Увечья на зеркале

Дни летели, громко хлопая своими длинными крыльями, но легче не становилось. Стигийская Тигриная печать разломалась на несколько остроконечных кусочков и восстановлению не подлежала. Ни один заклинатель не сможет достичь уровня Вэй Усяня, основавшего Тёмный Путь, а значит и вернуть прежний вид артефакту не сможет, к тому же, вся тьма, годами копившаяся в старом мече внутри панциря Черепахи-Губительницы, а после, не использованная даже на треть, преображённая печать, выплеснулась в тело своего дорогого хозяина, оставив прежнее пристанище бесполезным обломком металла. И эта тьма сейчас пожирала его, подобно стремительно распространяющемуся гниению. Вэй Усянь бредил, спал, снова бредил. Он просыпался, чтобы выгнуться на каменной плите, скомкать простыни, в очередной раз содрав повязки с пальцев вместе с кожей и ещё раз впасть в кому. С наступлением ночи его тяжёлое шумное дыхание становилось всё прерывистей и на порядок громче, пока не переливалось в крики, не дающие уснуть никому из усталых бедных людей в окрестности. Он сорвал голос, растянул связки и каждая попытка повысить голос сопровождалась для него кровоизлиянием, которое едва удавалось остановить, чтобы уберечь от утопления в луже собственной крови. Тёмная энергия, злая и собственическая, отравляла дремлющий разум и постепенно заполняла тело, вливаясь в мередианы, некогда заполненные светлой Ци, исходящей от вырезанного Золотого Ядра, но теперь пустота в тех каналах вытеснена густой чёрной смолью и никакое очищение не способно изгнать её оттуда. Лань Ванцзи, глядя на терзания Вэй Ина, не мог найти себе места. Смотреть, как разваливается на части любовь всей твоей жизни, пожираемая собственной силой, было не просто невыносимо – было невозможно. — Почему бы тебе, чёрт возьми, не пойти и немного поспать? — Зло обратился ко Второму нефриту Цзян Ваньинь. Ванцзи на него даже взгляда не поднял, отказываясь покидать Вэй Усяня, чья жизнь может оборваться в любую секунду. Он хотел провести с ним как можно больше того колючего времени, что тёмный заклинатель борется за своё право существовать и не быть ведомым обиженной энергией. Если всё закончится сегодня, то он будет рад, оставшись с ним до конца, даже если воспоминания об этих минутах будут нестерпимо болеть. — Не смей игнорировать меня! — Выкрикнул Цзян Чэн, однако, его слова снова не возымели никакого эффекта. Он и сам выглядел не лучше, будучи в равной степени измученным и растерянным и никакой сон не шёл, когда жизнь его брата висела на волоске. Его клановые мантии были заляпаны кровью и грязью, смявшиеся от нервозности и неудобных поз, хорошо убранные в тугую причёску волосы тоже растрепались, спадая теперь раздражающими волосинками на лицо, складка между бровями стала такой глубокой и чёткой, что любой мог в один миг счесть с него выражение глубокого переживания. Крики Вэй Усяня, разгорающиеся не то от боли, не то от проецируемых тьмой кошмаров, наверняка уже плотно въелись где-то под поверхностью его черепной коробки, чтобы даже при лучшем исходе напоминать о случившемся. Цзян Чэн никогда не видел Вэй Усяня таким: исхудавшим, с впалыми щеками и острыми скулами, истощённым от вечной борьбы внутри себя, разбитым так сильно, что он чётко кажется сломанным и каждый осколок будто специально выделяется на синевато-зелёной коже. Тот умело обращался со словами, обводя окружающих вокруг пальца и не выдавая эмоций, переживаний, страхов, а потом обезоруживал фальшивой успокаивающей улыбкой, снимающей все подозрения и уберегающей от дальнейших распросов. А теперь все, сокрытые под лживым коконом искусственного счастья, слабости, вывалились наружу, как потроха из только что разделанной курицы. Это было откровением для всех. Кроме Лань Ванцзи. — Знаешь, Ханьгуан-Цзюнь, — Ядовито начинает Цзян Чэн прекрасно осознавая, что на него не обратят ни малейшего внимания в любом случае. Его поведение недопустимо, особенно в такой обстановке, но кому какая разница? — Я всем сердцем ненавижу тебя. Ваньинь не видит, как Лань Ванцзи наконец отрывает взгляд от полумёртвого тела и переводит на него. Одни небеса знают, каких усилий ему стоило это короткое движение. — Это всегда был ты. — Говорит Цзян Чэн, фокусируясь на мертвенно-бледном лице брата. — Ты первым заметил не только его проблемы, но и его самого, никогда не давал ему ни больше, ни меньше того, что он заслуживает, завоевал его доверие так легко, как клинок пронзил сердце Вэнь Жоханя, завоевал его... Всё. Всего. В то время как я из кожи вон лез, чтобы исправить все ошибки и стать хорошим братом, ты получил Вэй Усяня так просто, будто он всегда принадлежал тебе. Рука Цзян Чэна сама поднимается к тому месту, где пульсирует Золотое Ядро Вэй Усяня, безапелляционно врученное ему нежеланным подарком. Тёмный заклинатель добровольно вырезал свою сердцевину, лишившись многообещающего будущего, ещё и старался уберечь непутёвого брата, попавшегося по невнимательности под руку Вэнь Чжулю, от этого знания. Вэй Усянь словно был рождён совершить всё невозможное в жизни, как истинный последователь девиза Ордена Юньмэн Цзян. — Не легко. — Шепчет нефрит, с трудом шевеля пересохшими губами. — Что? — Завоевать Вэй Ина. Было нелегко. — Повторяет Ванцзи и Цзян Чэн выглядит так, словно ему откровенно солгали. — Он хрупок. С ним нужно быть осторожным в словах и действиях. — Лань Ванцзи сжимает двумя руками костлявое запястье, бессмысленно вливая в него свою Ци. — Когда Вэй Ин вернулся с Курганов, говорили, что он стал другим и я практически доверился ненадёжным слухам. Если бы в моей памяти не было чётко отображающихся пустых глаз и крови, стекающей по его рукам в утреннюю росу, я бы непременно поверил. Я думал... Думал, что не хочу любить его: жестокого и беспощадного. Но... У меня находилось время заглянуть глубже, выслушать, понять, а у вас, Глава Ордена Цзян, такового времени не нашлось. — Да что ты знаешь?! — Все больше вскипает Цзян Чэн. Лань Ванцзи только что произнёс едва ли не годовой запас слов, какая честь ему выпала. Лань Ванцзи же снова опускает светлые глаза на тёмного заклинателя, продолжая: — Вы, даже осознавая его психическую нестабильность, продолжали кричать и показывать, что он вам должен. Вы не знали правды о Золотом Ядре, однако могли понимать, что Вэй Ин всегда был готов отдать всё, но вместо этого~ — Заткнись! — Обрывает Цзян Чэн и выходит из пещеры широким шагом. Потому что Лань Ванцзи прав и эта правда неожиданно резко даёт ему звонкую пощёчину. Вэй Усянь не при чём, Лань Ванцзи – тоже. Лишь Цзян Чэн несёт на себе отголоски и обязательства за жизнь брата, потому что не видел многого из того, что находилось прямо перед глазами. Свет Цзыдяня ослепил его, а власть, слишком рано передавшаяся от покойных родителей, возложила на его плечи ответственность, для которой он был слишком юн. Множество дел скопилось неожиданно, нагромождаясь друг на друга, и забота о Вэй Усяне, неспособном жить без тщательного наблюдения, незаметно выскользнула на второй план. Лань Ванцзи не виноват, что у него никогда не было дел, стоящих по значимости выше Вэй Усяня. В клане Лань с самого рождения приучали ручаться за жизни дорогих людей, тогда как в Юньмэне приоритетом стояла одна только гордость и сила, ни во что не ставящая человеческие чувства. Из-за нескончаемого давления, спина тёмного заклинателя прогибалась с каждым днём, проведённым в Пристани Лотоса, но смогла разогнуться в обители тысяч правил и строгости за один вечер. Цзян Чэн был высокомерным по отношению к приёмному мальчишке, от того и не замечал творившегося насилия, длившегося годами, и стремительного угасания самого яркого человека, пока действительность не перевоплотилась из мира, где основной проблемой был нелюбящий отец, в мир – где Вэй Усянь с облегчением искал смерти, мечтая избавиться от страданий. И даже после обнаружения эпицентра заражения и переосмысления собственного поведения, Ваньинь оставался таким же глупцом, как доселе. Цзян Чэн прислоняется спиной к холодному пыльному камню, находящемуся далеко от пещеры, прикрывает красные, от непрошенных слёз, глаза и с силой сжимает кулаки. Он сделал столько ошибок уже будучи осведомлённым, что когда, а не "если", Вэй Усянь проснётся – Ваньинь даст ему всё, что бы он не попросил. Лань Ванцзи, вновь погрузившись в тишину, такую спокойную и давящую, сгибает безупречно ровную спину, опирается на каменное ложе всем телом и кладёт своё лицо в холодную руку тёмного заклинателя. Вэй Ин так тих впервые за несколько часов, что даже его дыхание замедлилось, будто боясь нарушить сложившееся безмолвие. Сгорбившаяся, уязвимая фигура Лань Ванцзи выделяется в темноте пещеры свежим пятном, отгоняющим приближающийся и такой знакомый запах смерти. Тень от единственной зажжёной свечи пляшет на неподвижных чертах Вэй Усяня, своим тёплым отблеском наливая его образ жизнью и, кажется, что как только воск расплавится, а огонь погаснет – вся эта мнимая надежда потеряет всякий смысл, исчезнув на крохотном глиняном блюде и застыв в твёрдую жирную каплю. Ночной густой воздух бережно отгоняет ветер от пещеры, дабы не задеть ненароком этот крохотный огонёк и не погрузить во тьму отчаянное упование. Небо чистое, холодное, переливающееся тысячами синих оттенков, согнало с себя все облака, дабы позволить жестоким Небожителям воочию лицезреть, как злая судьба издевается над чистой душой, запуская цепочку неминуемых механизмов-событий, нацеленных сокрушить всё данное добро, разрушить, сломать, а потом выбросить. Но перед этим обязательно требуется задеть ещё множество других душ, сплести их друг с другом, а по образовавшемуся каналу передавать общую муку той особенной. Лань Ванцзи хочет плюнуть на воспитание, вскинуть голову и впервые за всю жизнь нелогично закричать во весь голос, спросить, почему такой тяжёлой оказалась игра бесчувственных Божеств, понравилось ли им зрелище? Вместо того, чтобы выпустить весь гнев в чернильное небо, он копит его внутри, вместе с остальными переживаниями и не знает, сколько ещё сможет выдержать. — Вэй Ин. — Благоговейно шепчет нефрит и одно только звучание родного имени сносит плотину, обращая невозможность прокричаться от горя, слезами. Весь мир против них двоих, но они обязательно смогут выстоять – как же хочется в это поверить. Холодная ладонь под его щекой чуть вздрагивает и пальцы, будто намеренно нацеленные совершить спланированное движение, плотнее прислоняются к влажной коже, останавливая очередную невыносимую каплю. — Лань Чжань. — Хрипит сорванным голосом Вэй Усянь. Пусть его практически не слышно, в тоне всё равно чувствуется тревога и неверие. Нефрит срочно вытирает лишнюю влагу рукавом верхней мантии и упирает свой взор в тёмного заклинателя. Тот смотрит в ответ своими чистыми, почти прозрачными, полуприкрытыми серыми глазами и его рот заметно делает усилие, стараясь изогнуться в улыбке. Прежде чем способность использовать человеческую речь снова вернётся к Ванцзи, Вэй Ин продолжает: — Спой мне. — Просит он тихим шелестом, слабый и истощённый, с редеющим пульсом. Горло нефрита вдруг сдавливает так сильно, кажется, что перестать дышать вовсе не так уж плохо. Вэй Ин попросил его спеть, эта просьба может быть последней в его жизни, так почему не удаётся выдавить из себя ни звука? Спустя пару минут Лань Чжань начинает тихо напевать мелодию, которую Вэй Ин никогда раньше не слышал – сладкую, интимную, которая сквозь дымку дырявой памяти ощущается как песни его матери. Мягкое мычание низкого родного голоса заполняет пустоту пещеры, отражаясь от её глухих стен, сдерживаемые изо всех сил, слезы царапают носоглотку, а пальцы, с нечеловеческой силой сжавшие белые мантии на коленях, грозят разорвать ткань в клочья. Вэй Усянь медленно тяжело моргает, изучая позолоченные глаза напротив, переполненные внутренней борьбой, нежностью и чем-то болезненным, похожим на отчаяние, а когда вновь поднимает веки, его радужка острого кровавого цвета. Сердце Лань Ванцзи падает. Тёмный заклинатель полностью утонул во тьме, перестал бороться с надоедливым ужасом – его дикий взгляд воскрешает всё мёртвое и древнее: на горе и подступах к ней, в Илине, деревне Вэней. Вэй Усянь будто сошёл с ума за одно касание, забыл, что совсем рядом люди, которых он поклялся защищать. Призраки ревут скрипучими голосами, руки выползают из грязи, цепляясь за гнилую и дряхлую плоть друг друга, молодые упыри жуют свою кожу, как будто они младенцы с прорезывающимися зубами, а детские трупы вгрызаются в камни, как если бы вырывали свежие скальпы. Вся бесчисленная нечисть притихла, развернулась в сторону пещеры, чтобы уставиться незрячими провалами вместо глаз на Вэй Усяня, оскалилась и на полной скорости бросилась к своей цели, намереваясь сожрать её. Лань Ванцзи не раздумывая обнажил меч на тварей, отбросил первую волну обратно ко входу и потянулся за гуцинем. Убийственная, для всего отвратительного, мелодия разорвала воздух, смяла камни и ветхие тела с влажным звуком, застоявшаяся зловонная кровь брызнула, окропив место сражения мерзостью. — Да что здесь творится?! — Во всю голосил Цзян Чэн снаружи, напористо и целенаправленно пробиваясь сквозь горы всяческой дряни на помощь Второму нефриту. Могущество Ханьгуан-Цзюня известно едва ли не каждому созданию Поднебесной, но такая толпа упёртых марионеток кому угодно покажется непобедимой. Духовной энергии, которая бесконечно отдавалась тёмному заклинателю, было недостаточно для полноценного отпора, ведь та просто не успела восстановиться. Бичэнь вдруг сделался тяжёлым куском металла и колени предательски подогнулись. — Вот дерьмо! — Сказал Цзян Чэн и встал рядом с Ванцзи. Он уже намеревался переждать свою истерику в посёлке, как всё неживое разом воскресло, зарычало и хлынуло в сторону пещеры. — Лететь сможешь? — Мгм. — Хватай Вэй Усяня и уходи. Я задержу их насколько смогу. От такой самоуверенности и самоубийственности даже нефриту сделалось плохо. Сдержать в одиночку многомиллионную армию нечисти? Крайнее проявление безрассудства. Тем не менее, Лань Ванцзи развернулся к тёмному заклинателю и, оставив толпу на Ваньиня, решил любыми способами привести того в чувства. В посёлке, благо, ситуация не оказалась критичной: Лань Сичэнь и Лань Цижэнь мгновенно сковали талисманами скатившегося с катушек Вэнь Нина и тоже теперь были поглощены геноцидом нечисти, не обращающей на них никакого внимания. Вспышки Цзыдяня виднелись издалека, обманчиво тёплые, как солнечный свет перед тем, как обжечь кожу. Протухшее мясо вперемешку с тлеющими костями уже застелило собой подход к пещере. Вэй Усянь бездумно смотрел в потолок своими остекленевшими рубиновыми глазами, совершенно не сочетающимися со звериной ухмылкой, исказившей черты. Смоляные волосы вились вокруг его головы, вокруг бледности лица, как змеи, коварно опустившие разинутые пасти, чтобы неожиданно нанести удар. И, несмотря на весь ужас, представший глазам Второго нефрита, тело тёмного заклинателя содрогалось в лихорадке, а по лбу скатывался холодный пот, словно где-то в глубине тюрьмы, в которую тьма поместила его сознание, Вэй Усянь всё осознаёт и видит надвигающуюся катастрофу. — Вэй Ин! — Встряхивает его Лань Ванцзи, крепко сцепляя ладони и направляя мощный поток оставшейся духовной энергии прямо в место наибольшего сосредоточения обиженной, злобной Ци. Даже если таким образом он истощит своё ядро – цена будет оправдана. Лань Цижень бросает бессмысленную рубку мертвецов в посёлке и тоже направляется к пещере. Он не глуп, поэтому понимает, что творящееся безумие – попытка совершить самоубийство. Вэй Усянь отравился паникой, не смог представить другого исхода и позволил тьме завершить своё существование, потому как не видел жизни без дорогих людей. Даже не так – он не желал жить в мире, где не осталось ни одного близкого человека, не мог ходить по земле, пропитанной кровью родных. Защитные речи, голосование за его судьбу, разногласия и потрясающие переоценки базовых человеческих ценностей, ярость сект, призывы к казни, одинокие тихие голоса протеста. Ради чего это всё было? В какой-то момент рот Вэй Усяня открывается, чтобы чётко сказать одно-единственное хриплое: "Спать". Мертвецы, словно лишившись всякой опоры и костей в теле, падают на сырую землю, упыри сбегают, охваченные ужасом, а злобные духи рассеиваются в воздухе, как дым от затухающего костра. Цзян Чэн обессиленно оседает на всю ту же грязную землю и тихо ругается себе под нос. — Вэй Ин. — Пробормотал дрожащим голосом Второй нефрит. — Лань... Чжань?.. — Беззвучно позвал Вей Усянь и как только Ванцзи появился в поле зрения, его глаза расширились, а радужки вновь окрасились чистым серебряным цветом. Из правого уголка его рта выползла тонкая капля крови. — Не говори. — Заставляет нефрит и Вэй Усянь послушно кивает, морщась от боли в горле. — Вэй Усянь! — Собирая остатки воли зовёт Цзян Чэн, кряхтя и бранясь ковыляя к каменной кровати. — Ты идиот! Какого хрена ты разнервничался? Думал что все бросят тебя? Что клан Цзинь действительно сможет одолеть такое количество людей? Да как ты мог только помыслить такое, как ты... Цзян Чэн не договаривает. Он уже не может держать в себе чёртовы слёзы. Вэй Усянь, до этого шокировано смотрящий на окровавленного Лань Ванцзи, теперь ещё более поражённо смотрит на своего брата. Тот также заляпан кровью и невесть чем, опирается одной рукой на меч, а второй крепко держится за клановую испачканную одежду, прикрывающую крохотный шрам от операции. — Прости меня. — Воет Ваньинь. — Я был придурком всё время. Ничего не изменилось, никогда не менялось. Прости меня Вэй... Ин. Пожалуйста... — Цзян... Ч... — Пытается выговорить Вэй Усянь, но закашливается и давится кровью. Лань Цижень, подоспевший как раз к возвращению Вэй Усяня в себя, сразу же полетел за целительницей. Вэнь Цин сперва обняла их болвана, а потом принялась с нехарактерным, даже для неё, рвением лечить. — Странно. — Сказала она, проведя осмотр и под вопросительные взгляды присутствующих поспешила объяснить. — Я не знаю, как вам двоим это удалось. — Вэнь Цин указывает на Вэй Усяня и Лань Ванцзи. — Но... Как бы сказать... Тьма была нестабильной, захватывая тело, совершенно к ней не подготовленное. Когда я посчитала передачу светлой Ци бессмысленной, Ханьгуан-Цзюнь продолжал передавать её, очень медленно, но оттесняя обиженную энергию в пустое место, оставшееся от Золотого Ядра. Так как изгнать тьму уже не представлялось возможным, а распространение контролировалось извне, то она сжалась, сконцентрировалась и стабилизировалась. Теперь её поступление в меридианы равномерное, пусть она не излечивает, но тело поддерживает на ура. К тому же, при таких условиях, даже находясь в месте, полностью очищенном от тёмной энергии, она продолжит вырабатываться внутри самого Вэй Усяня, тратиться, а затем восстанавливаться. — Что это может означать? — Интересуется Лань Сичэнь. — Что Вэй Усянь сформировал новое Тёмное Ядро. — Целительница переводит взгляд на ошеломлённого услышанным Вэй Усяня. Для него произошло слишком много потрясений за один час. — Если ты бросишь путь демонического совершенствования, то всё может снова пойти не так. Но... Поздравляю. Ты первым достиг бессмертия. Вэнь Цин поняла, что вся необъятная злоба, вырвавшаяся из разрушенной Стигийской Тигриной печати, не смогла подчинить себе волю Вэй Усяня, даже если тот и находился на грани, чтобы всё бросить и сдаться. Напротив – ей самой пришлось подчиниться, так что, теоретически, тёмный заклинатель сам является печатью и для призыва нечисти, а так же для повелевания ею, ему больше не нужны ни талисманы, ни флейта, — хватит одного слова. — Молодой Господин Вэй. — Осторожно обращается к тёмному заклинателю Лань Сичэнь. — Боюсь представить, сколько вы испытали за столь короткий срок, но должен сказать, что мы с вашим братом вели переговоры и сошлись на том, чтобы дать кров вашим людям на территории Облачных Глубин. У них будет свобода выбора, им дозволено сдать экзамены и стать полноправными адептами, для них уже отстроены дома, близ ученических комнат. От них требуется лишь соблюдение хотя бы основных правил нашего Ордена. Если вы позволите, то все ваши люди будут сегодня же перевезены. Вэй Усянь уже было открыл рот, но ощутил кожей убийственный взгляд Вэнь Цин и Лань Чжаня, поэтому активно положительно закивал. — Что ж, очень хорошо. А вот хотите ли вы сами жить у нас – решать вам. — Подытоживает Первый нефрит. — Вэй Ин. — Вдруг мягко рокочет Лань Ванцзи своим низким бархатным голосом, наполненным радостью и любовью, полностью избавленным от несбывшихся переживаний. — Ты вернёшься со мной в Гусу? И пусть говорить Вэй Усяню было запрещено, он всё равно расплакался, растаял в любимых руках так, будто не он час назад воскресил миллионы нечисти одним взглядом, и ответил: "Да".