Во имя вдохновения

      Солнце плыло над границей деревьев, заливая поселок теплым закатом. Далекое ржание лошадей, рассеянные запахи фруктов возбуждали вдохновение. Где-то совсем рядом неуловимо витала идея о новом плане деревенской реформы. Сарада прохаживалась по утоптанному дворику, через шаг замирая. Все пыталась уловить ее суть.        На периферии зрения мелькнула золотая косица Аюми. Идея в последний раз взмахнула крыльями и упорхнула прочь. Сарада резко развернулась. Дочерь священника широким шагом взбиралась на холмик к сараям, время от времени срываясь на бег и воровато оглядываясь.       Чего это она опасается?       Заинтересовавшись странным маневром, Сарада переместилась к ближайшей стене. Аюми весь день планомерно ее раздражала: указывала своим добродушным тоном, как им себя вести, кидала многозначительные взгляды. Вилась вокруг Боруто.        Раз опасается, значит, есть что скрывать.        Сарада забралась на холм легко и по привычке бесшумно.       Аюми затаилась в редких зарослях жасмина под самым сараем. Со склона холма слышалось пыхтение, напряженные выдохи и хлесткие удары. Там, за холмом, кто-то дрался.       Кто бы это мог быть.       Сарада поднялась чуть выше и поправила очки, оценивая ситуацию. На склоне под чутким руководством Боруто тренировались местные мальчишки. Разгоряченные и взмокшие, они постягивали рубашки и дрались в одних штанах. Мальчишки были худые, с острыми плечиками и выступающими ребрами.       — А разве Господь не велел женщине быть скромной? — свысока поинтересовалась Сарада.       Аюми напряженно застыла.        — Се-сестра Сарада… я просто наблюдаю…       — …за обнаженными мужчинами, — милостиво закончила Сарада.        — За греховным актом насилия, — порозовев то ли от стыда, то ли от негодования, возмутилась Аюми.       Боруто стащил с себя рубаху. Солнце окатило лучами его блестящие от пота плечи. Он встряхнул головой, убирая с глаз растрепавшиеся волосы, и отшвырнул рубашку подальше. Хлопнул себя по груди, призывая одного из мальчишек нападать. Мягким движением блокировал удар.       Сарада поскорее отвела взгляд, словно созерцать полуобнаженного Боруто и впрямь было делом не богоугодным.        — Я смотрю, ты заинтересовалась, — она присела на корточки рядом с Аюми. — Греховным актом насилия.       — Сестра Сарада…        — Все люди грешны, — с прохладным удовольствием подметила Сарада. — Как сказано в Писании.        — Да что вы себе позволяете! — вспыхнула Аюми. — Я всего лишь забочусь о добродетельности наших людей! Боруто-кун направляет их по ложному пути.       — Просто учит защищать себя.       — Их защищает Всевышний. Отвергнув заповеди и встав на путь насилия, они утратят благодетель, а с нею и защиту. Отец будет недоволен, когда узнает, — добавила она с легкой опаской, словно сама же боялась его недовольства.       — А ты, значит, их заложишь.        — Ложь есть грех, — с достоинством ответила Аюми.       Грех… И кто же заставлял тебя сюда красться, за сараи?       Сарада внезапно прозрела.       — Кооперируетесь с отцом?       Аюми молчала, как партизанка.       — И лекции мне читать он тебя надоумил? А ты все это время ему докладывала.       — В этом… нет ничего такого. Все ради добродетели.       — Очень добродетельно, — почти прошептала Сарада. — А о себе отцу тоже расскажешь? Про свои плотские… хм, интересы.       Аюми вдруг развернулась и треснула ее по лицу раскрытой ладонью. Сарада коротко вскрикнула — щеку обожгло неожиданно сильно, очки отлетели куда-то в сторону. Контуры мира дрогнули и зашли друг за друга в смазанном мельтешении. Розово-серое пятно Аюми с аханьем отшатнулось — миссионерка сама испугалась своего порыва.        Сарада тяжело втянула воздух.        Насилие — грех.       Замерла, насилу себя удерживая.       Нельзя бить людей.        Мышцы напряглись почти больно. От сдавленного гнева затряслись руки.       Сама напросилась, шаннаро!       Она набросилась на пятно сверху, наугад впечатала кулак в мягкое тело. Дочка священника взвизгнула, продралась рукой под чепец и за волосы попыталась стянуть ее с себя. Темечко прострелило острой болью, слетел чепчик. Сарада надавила на плечо Аюми, и оно хрустнуло под ладонью. Аюми заверещала.        Издалека донеслись нервные вопли ребят. Раздался встревоженный оклик Боруто: «Эй, вы чего?!»        Сараде было не до него.       Убить Аюми было так просто. Куда сложнее — сдержаться и не покалечить. Но временная слепота и неожиданное для праведницы проворство вгоняли в кипящую ярость.       Колено Аюми заехало в пах. Проглотив крик, Сарада занесла кулак, как вдруг ее перехватили поперек живота и груди и резво дернули вверх. Холостой удар отчаянно мазнул по воздуху, так и не достигнув противницы.       — Сарада! — резанул у самого уха взволнованный голос.       Боруто зажал ее в крепком захвате. Сарада с раздражением дернулась, и хватка на плече стала туже. Она ощутила, как сердце бешено бухает под его предплечьем. Ухо щекотало тяжелым сопением, а лопатки — жаром разгоряченного тела.        — Ты что… делаешь… — выдавила она.       — Это ты что делаешь, ттэбаса?!       Что я делаю…        Сарада осоловело пялилась перед собой, улавливая в мельтешении пятен, как мальчишки помогают подняться Аюми. Вновь кольнула острая ярость — задетое чувство собственного достоинства никак не могло угомониться. Она так и не отомстила как следует. Пусть миссионерке хватило и этой глупой потасовки.       — Ты в порядке? Сарада…        Сарада вывернулась, через силу заставив себя выплыть из ощущения дразнящего тепла, и остро взглянула на Боруто через плечо. Он ойкнул, опустился на землю и суетливо зашелестел травой в поисках ее сбитых очков.       Злость отступала.

**** 

      — …не питай в сердце ненависти к брату своему и сестре своей, — монотонно вещал священник. — Насилие лишь укрепит эту ненависть и приведет к еще большему насилию. Так говорится в Писании.        Глубокий бас разлетался по пустынному залу церкви. Пахло сыростью. Мальчишки стояли рядком, стыдливо потупившись в пол. Аюми в слезах горячо шептала себе в сомкнутые кулаки, слово в слово повторяя за отцом.       Сарада, окончательно задушив тлевшую ярость, со скукой прислушивалась к эху голоса священника и задала себе бескомпромиссный вопрос: что она здесь делает?       Исследую религию, навязанную Шинам, убедила она себя.        И тихо вздохнула. С религией все в общем-то было ясно. Патологическое неприятие насилия над людьми. Патологическое миролюбие и подчинение порядкам. Но ей они подчиняться не станут… патологически.       — Можете идти отдыхать, дети мои! Не забывайте молиться, — священник хлопнул в ладоши с почти театральным миролюбием. — А вас троих… — он кивнул Сараде, Боруто и Аюми. — …я попрошу задержаться.        Мальчишки оживились и тихим сапом посеменили к выходу. Сарада проводила их скучным взглядом.       — Зачем нам оставаться, дядь? — поинтересовался Боруто.       — Потому что вам есть еще что сказать Господу здесь, в обители священной. И прошу, зови меня здесь не «дядь», а «Святой отец».       Боруто загадочно хмыкнул.         Священник с почтительной осторожностью положил в его руки молитвенник и строго спросил:       — Понял ли ты из проповеди, каким горем чревато насилие, Боруто-кун?       — Хай, хай, Святой отец.       — Тогда отойди в угол и открой псалом тридцать два «О всепрощении». Прочти и осознай.       — А? — недоуменно скривился Боруто. — Правда, что ль? В угол?       Пожав плечами, он обогнул алтарь и уткнулся с книжкой в каменный угол. Сарада поймала на себе его косой озадаченный взгляд.       — Дочери мои… — с тоской воззвал Святой отец. — С вами обеими я собираюсь провести отдельную беседу.       — Мы слушаем тебя, отец, — прошептала Аюми в кулак, несмело поднимая глаза.       Началось.       Сарада плотно стиснула зубы. Уже давно ее не отчитывали как ребенка, да и виноватой она себя не ощущала. Только досадно было на собственную несдержанность. И почему ее так уязвила эта Аюми?       — Все оступаются на пути в небеса, но поправимы грехи наши. Понимаете ли вы, в чем именно провинились?       Сарада привыкла отвечать на вопросы.       — Насилие, — она поправила очки. — Мы уже приняли к сведению, Святой отец.       Священник пошевелил губами, щетиня усы.       — Насилие неприемлемо в принципе. Но нет ничего извращеннее, противнее природе, чем насилие, совершенное женской рукой. Вы провинились еще глубже, чем братья, глубже, чем Боруто-кун. Навязывание своей воли словами уже переходит дозволенные пределы, а действия, грубые, физические…        Сарада нахмурилась.       — Подожди, Святой отец, в смысле, — перебил Боруто, высовываясь из своего угла. — Я, конечно, понимаю, но словами-то чего нельзя волю выражать? А как еще?       Священник глубоко вдохнул. Выдохнул и вновь миролюбиво сомкнул ладони.       — По-разному можно передавать намерения. Командовать надлежит мужчине, а женщине пристало изъясняться в более тонких формах. Не приказами, не указаниями, а осторожным намеком…         Боруто резко развернулся. Молитвенник скрипнул в его кулаке.       — «Пристало»… «надлежит»… От человека же зависит, даттэбаса! Не надо всех под одну гребенку, дядь!..        После небольшой заминки он поправился:       — …Святой отец.        Неприятный осадок от речи священника разметало легким теплом солидарности и тревогой за Боруто. Его обостренное чувство справедливости, ненависть к ярлыкам сейчас не играли им на руку.        Ты как всегда… Ну, хватит. Какой смысл выступать?       В конце концов, они пришли сюда не вершить революцию. Здешние миссионеры жили по своим законам, чуждым шиноби. А они с Боруто в любой момент могли покинуть поселок.       — Боруто-кун, прямо сейчас тебе надлежит читать молитву!       — Нет, я хочу послушать!       — Боруто! — прикрикнула Сарада. — Читай молитву.       Боруто обиженно заткнулся.       Священник покосился на нее с двойным неодобрением. Сарада застыла. Она указывала Боруто на автомате, совершенно не задумываясь.        Так просто удобнее. Я же не перестаю быть от этого… женщиной.       Боруто к молитве так и не приступил. Тяжело пялился на священника, и Сараде невольно подумалось, что ничего ему не стоит вырубить этого бугая, несмотря на разницу в габаритах…        Боруто выдохнул, развернулся и уставился в книжку. Наваждение отступило.       Успокоился наконец.       Священник продолжил проповедь.       Аюми едва слышным шепотом молилась в своем углу. Сарада отвернулась и уткнулась в собственный угол. Так и быть, она была готова некоторое время постоять в тишине. Тем более, что стоило поразмыслить над письмом отцу.        Боруто скучал и время от времени поглядывал на нее с безмолвным вопросом: не надумала ли сбежать?        Сарада коротко качнула головой, намекая: еще не время. Пока Аюми общалась с Господом, она сама могла мысленно побеседовать с папулей. Слово за словом в воображении рождался проект будущего письма.       «Все под контролем. Поселок миссионерский. Принадлежность к секте подтверждена. Не терпят насилия. Не признают матриархат. Предполагаю в будущем проблемы с Шинами. Им с большой вероятностью привиты аналогичные идеалы…»       Она попыталась очистить сознание от впечатлений с проповеди священника и переключила мысли в иное русло.       «…Пункт «приобщение к чужой культуре» можно считать выполненным. В ближайшее время покидаем поселок. Дальнейший вектор перемещения на данный момент не определен. Идей по реформам по-прежнему нет…»         

****

      «…Саске-сан, спасибо за уроки по техникам медитации. Помогают лишний раз не бить морды. Почему вы не научили им Сараду?       Объект недоступен, как прежде. К местной культуре мы уже наприобщались вволю, так что, наверное, скоро свалим с текущей точки и приступим к следующему пункту плана…»       Огрызок карандаша крутанулся между пальцами и выскользнул на одеяло. Боруто откинулся затылком на изголовье кровати.        Куда бы пойти дальше?        Без коте ориентироваться приходилось по указаниям местных. Из разговоров с новыми знакомцами он наметил несколько маршрутов, самый привлекательный из которых стелился к югу. Горячие источники, крутые вроде бы чайные. Можно еще в столицу Оча махнуть. Или в горы.       Жаль, ребята не в курсе, есть ли среди купален совместные… Черт!       Боруто хлопнул себя по лицу. Лоб был потным и каким-то слишком горячим.        В темноте плеснул кипяток парной и замаячили контуры острого плечика, маленькой нежной груди. Он сглотнул и засопел в ладонь, пытаясь согнать образы, но воображаемая Сарада, мокрая, жаркая, почему-то прижалась к нему и доверчиво уткнулась в шею.        — Сарада…        Он помнил, как под рукой колотилось ее сердце. На пальцах осталось ощущение хрупких костей под тугой мягкой плотью. Боруто стиснул челюсть, все сильнее притягивая к себе Сараду, сжал ее напрягшееся бедро.       Чувства вмиг обострились. Он скользнул за пояс штанов и обхватил член дрожащей ладонью… 

****

      Совет старейшин полным составом сидел на крыльце и смотрел на дождь.       — Ошибкой было брать эту девушку, Сараду, — заметил Первый Старейшина. — Даже невзирая на падающую численность общины.       — В первый день она казалась такой покорной…        — Змея подколодная!.. — священник сжал свой тяжелый кулак, явно подавляя порыв треснуть им по подлокотнику кресла. — Но юноша хороший, благородный.       — Боруто-кун?       — Да, — кивнул Святой отец. — Буйный немного, но то, вероятно, вина Сарады. Слишком крепко она на него влияет. Ограничить надобно их общение, свести с добропорядочной девушкой…        — Свести… — задумался Первый. — А ведь-таки многосторонне хорошая мысль. Бунтарские порывы происходят в мужчине от неудовлетворенности естества. Женить его следует.        — На ком? — нахмурился священник.       — Кто подойдет на роль добропорядочной супруги лучше, чем ваша дочь, Святой отец?       — Воистину.