Увечья на зеркале

То, что происходило после того, как Вэй Усянь окончательно решил распрощаться с жизнью, не только отдавая предпочтение мёртвой армии, но и лично становясь её непосредственной частью, – он помнит смутно. Боль в этот раз была иной, по всему телу, где зияли глубокие кровоточащие прорези, собиралась тревога и что-то отдалённо похожее на облегчение. У него не было сожалений, ведь о Вэнях есть кому позаботиться, Лань Чжань сможет найти себе достойную женщину, которая придётся по вкусу даже его привередливому дяде и заживёт с ней долго и счастливо, как не смог бы жить с тёмным калекой-заклинателем без ядра, а Цзян Чэн и Яньли наверняка спокойно выдохнут, узнав, что убийца их семьи позорно испустил дух, не в состоянии больше нести взвалившийся на него груз. О чём было его предсмертное беспокойство, так это о Стигийской Тигриной печати, разделённой надвое и замурованной глубоко в стенах его случайной гробницы, и о щенках, ведь те могут и не выбраться из пещеры, вынужденные смотреть на его остывающее тело. Вэй Усянь не был жестоким, поэтому собрал остатки уползающих сил воедино и поставил новый барьер, ослабив старый, чтобы отделить то место, где он умирает и позволить малышам выбраться на просвет. Один щенок всё же оказался заперт с ним и громко скулил над его головой, будто понимая, что его непутёвый хозяин собирается отойти в круг перерождения. Малыш зарылся в его взлохмаченные, в порыве истерики, волосы и со всей скорбью присущей животным, теряющих матерей или любимых людей, принялся вылизывать его щёку и выть, заставляя останавливающееся сердце сжиматься. Он не пытался выбраться, ничего не делал, только составлял скорбящую компанию тому, кто переборол страх и забрал его с подножия Мёртвой Горы, тем самым, спасая от гибели, но не смог спастись сам. Вэй Усянь подумал, что собаки не такие уж и жуткие. Они как люди – борются за жизнь, дичают, если их выбрасывают на улицу, потому что иначе не выжить, добреют от теплоты и заботы, расстраиваются, когда им не уделяют внимание и скорбят от потери близких. И те собаки, которые оставили, казалось бы, неизгладимый след на нём в детстве, наверняка имели свои причины быть злыми и, скорее всего, они, как и он, не выбирали тогдашнюю жизнь, а просто боролись с голодом и холодом, как умели. На смертном одре тёмный заклинатель понимает, что ничто и никто не может быть одинаковым — люди или животные. Даже чудовища не все желают этому миру зла, что выяснилось, как только в его подчинении оказалась тёмная Ци. Ведь тьма это не только гнев, это ещё и печаль, боль, страдания, разочарование и прочие чувства. Кровь, степенно выползающая из тела, стала собственной единицей времени, поглощая всё больше площади каменного пола и иссушивая организм досуха. Сначала волна боли от свежих многочисленных ран хлынула, как из прилива, а потом его тело сдулось, как крепкий мыльный пузырь, уставший от воздуха. Независимо от того, каким он являлся на самом деле и каковы были его мысли — все запомнят его, как скверну, ритмически распространяющуюся и набирающую силу, чтобы поглотить чужих мужей, жён и детей. Вэй Усянь не думает, что его будут помнить, ведь, по законам общества, как только демон оказывается свергнут, на его место сразу же будет назначен новый, хотя, вероятно, некоторая память останется, чтобы порочить его и после смерти. Он не знает, каким будет следующий объект для ненависти и какой несчастный займёт его место, но искренне надеется, что тот человек или те люди, будут более невосприимчивы к клевете и жестокости, независимо от заслуженности этого, в отличии от него, бессмысленно принимающего каждое слово ударом плети, так хорошо усвоенной, и не способного от всего отстраниться без помощи. В какой-то момент сознание проваливается в долгожданное ничто, но потом просыпается, задыхаясь от лихорадки. Смерть, описанная в художественной литературе красиво и нравственно, на деле является очередным испытанием на пути к избавлению. Она болит, она колет, осторожно заполняя оболочку живого трупа и на самой последней ступени, на последнем вдохе, шепчет, что всё ещё можно было исправить, пока ты не взялся за остриё. А теперь уже исправить нельзя. И сжимает, сжимает сердце. Смерть жестокая, грубая, ведь никогда не приходит спокойно, ухмыляясь, чтобы сделать твои последние минуты, часы, дни мучительнее, чтобы поиграть с тобой, сломать, вывернуть. Голоса тьмы, запертые внутри черепной коробки, вырвались и закричали на него тройным голосом. Головная боль стала настолько сильной, что Вэй Усянь протянул слабую руку наверх и погладил горюющего щенка, вместо того, чтобы корчиться в агонии. Он беспомощно наблюдал, как восходит редкое солнце, свернувшись в липкий человеческий шар. Его конечности онемели от плотного неиспользования, бледные, от отсутствия нормального кровотока. Реальность стала сиропной, от тумана накатившей диссоциации. Последним различимым звуком, до его провала в знакомую чёрную слизь, стал громкий гул. Лань Ванцзи неистово ударял по струнам гуциня, чтобы пробить барьер, установленный на входе. Хоть тот и был ослаблен тёмным заклинателем, всё равно оставался крепок, так что рассеялся лишь спустя десяток попыток. Нефрит мог бы ударить в каменную стену, неукреплённую тёмными техниками, но он не был уверен, что обломки не заденут тех, кто сейчас находился внутри. Ему следовало прийти раньше, но все коллективно решили дать Вэй Усяню немного времени и только Вэнь Нин почему-то беспокоился за их Молодого господина, однако сдался под напором остальных. Из-за этого навестить тёмного заклинателя решились ближе к утру, а именно — спустя бесконечно долгих четыре часа. Вэнь Цин пошла первой, чтобы оказать помощь в случае приступа, однако невидимая стена не позволила сделать ей ни шагу дальше указанного обиженной энергией. Она быстро вернулась в посёлок, где смиренно сидел Ханьгуан-Цзюнь и взволнованно прокричала: — Этот засранец поставил на вход барьер! — Целительница знала, что как бы ни было тёмному заклинателю дурно или тревожно, он никогда не ограждался от внешнего мира физически, как бы не требуя помощи, но и не отказываясь от неё. Подобный жест вызывал у Вэнь Цин только самые худшие предположения. Лицо Лань Ванцзи побледнело и сделалось совсем каменным. Нефрит, позабыв о своей свежей ране, пусть не глубокой, но и не приветствующей грубых движений, поднялся так резко, что чуть не опрокинул скамью и помчался в сторону обители Вэй Усяня. Бегать в Облачных Глубинах было запрещено и Ванцзи уже почти не помнил, как это делать, благо, тело само устремилось вперёд, опережая мысли хозяина. Он старается не наступать на острые камни, усеивающие землю под его ногами, как осколки ножей, на кости и скелетные руки, торчащие из грязи. Угроза, исходящая от барьера, ничто. Лань Ванцзи сильный совершенствующийся, возможно, самый сильный в будущем, поэтому в туманных лучах рассвета над Царством Нечистых он рассеивает заслон, входя в широкое устье пещеры. Несмотря на пробивающийся с улицы свет, внутри всё равно темно и чернь эта чувствуется на языке лихорадкой. Что-то маленькое, но настойчивое цепляется в пыльный подол одежд нефрита и тянет в сторону с той силой, на которую способно. Золотые глаза опускаются и видят щенков, среди которых одного не хватает. Ванцзи следует за ними, как бы подсознательно ощущая, что они приведут его к месту, где прячется Вэй Ин. Они приводят его к новому ограждению. — Где он? — Очень взволнованно спрашивает Вэнь Цин, последовавшая за Ханьгуан-Цзюнем. — Там. — Коротко говорит нефрит. Он только сейчас заметил её присутствие, потому что все мысли были вытеснены одной. Препона, отделяющая его от части пещеры с кровавым озером, была прочнее предыдущей и представляла собой нечто из смешения тёмных техник. Она отражала от себя свет, не позволяя увидеть пространство за ней и не пропускала внутрь, как дверь, ограждающая от злоумышленников. На вид заслон казался мягким, дымным, будто протяни руку и сожми, чтобы ничего не ощутить в ладони, однако на деле барьер был прочнее железа и только слегка прогнулся от удара меча. Лань Ванцзи не принял его неприступность за повод отступить и только с бо́льшим рвением принялся нещадно атаковать его, пока тот не треснул под напором и не осыпался на пол мелкой крошкой. Но времени и сил на это понадобилось достаточно, так что Второй нефрит уже тяжело дышал и опирался на свой гуцинь, как на трость. Умиротворённое лицо Вэй Усяня, в лёгкой гримасе печали, сразу же бросается в глаза, длинная алая лента спускается по волосам, как струйка ручья, идеально гармонируя с узорами на его мантии, а кожа настолько бледная, что даже в полумраке пещеры кажется прозрачной. Вэй Усянь лежит в собственной крови, как в гробу, его дыхание рваное и поверхностное, будто осталась всего секунда, прежде чем мышцы сдадутся, переставая поднимать и опускать грудную клетку. Из всех видимых и невидимых ран уже сочится сукровица, ведь всё остальное вытекло. Сердце Лань Ванцзи застревает в горле. Вэнь Цин, тоже поглощённая эмоциями, справляется гораздо быстрее Ханьгуан-Цзюня и со слезами на глазах принимается проверять все раны и запечатывать их специальным средством. Её зрение расплывается из-за влаги, она так давно не плакала, но теперь, зная, что время идёт на секунды, капли сами выбираются из слезника. Придурок, Вэй Усянь просто придурок и эгоист, определённо успевший решить, что без него всем станет легче. Лань Ванцзи отмирает, неуклюже и совсем некрасиво садится рядом с телом прямиком в лужу крови и прикасается своей рукой к ладони Вэй Ина, начиная передавать духовные силы, коих у него осталось не так много. — Ханьгуан-Цзюнь, это может плохо сказаться на вашем ядре. — Пытается вразумить его целительница, хотя знает, что это бессмысленно, ведь этот упёртый мужчина всё сделает по-своему. Потерявшийся щенок выпутывается из волос тёмного заклинателя и, точно понимая что делает, начинает вылизывать сцепленные руки, согласный со словами Вэнь Цин. Лань Ванцзи их не слушает. В конце концов его оттаскивает Вэнь Нин, поскольку нефрит уже совсем ослаб и сопротивление, кроме усталого злобного взгляда, оказать не мог. За мертвецом приходит несколько Вэней, которые обучались в детстве, как заклинатели, а не целители, и развили в себе Золотые Ядра. Пусть они не такие сильные, но объединившись смогут быть полезны и, хотя бы, ускорить выработку кровяных телец, иначе их Молодой господин пострадает, если не уже, от малокровия. Вэй Усяня осторожно и бережно перекладывают на ложе и раздевают до штанов. На ногах порезы самые грубые и глубокие, и им требуется гораздо больше внимания, чем тем, что на руках и плече. Второго нефрита не пускают в пещеру весь день и до глубокой ночи, ведь он точно ринется помогать и доводить себя до истощения, что прибавит Вэнь Цин только больше хлопот. Вэй Усянь, что удивительно, приходит в себя в тот же день, нехотя открывая пустые глаза, в которых читается явный вопрос. Тот второй барьер, что он возвёл, был одним из его сильнейших изобретений и по его расчетам, он бы уже отдался смерти, когда бы его нашли. Он ошибся и недооценил старания тех людей, которые не разделяли его мнения о его никчёмности. — Ты!.. — Кричит на него Вэнь Цин сквозь подавляемое рыдание и накрывает лицо рукой. Вэй Усянь слышит так, будто ему заложило уши и воздух густой, смоляной, металлический, которым дышать тяжело. Несколько Вэней тоже плачут, обнимая друг друга, потому что спасли, вернули, не дали совершить глупость. Вэй Усянь отворачивает голову, ведь может сделать только это, будучи туго перебинтованным и обездвиженным. Его желудок скручивается в узелки жалости к себе, такому слабому, и от того ужаса, в который он поместил себя за бог знает что. — Это был мой выбор. — Едва шелестит он губами, чувствуя онемение. — А это мой. — Твёрдо говорит целительница. — Если ты снова захочешь сделать это, то я не стану мешать, но знай, что никому не станет легче от твоей смерти. Ты единственный, с кем мы можем быть в безопасности, даже если твой братец и Ханьгуан-Цзюнь не настроены враждебно. И твоя семья тоже не приняла бы такую потерю спокойно, поверь. Если бы они ненавидели тебя и им было плевать, то никто бы не лез из кожи вон. — Она делает паузу, ожидая, пока серые глаза повернутся и взглянут на неё. — Ты полагаешь, что никому не нужен, но уже пора выбраться из скорлупы и перестать быть слепцом! Она выходит из пещеры, зная, что тёмному заклинателю больше ничего не угрожает, и даже без её присмотра он не сможет встать с постели. Вэй Усянь вдруг почувствовал желание выпить, настолько сильное, что оно въелось под кожу, как зуд, который просил почесать его и становился всё более болезненным, чем дольше к нему не прикасались. Однако, алкогольное забытье не решит его проблем, не очистит совесть и не искоренит чувство стыда, а только подарит головную боль на утро. Он действительно эгоист. К нему больше никто не заходит, оставляя в одиночестве думать о своём поведении, ибо мысли это единственное, чем он может спокойно пользоваться в парализованном состоянии. Он будто видит себя со стороны: измученного и окровавленного там, где кровь не хочет останавливаться даже сквозь снадобье и повязки. А ещё Вэй Усянь не хочет видеть Лань Ванцзи, потому что знает, что будет у того в глазах — разделённый ужас, прошедший по пищеводу, вина, что не смог взять на себя больше чужого груза, даже если это зазубренные куски. В золотых радужках будет сожаление, любовь, огорчение, разочарование и невысказанные слова обвинения. Если нефрит уйдёт от него, посчитав такую беспечность в управлении собственной жизью неприемлемой, если отвернётся и больше никогда не скажет ни слова — Вэй Усянь примет это. Он вполне заслужил, обесценивая вместе с собой любовь этого человека. Лань Ванцзи бы не стал ему лгать об искренности и серьёзности. Он никогда не лжёт, в то время, когда его собственный рот до сих пор весь измазан во лжи. Самая большая жестокость смерти, о которой никто не осмелится сказать в слух, это то, что она отступает в последний момент и выжившему приходится делить себя на части, глядя в лица тех, кто никогда не желал ему такой участи. — Ханьгуан-Цзюнь, я думаю, что если он не хочет быть спасённым, то нам нечего ему предложить. — Говорит Вэнь Цин нефриту, не позволяя ему навестить тёмного заклинателя. Слова больно выходят из её глотки. Во всём её образе читается вызов и смирение, потому что она понимает, что без защиты их самоубийственного спасителя, если не кланы закончат начатое, то закончит тьма, вновь присваивая себе одолженные земли. Никто не протянет без Вэй Усяня долго, она знает это. Их всех заберут Проклятые Холмы, а Лань Ванцзи с семьёй тёмного заклинателя будут до конца своей бессмертной жизни винить себя в том, что не смогли уберечь. Целительница уже верила в прогресс, поскольку за последние несколько месяцев, переживая самые разные эмоции и чувства, Вэй Усянь не искал возможности оградиться от них или спрятаться, принимая как есть, без провалов в созданное пространство диссоциации. Он одинаково радовался и злился, принимал печаль за естественность, а боль за урок, который не требовал повторения. В окружении людей, не отрицающих его невиновность, но и не обвиняющих, он стал открытым и обрёл смелость показывать если не всё, то значительную часть внутренних конфликтов. Однако, стоило встряхнуть его моральное состояние достаточно сильно, причинить на глазах боль важному человеку, а затем уверенным голосом внушить, что это всё его вина и что ему никогда не стать свободным от этого, стоило ткнуть его лицом в застарелую затягивающуюся рану, как она снова открылась, выпуская скопившийся гной. Для переубеждения нужно время, а для того, чтобы поверить в злословие хватит малости, потому что разрушать легче, чем строить. Лань Ванцзи ничего не говорит, только устало накрывает рукой лицо и, кажется, всхлипывает. Вэнь Цин понимает его, но не может подобрать слов утешения, поэтому молча оставляет наедине, тихой поступью удаляясь прочь. Второй нефрит, будучи ответственным в Гусу не только за наказания, но и за спасение таких душ, как Вэй Ин, знает, что если пациент не желает помощи, то ему не помочь, так что слова Девы Вэнь ничто иное, как правда. Но отпустить то, что делает тебя живым и подвижным, пусть само давно сломано, прекратить попытки исправить дефекты – означает самому стать сломленным. Это эгоистично по отношению к другому человеку, однако, до тех пор, пока сердце в чужой груди ещё бьётся, он не бросит свои попытки, даже если это бессмысленно. Они уже низвергли одно солнце с небосвода, но то было обжигающим и смертельным, а это ласковое и холодное, и если оно погаснет, то откуда будет браться для жизни свет? Когда, как Лань Ванцзи думает, Вэй Усянь уже спит, он входит в пещеру и присаживается возле ложа. Силы нефрита ещё не до конца восстановились и походка была нетвёрдой, но это не имело никакого значения. Вэй Усянь лежит к нему спиной, хотя целительница запретила ему находиться в любых позах, кроме как на спине, чтобы не тревожить свежие раны, но кто-нибудь её вообще здесь слушает? Нефрит протягивает руку, не обращая внимание на дрожь, и невесомо поглаживает тёмного заклинателя по голове. — Ты прикасаешься ко мне. — Шевелятся губы Вэй Ина, и оба мужчины вздрагивают. — Будь осторожен. — Вэй Ин. — Перестань прикасаться ко мне. — Бесцветным тоном выдавливает из себя Вэй Усянь. Его язык кажется слишком толстым и неповоротливым, чтобы составлять длинные предложения. Он сильнее сжимается на постели, визуально становясь совсем крохотным, уязвимым ребёнком, и резко втягивает воздух через нос. Лань Ванцзи замирает, и кислород в одночасье покидает все его лёгкие, выжимая дыхание. Он не ожидал найти такого Вэй Ина, если честно, он ничего не ожидал, потому что человек перед ним всегда был слишком импульсивным и непредсказуемым, что ни одно предположение о его дальнейших действиях не могло оказаться верным. Скорее всего, тёмный заклинатель рассчитывал, что никто больше не явится к нему сегодня и, посчитав своё укрытие достаточно уединённым, он дал волю тому, что приходилось сдерживать даже будучи открытым. Лань Чжань обходит постель, и вид Вэй Ина, укусившего свои костяшки достаточно сильно, чтобы кожа побелела под его зубами, а свободной рукой сжимающего одеяло в самоуспокоении, является таким контрастом с его сегодняшним безразличием, что заставляет нефрита чувствовать себя смутно. Серые влажные глаза замечают его и Вэй Ин икает, ахает, убирая руку ото рта и пытается накрыться с головой, чтобы спрятать своё лицо от чужого, чтобы не видеть в нём разочарования. — Вэй Ин, что случилось? — Мягко спрашивает Ванцзи, больше не предпринимая попыток коснуться, хотя пальцы зудят от желания. Вэй Ин смеётся и это откровенно лишённый обычного очарования шум. Он не отвечает, что само по себе вызывает беспокойство, так что Второй нефрит осторожно откидывает одеяло в сторону. Он не поймёт, если не будет видеть эмоций на пластичном лице. Нижняя губа Вэй Усяня дрожит, всё в нём перевёрнуто: плечи согнуты, руки заламываются, будто пытаясь найти позицию, в которой будут занимать меньше места, а в глазах стало больше воды. Он не выглядит демоническим заклинателем, внушающим страх в сердца людей, он выглядит хрупким юношей, нуждающимся в поддержке и заботе, таким надколотым, что вот-вот рассыплется. Он прячется, снова отворачиваясь, и его тело трясётся слабыми, но устойчивыми толчками, от сдерживаемых слёз. Рука Лань Чжаня сама движется, опускаясь между лопаток в успокаивающем жесте, Вэй Усянь так вздрагивает и замирает, что он уже готов убрать руку, но потом всё жёсткое напряжение покидает его. Тёмный заклинатель падает в подставленные объятия, не заботясь о том, что кровотечение снова начнётся, если он будет неосторожен. Это вряд ли произойдёт, ведь после такой потери он слишком слаб. По щеке Вэй Ина скатывается первая слеза, а за ней мчится следом ещё несколько. Ванцзи смахивает капли пальцами, поглаживая влажную щёку, оказывая молчаливую поддержку. Когда Вэй Усянь успокаивается, он выглядит уже более собранным, хоть и глубокое несчастье всё ещё колышется где-то на дне его глаз, как колосья пшеницы во время затихающей бури. — Я ужасен. — Шепчет он через мгновение, и Лань Чжань в ответ только сильнее прижимает к его грубой спине ладони. — Я... Я так слаб, я только причиняю всем вокруг меня неудобства. Я плохой брат, плохой в любом взаимодействии с дорогими мне людьми. Лань Ванцзи отрицательно мычит – боится, что слова могут спугнуть – и целует в лоб. — Мне очень жаль... Я не хочу никого расстраивать. Нефрит считает крайне несправедливым, что Вэй Ин берёт на себя слишком много, берёт и продолжает брать, даже если груз уже так велик, что давит на мышцы. Он хочет забрать все его шрамы, всю его боль и тоску, потому что любит его. Он не злится, – как можно злиться на того, кого едва не довели до самоубийства? Вэй Ин не виноват в том, что сорвался, не виноват в отвратительном характере Цзинь Цзысюня и в его пакостных словах, намеренно нацеленных попасть на больное место. — Вэй Ин, послушай меня. — Говорит Лань Ванцзи, решившись использовать слова, а как довод, прикладывает холодную тонкую руку к своему сердцу. Он надеется, что будет услышан. — Ты никогда не мешаешь и никого не расстраиваешь. Ты не один со своими проблемами, и то, что иногда чувства выходят из-под контроля — нормально. Я не брошу тебя, что бы ты не сделал и кем бы не стал, я люблю тебя, ты добрый, заботливый, благородный, честный, весёлый. От твоей улыбки я сам хочу улыбаться, ты сияешь ярче любого солнца, ты свет, что поглотил моё сердце, и если эти чувства делают людей дураками, то я всегда хочу быть дураком. Люди, которых ты спас тоже любят тебя, Глава Ордена Цзян и Дева Цзинь тоже любят тебя, щенки любят тебя. Ты никогда не был и не будешь тем чудовищем, коим сделался злой молвой. Вэй Ин — это Вэй Ин. — Лань Чжань... — Поражённо шепчет Вэй Усянь с лёгкой хрипотцой в голосе, то ли от слёз, то ли от чувств. — Почему ты такой? Я же... Я... Я чуть не убил себя, чуть не бросил всех, так почему ты не зол? Накричи на меня! Придумай наказание, чтобы я навсегда запомнил, как не нужно обращаться со своей жизнью! Лань Ванцзи мягко качает головой: — Вэй Ин не заслуживает такого обращения. Вэй Усянь воет в голос, и плач возобновляется с новой силой. Он обнимает Лань Чжаня поперёк талии, утыкается носом в грудь, где тепло, пахнет сандаловым деревом и сердце колотится бешено. — Прости меня. — Скулит он. — Прости, Лань Чжань. Второй нефрит гладит тёмного заклинателя по спине, позволяя намочить свои одежды, до которых ему нет дела, и тоже вслушивается в пульс, в живое дыхание. Он остаётся на Могильных Холмах, не отходя от Вэй Усяня ни на шаг и приклеиваясь к нему намертво, будто если вдруг его рука выскользнет из чужой, то в землю под ногами вонзится молния, разделит её надвое, поднимется разрушительный ветер, чтобы выкорчевать деревья и смести горы. Будто если их пальцы больше не будут соприкасаться, то солнце высушит поля досуха, а потом укроет себя за тучами и хлынет ливень такой, что реки и пруды разольются, разобьются, расстроятся. Но как бы Лань Ванцзи не хотел, всего через несколько дней на пороге его нового дома появляются люди, чтобы принести сюда смерть, будто им своей вокруг недостаточно.