждую секунду оставаться ясным и чистым, иначе тьма протянет свои когтистые лапы и утащит сознание туда, откуда ему уже не будет выхода. Этого не происходило ранее, потому он глушил себя болью, вырезая каждую лишнюю слезу на коже, не позволяя ей покинуть болото его глаз, ведь боль – это постоянство. То, что существует вне зависимости от места и времени, но лезвие меча уже давно не прикасалось к его коже, чтобы оставить новые порезы и разрезать мясо до самых костей. И это была приятная боль, не та, что держала его во время операции по вырезанию Золотого Ядра и не та, что полностью облепила, когда его сбросили с Луаньцзан. А ещё... Лань Ванцзи, как совершенное противоядие, работающее в ста процентах случаев. Нефрит просто появился из ниоткуда со своей невероятной добротой, стараясь бескорыстно помочь ему прекратить бесконечную пытку в цветущий мраморный сад, сделав болевую заглушку ненужной. Показал, что есть более хороший способ изливать душу – говорить, о чём угодно, только бы не молчать. Научил не видеть в своём духовном оружии пытку, научил слушать, научил слышать. Показал, каково это – любить и быть любимым в ответ. Помог почувствовать себя по-настоящему нужным. Лань Ванцзи почти смог выточить из него обычного человека, когда кома впервые дала о себе знать, ведь с отсутствием необходимой боли его эмоции продолжали накапливаться, не важно - положительные они или отрицательные, пока не произошёл щелчок, извлёкший больное "Я" в место, считающееся безопасным, даже если это место было глубоко внутри. Там он мог разложить избытки по полкам. Однако, "щелчок" никогда не был спасением, разве что мнимым, потому что пока он был в "безопасности", люди вокруг него – нет, о чём свидетельствуют прозрачные золотые глаза напротив. Он очень серьёзно болен, потому что его новое расстройство личности грозит выключить весь контроль и если он будет слишком долго находиться внутри безопасности собственного черепа, то голоса, постоянно нашёптывающие ужасные вещи от которых волосы могут встать дыбом, просто захватят его тело и, если он сможет вернуться, то вокруг будет не просто новая война — он сотворит ад на земле и, вероятно, убьёт всех близких людей даже не осознавая этого. Одна мысль о том, что он может причинить вред Лань Чжаню заставляет тошноту вновь подкрадываться к горлу. — Пустота в груди постоянно болит. — Начинает он в полголоса, чтобы не спугнуть успокаивающегося Лань Чжаня. Ему нужно самому начать искать путь к свету. — Вырезать ядро было ещё... Больнее. Испытание похуже линчи. А потом жить в постоянном страхе и продумывать каждое второстепенное действие на сотню часов вперёд, ведь один неосторожный шаг и весь заклинательский мир узнает, что я против них беспомощен. Руки, обнимающие Вэй Усяня за талию, неосознанно сжимаются. Лань Чжань понимает. Он всегда понимал его лучше других, даже, порой, лучше него самого. Также он знает, что не в меру болтливый тёмный заклинатель оказывается поразительно молчалив, когда дело доходит до его внутренних распрей и слова приходится из него доставать клещами. А ещё Лань Ванцзи превосходно умеет слушать. Вэй Ин решил проложить себе путь к исцелению, начиная с малого - абсолютного доверия и принятия, что если его признания порой будут чудовищны, то отношение к нему не изменится. Он должен поверить, что его слабости не будут осуждены и позволить себе быть слабым. Он обязан сделать ещё один шаг навстречу. — Я не знаю, как поведёт себя Цзян Чэн. Если быть честным, то моя уверенность в нём находится на довольно шаткой конструкции. Он громок и импульсивен и я не знаю, что будет, если он узнает об операции. — Вэй Усянь вздыхает, чувствуя, как груз недосказанных слов становится меньше на несколько грамм. — И... Ты. Ну, то есть, как объяснить... Я полностью уверен в твоих чувствах ко мне, но иногда мне кажется, что ты сделал необдуманный выбор. Никому не нужен демонический заклинатель, который любит вместо завтрака выкапывать трупы и, в довесок, имеет ворох психологических проблем. Ты страдаешь из-за меня, а я не хочу, чтобы ты страдал. — Заканчивает он вяло, но решительно настроенный бороться с новым недугом ради Лань Чжаня. Лань Ванцзи некоторое время тупо смотрит на него, прежде чем его лицо принимает то выражение, которое постоянно было с ним до раскрытия правды о истерзанных запястьях. Он зол, немножко разочарован и, видимо, негодует. — Я люблю тебя с пятнадцати лет, Вэй Ин. — Говорит он так спокойно, будто ведёт нейтральную беседу с дядюшкой о погоде, а не заставляет бедное сердце Вэй Усяня спресовываться в груди, и без этого бешено бьющееся после тяжёлых слов. — Мой выбор более чем обдуман. — Лань Чжань! — Напускно возмущается Вэй Усянь, чтобы скрыть смущение. — Ты вообще слышал, что я говорил? Ты не можешь вот так брать и постоянно признаваться мне! — Мгм. — Звучит больше как: "Могу", но тёмный заклинатель игнорирует это. — Ты молодец. — Уже мягче добавляет нефрит и после короткого поцелуя в щёку, расслабленно бросает своё лицо обратно в изгиб бархатной шеи. Он действительно рад этим откровениям, даже если они звучали как скрежет. Вэй Ину нужна помощь. Им всем нужна, но ему – особенно сильно. Вэй Усяню становится легче на душе и тяжелее в плечах. Руки Лань Чжаня, сквозь одежду поглаживающие толстый бугристый шрам пересекающий его поясницу, расслабляются и повисают по бокам его тела, хотя осанка продолжает оставаться ровной. — Ты устал? Нужно отдохнуть. — Нет. — Упрямо отвечает Лань Ванцзи возвращая руки на место. — Сколько? — Выжидающе спрашивает Вэй Усянь, вновь отрывая от себя лицо Лань Ванцзи. В его голове в моменты отключения не существует понятия времени, потому что оно либо стремительное, либо тянется лениво и медленно, совершенно не совпадая с темпом реальности. Нефрит отвечает и глаза тёмного заклинателя округляются. — Лань Чжань! Я мог не проснуться! — Выпаливает он и тут же прикусывает себе язык, глядя как вид нефрита приобретает кислое выражение. — Прости... Я прикажу слугам наполнить тебе бочку и принесу ужин. — Не устал. — Ну не будь упрямцем, я никуда не денусь. Я вернусь, обещаю. И если ты меня сейчас отпустишь, то помогу тебе совершить омовение. — Заговорческим тоном шепчет на ухо Второму нефриту Вэй Ин, наслаждаясь тем, что оно приобретает яркий вишнёвый оттенок. — Бесстыдник. — Говорит Лань Ванцзи. Руки он всё-таки разжимает, позволяя Вэй Усяню умчаться на кухню. Башня Золотого Карпа была огромной и поистине выражала собой материальное состояние Ордена Ланьлин Цзинь. Всё было обшито дорогими шелками и прочими тканями, легко раскачивались занавески с замысловатой вышивкой, на изящных вычурных столиках стояли канделябры из чистого золота, а все картины императорских художников были закованы в дубовые резные рамки с позолотой. Окружение было жёлтым до абсурда, особенно если учесть клановые одеяния того же цвета. Вэй Усяню хотелось смеяться от такой густой консистенции богатства на один квадратный метр. По дороге он почти допросил несколько слуг, чтобы те указали ему нужное направление, иначе заблудиться в этой роскоши не составило бы труда. Как только он шагнул, наконец, на кухню, то с той же решительностью, с которой желал избавиться от душевных недугов, отодвинул все специи за пределы досягаемости. Не так давно Лань Чжань признался ему, робко переминаясь с ноги на ногу перед ужином, что ел острую пищу лишь для того, чтобы произвести на тёмного заклинателя впечатление, ведь тот однажды сказал, что люди Юньмэна падки на специи. А потом дополнил, что такая еда хоть и неплоха на вкус, но ему приходилось тайком выпивать после неё кувшин молока, постоянно находящегося неподалёку на такой случай. Вэй Усянь не верил своим ушам. Он был шокирован до такой степени, что его глаза могли выпасть из глазниц - настолько они расширились; брови так и норовили покинуть лицо, полное недоумения, вслед за ними, задравшись высоко-высоко и скрывшись под чёлкой; его рот причудливо изогнулся буквой "о" и большой кусок острого перца свалился обратно в тарелку, из которой он ел. Уши Второго нефрита были ярко-красного цвета. — Ты... — Попробовал Вэй Усянь. — Ты... Ты... Пытался... Ухаживать? За мной? Ты хотел... Мне понравиться? Бедный Лань Ванцзи уже наверняка жалел о том, что нашёл в себе силы рассказать о ежедневной гибели своих вкусовых рецепторов. Это был первый раз, когда не только его шея и уши покрылись густым румянцем – покраснело даже лицо, демонстрируя своему единственному зрителю горячую кожу щёк. Казалось, что ещё немного и он либо воспламенится, либо провалится под землю от образовавшейся неловкости. Нефрит поднял взгляд и Вэй Усянь выглядел не лучше. Он очень резко покраснел целиком так, что стал похож на варёного рака, поднялся из-за стола, чуть не опрокинув тарелки и с громким всплеском опустил лицо в небольшую бадью для умывания. Теперь, помимо смущения, Лань Чжань был ещё и озадачен. Вэй Усянь вновь выпрямился, убирая рукой от лица взмокшую чёлку, вытер ручейки и беспорядочные капли, норовящие впитаться в воротник и засмеялся так громко, что в комнату ворвался обеспокоенный Лань Сичэнь, находящийся до этого в соседних покоях и подумавший, что тёмный заклинатель мог внезапно лишиться рассудка. Вглянув на картину, представшую перед ним, он засомневался уже в своей адекватности: его младший брат, лицо которого, как он думал, краснеть не умеет априори, неловко стоял таким пунцовым, будто к его щекам приложили раскалённые угли; в другом конце комнаты безудержно и до икоты хохотал Вэй Усянь, держась за живот, почти сгибаясь пополам. Лань Сичэнь посмотрел на это несколько долгих секунд, невозмутимо сделал шаг назад и прикрыл дверь. Дверь в комнате за стеной хлопнула так, что в углу с потолка посыпалась штукатурка. Вэй Усянь рассмеялся пуще прежнего и прекратил только тогда, когда его тело уже дрожало от усилия спазмирующих мышц, стимулирующихся хохотом, а зрение плыло из-за выступивших слёз. — Вэй Ин. — Грубо и немножко обиженно произнёс Лань Ванцзи, забирая тёмного заклинателя обратно за стол и усаживая к себе на колени. Вэй Ин обнял его, подавив в себе очередной приступ смеха и ещё долго говорил ему о том, как сильно он его любит. Столько терпеть его адское варево не мог даже Цзян Чэн. Имея некоторый иммунитет к острому он закашливался спустя три ложки и начинал вопить, что есть эту стряпню невозможно и вообще её надо использовать в качестве дополнительного оборудования в пыточной. Как Лань Чжаню, всю жизнь употреблявшему только пресную пищу, удавалось быть при этом таким невозмутимым, является загадкой и причиной лишний раз восхититься его выдержке и контролю. Но в этот раз Вэй Ин не хочет проверять его на прочность, поэтому решает приготовить что-то сносное и, может быть, даже вкусное. Он варит рис, высыпая его в тарелку, затем нарезает овощи и тоже проваривает их, тщательно следя за руками, которые так и норовят потянуться к баночке перца. Готовые овощи отправляются к рису, Вэй Усянь заваривает жасминовый чай, ставит всё на поднос и возвращается обратно. Лань Чжань уже сидит на краю постели в ночной сорочке и его волосы, влажные ближе к кончикам, чернильными росчерками стекают по широким плечам и спине. Вэй Ин ставит поднос на стол, целомудренно целует его в лоб и собирается уходить, но его талия вновь оказывается в захвате. Лань Ванцзи смотрит на него пристально, будто выискивая в чертах ответы на негласные вопросы и его янтарные радужки впитывают в себя волны тёплого света, исходящие от нескольких бумажных светильников, расставленных в комнате. Ресницы трепещут, отбрасывая тень на нижнее веко, а бледные губы слегка приоткрываются, словно готовясь выпустить во вне сдерживаемые слова. Тёмный заклинатель любуется им, не выдерживает и наклоняется, чтобы поцеловать этого невозможно прекрасного мужчину несколько раз. А потом ещё. Когда они расстаются, чтобы перевести дыхание, их губы уже полного красного оттенка. — Хочешь, чтобы я остался? — Отчего-то шёпотом спрашивает Вэй Усянь. Между ними образовалась такая уютная тишина, пропитанная запахом сандаловых благовоний, что нарушать её кажется очень неправильно. — Хочу. — Так же шёпотом отвечает нефрит. Вэй Ин вздыхает. Он не появлялся на пиршестве два дня, потому что находился в отключке, а значит, что Цзян Чэн и шицзе наверняка поняли в чём дело, но это не отменяет факта – он не появлялся, значит у его шиди могут быть проблемы. Также было бы неплохо поесть самому и помыться, ведь в этой одежде уже становилось некомфортно. — Мне нужно хоть раз заглянуть в мои покои, — тихо и ласково смеётся он. — Иначе это выглядит странно. — Мгм. Лань Ванцзи невозмутимо накидывает на себя верхнюю одежду и берёт оставшуюся стопку, чтобы взять с собой. Похоже, он не собирается оставлять тёмного заклинателя в одиночестве. Вэй Ин смотрит на его приготовления и что-то мягкое распространяется по всему телу прямо от сердца. — Хорошо, — говорит он с улыбкой в голосе. — Ты можешь пойти со мной, но сначала поешь, пока не совсем остыло. Второй нефрит кивает, опускаясь за стол и притягивая Вэй Ина так, чтобы он сидел подле, соприкасаясь с ним локтями. Он недоверчиво смотрит на еду, выглядящую совершенно нормально, а потом вопросительно на тёмного заклинателя. — Ох, извини, это наверняка не самое лучшее, что ты мог съесть сегодня вечером. Я уверен, что повара здесь готовят отлично, но если бы я остался на кухне ещё немного, то мог не сдержаться и насыпать перца. Лань Чжань делает неопределённый жест, который Вэй Ин воспринимает как просьбу остановиться, а потом нефрит улыбается ему. Его улыбка не такая, как обычно, проявляющаяся в крошечном изгибе рта — она широкая, что его белые зубы почти виднеются за губами, а вокруг глаз появляется множество мелких морщинок. Лань Чжань наверняка решил убить его сегодня своей любовью и сердце Вэй Ина совершенно не против. Спокойно поужинать так и не выходит, ведь чрезмерно заботливый сегодня Лань Ванцзи скармливает половину своей порции тёмному заклинателю, зато когда они перебираются в другие покои, то никто больше не чувствует голода. — Вэй Ин. — Да? Лань Чжань медленно подходит к нему ближе, чтобы дышать одним воздухом и улыбка его всё равно, что медленно убивающий яд, от которого теплеет душа – уверенно нежная и ласковая, как у любящей матери. — Ты можешь рассказать мне всё. — Говорит нефрит, заправляя непослушную прядь за ухо, чтобы через мгновение она вновь выбилась. Вэй Ину вдруг становится внутри так сладко, будто он до отвала наелся мёда, в глазах появляется покалывание, а руки - предательские - самостоятельно тянутся, чтобы обнять тело стоящего перед ним мужчины. Пара слов, сказанных вовремя и так мягко, хирургически точно вырезают оставшееся беспокойство. Он может верить Лань Чжаню, он может быть с ним слабым, может позволить себе получить заботу. Он хочет возвращать добро, дающееся ему. Все маски обрушиваются на пол. — Уже наверняка поздно идти к Цзян Чэну, верно? — Спрашивает Вэй Ин, вдруг расслабившийся. — Мгм. Слуги приносят ему бочку с дымящейся горячей водой, Вэй Усянь окунается, ждёт, пока Второй нефрит не поможет ему намылить волосы, попутно массируя его голову, а после бережно расчесывать их и распутывать узелки. Когда они уже оба лягут в постель, Вэй Усянь вдруг скажет: — Я ничего не делаю для тебя. Лань Ванцзи прижмёт его ближе к своему телу, чтобы чувствовать каждый изгиб сквозь тонкую ткань рубашки и оставит на его волосах россыпь обязательных поцелуев. — Делаешь. — Отвечает он, потому что это так. Вэй Ин дал ему то, что невозможно было получить ни в Ордене, ни за его пределами – любовь и свободу. Невзирая на все проблемы, что сыплятся на их головы практически непрерывно, он всё равно счастлив иметь возможность обнимать Вэй Усяня и быть его якорем, не позволяющим перейти черту или столкнуться с айсбергом и затонуть. Вэй Ин не отвечает, только слушает, как размеренно вздымается и опускается чужая грудь до тех пор, пока дыхание под его щекой не станет глубоким и ровным. Завтра последний день праздника, а значит, что это последняя ночь в ближайшее время, которую они проведут вместе, прежде чем их разделит расстояние и долг перед своим кланом. Завтра он непременно поговорит с Цзян Чэном, чтобы тот разрешил ему иногда навещать Облачные Глубины. Старик Лань, вероятно, умом тронется, когда тёмный заклинатель появится на пороге их Ордена. Ещё нужно обсудить двухдневную пропажу и придумать отговорку, устраивающую всех и не вызывающую подозрений. Он хранит в себе много секретов, о которых не должны знать чужие люди, потому что такая информация не для всеобщего пользования. Вэй Усянь кладёт руку на крепкую грудь нефрита и тот, не просыпаясь, накрывает её своей.