Аудитория №13.

      Блондинка наигранно надула и без того пухлые губы, складывая руки на груди, и уставилась на человека, которого видела чаще, чем свою мать.       — Ещё один арест, капитан, и я начну думать, что вы на меня запали, — девушка обаятельно улыбнулась, пару раз хлопнув нарощенными ресницами. — Вы ведь знаете, что это бесполезно.       — Слышь, актрисулька, вставай давай к той полосатой стеночке и помалкивай, — мужчина усмехнулся. — Сейчас фотосессия будет, — девушка закатила глаза, но всё же выполнила указания полицейского, вставая к размеченной доске и строя глазки в камеру.       Мужчина настроил фокус и пару раз щёлкнул кнопочкой, не сдержав смешка. Он как никто знал, что на эту оторву нельзя было смотреть без улыбки, сколько бы проблем она не доставляла.       — На кой черт вам это надо, кэп? — устало выдохнула Подольская, глядя на свои пальчики, измазанные черной, немного липкой типографской краской, благодаря которой теперь будет стрёмно идти на маникюр. Ну это надо же, так влипнуть! Её мастер по маникюру просто не поймет, мало того, что за эту ночь Ника умудрилась сломать целых два ноготочка, когда упала со скейта из-за неправильно выполненного трюка, так еще и измазалась в какой-то херне.       — Ты имеешь ввиду, зачем я делаю дактилоскопию? — Николай, – так звали этого молодого (ну, не совсем молодого, ему было около тридцати лет) человека, – усмехнулся, разглядывая отпечатки её пальцев. — Чтобы внести твои «пальчики» в картотеку.       — Нахрена? — совершенно не выбирая выражения, снова задала вопрос Ника, присаживаясь на уже такой привычный стул в кабинете капитана.       — Чтобы в следующий раз, если на нашем районе снова случится какой-то дебош или подобная шняга вроде ваших соревнований, я не рыскал по городу в поисках идиота, которому не сидится на месте, — он собрал все бумажки со стола в одну папку. — В нашем случае, идиотки.       Ника закатила глаза и посмотрела в экран телефона, который ей только что вернул её личный тиран (а именно таковым она считала Николая) и в котором висело одно непрочитанное сообщение. Это писала Остапова Мария Сергеевна, или просто – Машка. Подруга детства Ники.       Девушка, которая по счастливым обстоятельствам училась вместе с ней на одном курсе, вещала в своем сообщении о том, что Дикий, их препод по инглишу, с неё три шкуры спустит, если она снова опоздает на его пару.       — Вы такой очаровашка, — Ника встала со стула, поправляя свою юбку, и, обольстительно улыбаясь, направилась к выходу из кабинета.       — Эх, была бы ты совершеннолетней, Подольская, я бы тебя..       — Посадили? — Ника усмехнулась, оборачиваясь в сторону полицейского.       — Ага, в наручники и за решётку, — выдохнул мужчина, и махнул рукой, мол, проваливай, заноза.       — Я бы с вами еще поболтала, но меня уже с нетерпением ждут на парах, чао-какао, капитан, — она с веселым смехом выскочила из кабинета, и, как только дверь за ней закрылась, Николай вздохнул, проводя по лицу рукой.       — Скорее засадил бы тебе по самое «не хочу», — мужчина откинулся на спинку кресла, в очередной раз мысленно себя попрекая, что раздумывать о том, как бы он отымел маленькую девочку – плохо. — И наручники бы пригодились. «И как меня угораздило влюбиться в неё.»       В оправдание Николая можно было сказать лишь то, что Вероника совершенно не выглядела на свои семнадцать.

Pov: Ника.

      Один из офицеров, который находился в подчинении у моего недавнего собеседника подвёз меня прямо ко въезду во двор моего университета.       Мне это, конечно же, не понравилось, потому что все находящиеся там студенты считали своей обязанностью вечно глазеть на меня в коридорах и студенческом кафе и сто процентов уже обратили внимание на мою «особо важную» персону, которую сопровождал чертов кортеж в виде полицейской тачки. И пусть третья по счету пара уже шла полным ходом, я была уверена, что эти лентяи и бездари пялятся в окно вместо доски.       Не удивлюсь, если уже сегодня эти крысы повылезают из своих норок и начнут шептаться о том, что я, шлюшка этакая, охомутала мента, который привозит меня с самого утра к ВУЗу на служебке.       Надев на себя свою привычную маску хладнокровия, я вся такая на пафосе выхожу из машины, и, плотнее укутываясь в кожанку, захожу в здание, не удостаивая никого из глазеющих на меня неудачников взглядом.       Наверное, так открыто они пялились не только потому, что я вышла из полицейской машины, но и потому, что одета я была явно не по дресс-коду нашего учебного заведения.       Обычно, я хоть и играла поставленную мне роль «королевы улья», но правила заведения соблюдала и, более того, была отличницей и любимицей учителей. За это меня, конечно же, многие ненавидели. Но чего не сделаешь ради того, чтобы мать не делала мозги.       Да, здесь, в этом богом забытом институте, я считалась самой крутой девчонкой, несмотря на то, что была всего лишь второкурсницей.       Ну, как богом забытом.. Российский государственный институт сценических искусств, или коротко — РГИСИ считался одним из лучших университетов для людей, собирающихся работать в киноиндустрии.       Ну, и так как моя любимая мамулечка хотела, чтобы я пошла по её стопам, я училась здесь, чтобы в будущем стать актрисой. И никого не волновало, что я, как и мой отец, хотела стать переводчиком и путешествовать по различным странам.       Что касается моей репутации здесь.. Конечно, такую дикую популярность и ярлык главной стервы университета, которые на меня повесили в первый же день учебы здесь, я заработала не сама.       Подольская Анастасия Викторовна была признанной и всеми любимой русской актрисой, известной практически на весь мир. И, по совместительству, она являлась моей матерью, благодаря чему моё прекрасное лицо зачастую светилось в различных рекламных роликах и на обложках журналов.       Конечно же, о моей учебе здесь, шептался весь институт еще задолго до того, как я впервые тут появилась. Все мгновенно стали считать меня избалованной мажоркой и выскочкой и сторонились меня, как чумы.       Ещё на примитивное мнение баранов, учащихся тут, влиял, несомненно, мой возраст. Из-за того, что мне было всего семнадцать, меня не воспринимали серьезно, а это было очень зря, между прочим.       А объяснялась вся эта ситуация очень простым способом: в школу я пошла в раннем возрасте – пять лет. Поэтому, когда я выпускалась из одиннадцатого класса своей гимназии, мне было всего шестнадцать.       Поступила я на первый курс в том же году, благодаря чему сейчас я была несовершеннолетней второкурсницей, что эти толстолобые идиоты считали нонсенсом. Но ради справедливости скажу: через месяц с лишним мне всё же стукнет восемнадцать.       И даже несмотря на то, что я славилась не самой лучшей репутацией, друзья у меня в университете всё же появились. Ребята они веселые и прикольные, хоть и немного высокомерные.       Нас считали самыми пафосными и самовлюбленными подростками всея Санкт-Петербурга, и за второй год обучения тут я к этому привыкла и даже вошла во вкус, но было в этом учебном заведении кое-что, что безумно меня бесило. Точнее, кое-кто.       Препод по английскому, на которого я залипала с первого дня учебы здесь. Бесил он тем, что вечно всех стебал, а я для него была словно вишенкой на торте и даже несмотря на то, что он всячески пытался меня унизить, я все равно дрожала от одного только его взгляда в мою сторону. Не знаю как это может не бесить.       Конечно, такая симпатия не могла быть взаимной, потому что препод славился тем, что каждую попытку студентки пофлиртовать с ним, он сводил на «нет», а особо напористым дамочкам он объяснял о правилах поведения индивидуально. В присутствии декана и ректора в деканате. Заканчивалось это обычно одинаково: идиотку исключали, а англичанин продолжал спокойно работать с чистой совестью.       Не знаю, чем я была обязана судьбе за внимание этого урода, но за почти что полтора года учёбы тут не проходило и дня, чтобы этот старый маразматик не пошутил надо мной.       На самом же деле, Михаил Александрович не был никаким уродом и старым маразматиком. Более того, для препода он был вполне себе молодым и просто ну охренительно красивым. Если память мне не изменяет, нашему англичанину было двадцать семь и выглядел он просто чертовски сногсшибательно. В общем и целом, девчонки были в восторге.       Даже я, насмотревшаяся за свою карьеру фотомодели на красавчиков с обложек вживую, не смогла устоять перед этим мачо. Правда, я сразу же потеряла к нему всякий интерес, когда он начал жестко подстёбывать меня на каждом шагу.       Жаль, что все старания Машки, которая молилась за меня сегодня и свечку под партой держала, полетели коту под хвост, потому что на пару я всё равно опоздала, даже несмотря на то, что тот тупой полицай так и не завёз меня домой переодеться, хоть я и слёзно умоляла его об этом.       Мне не особо хотелось портить мнение училок обо мне, которые считали меня просто ангелочком и ставили в пример не только первокурсникам, но и старшекам. Сегодня вся моя репутация, кажется, полетит коту под хвост, потому что чертова кожаная юбка с железными цепями, сетчатые чулки, выглядывающие из-под неё, косуха и берцы явно не вписывались в образ пай-девочки.       Вот деканша-то охренеет, если увидит меня в сегодняшнем «одеянии греческих богинь».       Подойдя к нужной аудитории, я мысленно желаю себе удачи и делаю вид, будто со всех ног бежала, потому что торопилась. С растерянным видом (насколько конечно я могла его изобразить, спасибо маме и её урокам по актерскому мастерству) я стучу в дверь и влетаю в аудиторию, невинными глазами смотря на высокого, почти под два метра ростом, шатена, стоящего у учительского стола.       — Ой, Михал Саныч! — практически завопила я, влетая в тринадцатую аудиторию и закрывая сразу же дверь за собой. — Здрасьте!       Вся группа смотрела на меня как на умалишенную. Наверное, я была единственным человеком в этом заведении, который не боялся жестокой расправы нашего препода по инглишу.       Нет, Мишка совсем не был деспотом и тираном, но за прогулы и опоздания занижал оценки и устраивал жестокие взбучки на зачетах и экзаменах.       Конечно же молодой препод сразу же обзавелся авторитетом, ведь был со студентами на одной волне. И даже старшекурсники, которые были практически его ровесниками, препода уважали и слушались. Единственным, но перекрывающим все его плюсы минусом было его ебанутенькое чувство юмора, которое все, кроме меня терпели.       Наверное, его постоянным объектом насмешек стала именно я только благодаря тому, что и сама не умею держать язык за зубами, и вместо того, чтобы проглатывать его язвительные комментарии, я вечно на них отвечаю или, вместо этого, устраиваю спектакли, веселя народ. Зато, я уверена, без меня на парах было бы гораздо скучнее.       — О-о-о, Подольская! — наигранно-радостно улыбнулся препод, а я сразу же насторожилась. — Родная ты наша! Счастье-то какое, явилась! — ну вот, сейчас начнётся. — Подползай, подползай, — заметив, видимо, как неуверенно я топчусь у входа, усмехнулся Дикий и жестом руки подозвал к себе.       Не знаю из-за чего именно англичанин получил такое прозвище: то ли за свою прекрасную фамилию — Диченко, то ли за то, что просто дико ненавидел прогульщиков и лентяев, вечно высмеивая их или просто-напросто занижая оценки. Доходило дело даже до того, что некоторых часто опаздывающих (вроде меня) он мог не допустить до сессии. Вот тут уже все бы со мной согласились, творит он реальную жесть, скотина.       — Я опоздала? — я с невероятно жалостным выражением лица посмотрела на Мишку, уже представляя, как он умиляется, ведь увидев мой жалобный взгляд, даже котик из «Шрека» нервно прикурил бы в сторонке.       — Как видишь, — он махнул на настенные часы, сложив руки на груди и наигранно-мило улыбнулся. — Что же у тебя сегодня?       — Кошка, — вдохновенно выпалила я. — Рожала!       — Правда? — он саркастически изобразил удивление, прикрыв рот рукой и вытаращив глаза. Выглядело это безумно комично. — Ну надо же, второй раз за этот месяц!       — Да-да, она у меня такая! — махнула рукой я, мол, распиздяйка, а не кошка. И никого не волновало, что Кошка – это имя моей чихуахуа. — А еще старушка!       — Тоже рожала?       — Да нет же, помочь попросила!       — Опять? — он снова разыграл искреннее удивление, и я даже почти поверила. Хорош ведь, чертяка. — Уже была одна. На прошлой неделе.       — Так та на коляске была, а эта ничего такая, бодренькая! — на ходу сочиняла, размахивая руками.       — Неужели!       — Да, точно вам говорю! — причитала я, уже мысленно расписывая всю картинку своей импровизации в красках. — Иду я вот значит к вам на пару. Не, даже не иду, бегу со всех ног! — я подхожу к доске и беру в руки мел, начиная записывать все свои слова на английском. — Вдруг голос: «девушка, переведите через проспект». Представляете, старушка! — крайне эмоционально рассказываю я, еще и рисуя ту самую старушку на доске. — Что мне оставалось делать?! Повела.       — Повела-а? — хлопнув в ладоши снова воскликнул препод и с прищуром кивнул на доску. Я под его наблюдением записала перевод.       — Ага, повела! — вдруг в голове нарисовалась новая картинка, которую я сразу же поспешила озвучить: — Тут сзади тачка! Морды чёрные, в чулках!       — Прямо как у вас? — он насмешливо и, кажется, с интересом осмотрел мои ноги, облаченные в через чур развратные чулки в крупную сетку, и снова поднял взгляд на лицо. По аудитории послышались короткие смешки, которые быстро притихли под моим строгим взглядом, одна только Машка ржала не стесняясь. — Классные, кстати, сапоги, Подольская, косите под немецкую госпожу?       — Да нет же, Михаил Александрович, — махнула я рукой, мол, глупости говорите. — Что за вздор, как же они прятались бы в таких дырявых чулках? У них обычные были, дешевые, рублей за триста. Так вот, за тачкой иномарка ментовская, с сиреной! — я быстренько пишу перевод и рисую полицейскую мигалку, озвучивая её прекрасные «виу, виу, виу» вслух, под звонкий смех Машки и тихие, еле уловимые смешки Стасика со второго ряда. — А тут из тачки очередь из автомата «тра-та-та-та-та», а потом мент «БАХ!» и как грохает чего-то. Старушка сразу «Ох!».. И всей своей массой рухнула, — я опустила глаза в пол, изображая всемирную скорбь.       — Куда рухнула-то? — уже не без улыбки интересуется препод, с интересом поглядывая на доску и вчитываясь в мои каракули на английском.       — На меня, — тяжко вздохнула я, почти что пустив слезу, и я бы сделала это, но Стасик, гад, всё-таки заржал, сбивая весь мой настрой и великолепную актерскую игру.       — Какое смутное время, — вздохнул Саныч, подходя к доске и цветным мелком ставя пропущенную мной запятую в одном из предложений. — «Менты», как вы выразились, по бабулькам стреляют, немецкие фюрерши их через дорогу переводят.       — Ужас просто! — все не выходя из роли молвила я.       — Ну, что ж, Подольская, можете садиться на своё место, — он сел за свой стол, открывая журнал нашей группы и вырисовывая напротив моего имени что-то до боли напоминающее четверку. — С такой фантазией вам бы не в актрисы, а на режиссера учиться, снимать боевики про старушек.       — Да не, Михаил Александрович, мне тут больше нравится, — я прошла к своему месту, усаживаясь рядом с Машкой. — Да и командовать я не умею, меня бы никто слушаться не стал.       — Если бы ты отдавала свои приказы в такой внушительной обуви, я бы бесприкословно их выполнял, моя госпожа, — тихо пробурчал он на немецком, стирая все мои старания с доски, и я чуть воздухом не подавилась от подобного заявления. Честное слово, подумала галюны пошли. Белочка от синьки прибежала. Но нет, блин, не белочка.       Мне сейчас это послышалось, или он действительно сказал то, что сказал? Если это так, то я просто в шоке от того, как у него на такое смелости хватило, тем более, учитывая то, что он не мог знать наверняка кто в нашей группе говорит по немецки, а кто нет. Я, например, говорю.       Стерев все мои сочинялки с доски, шатен написал на ней тему урока и как ни в чем не бывало, оглядел нас всех внимательным взглядом. Когда его пронзительные зелёные глаза остановились на мне и прошлись по глубокому декольте майки, которая была под кожанкой, я сглотнула подступивший к горлу ком.       — Но сначала я бы жестко трахнул тебя на своём столе. Ну вот тебе и немецкая госпожа.