nyctophilia

      Она сумела прорваться сквозь плотное море тел и добраться до барной стойки и теперь стояла, упёршись в неё локтями; её дикие кудри невозможно было не узнать. После целой череды толчков, которые он то раздавал, то получал, а также одной короткой, нечленораздельной перебранки с каким-то вызывающим беспокойство пьяным рэйвенкловцем, чьи зубы заклинанием были превращены в сапфиры, Драко занял место рядом с ней, втиснувшись туда с относительной грацией и похлопав её по плечу.       — Признаюсь, я так и не понял, как ты показала свою принадлежность к Гриффиндору.       Гермиона искоса взглянула на него. Она, казалось, совсем не радовалась встрече с ним, что Драко счёл вполне справедливым. Он тоже был не слишком рад оказаться рядом с ней.       — Я не хотела делать что-нибудь сильно очевидное, — ответила она и, поднеся руку к своим волосам, слегка потянув, с совершенно безразличным выражением лица оторвала голову от шеи — не совсем, нет, какой-то жалкий дюйм мышц продолжал их соединять, но остальная часть костей и тёмной плоти была разделена, и только слабое мерцание выдавало действие заклинания. — Почти Безголовый Ник — такой же символ Гриффиндора, как красный и золотой цвета.       — Я впечатлён, — сказал Драко, и он действительно имел это в виду. Было что-то ужасающе-завораживающее в небольших кровоподтёках и кусочках кожи, свисающих с рваных краёв раны. Она осторожно вернула голову на место, и кожа легко срослась обратно. — Грейнджер. Гермиона. Я хочу извиниться.       — Я поняла, — просто ответила она. Она всё ещё не смотрела на него, вместо этого следя взглядом за занятым барменом, стоящим по другую сторону стойки и разливающим пиво. — Гарри ведь велел тебе это сделать, не так ли?       Драко вздохнул. Он привык к гораздо более обаятельным извинениям, а не к этой чахлой, неуклюжей искренности, и ему действительно следовало настоять на том, чтобы сделать это в более подходящее время.       — Он просто посоветовал мне сделать это как можно скорее. Я планировал извиниться в любом случае.       Эти слова не являлись неопровержимой правдой, но и явной ложью их назвать было нельзя.       Бармен наконец поймал её взгляд, и она заказала себе порцию пива.       — А вам что-нибудь нужно?       — Нет. Хотя, вообще-то, от пива я бы тоже не отказался.       — Так что, ты извиняться будешь или нет? — спросила Гермиона, выжидательно приподняв одну бровь. Рядом с ними, по другую сторону стойки, бармен наполнял их стаканы.       Он вспомнил о том, как близко к нему находилось лицо Гарри и как вызывающе смотрели на него эти зелёные глаза, потому что он всегда нуждался в некоторой мотивации, чтобы суметь признать свои ошибки.       — Я повёл себя грубо. И хотя я понимаю, что ничего другого ты могла от меня и не ожидать, я всё равно сожалею об этом.       Гермиона слабо улыбнулась, совершенно не выглядя убеждённой его словами.       — Я знаю, что тебе нелегко, Малфой. Но и нам непросто, — она наконец посмотрела на него, и в её глазах отразилась какая-то печаль. — Было бы лучше, если бы ты не вёл себя как полный придурок всё время.       Драко фыркнул. Получив свой напиток, он сделал глоток и сразу же ощутил горькую пену на языке. Он уже сожалел о том, что купил это пиво; ему следовало перестать пить после тех проклятых шотов, но что-то в этих ночах, проведённых в компании Поттера, лишало его рассудка.       — Я могу попытаться, — предложил он, вспомнив слова, которые недавно услышал от Гарри.       Бровь Гермионы оставалась такой же безупречно изогнутой. Она взяла в руку свой стакан.       — У тебя получится, если ты захочешь влиться в нашу компанию. Я серьёзно, Малфой.       — Я в этом не сомневаюсь, Грейнджер.       На этот раз в её улыбке проглядывалось неподдельное веселье. Толпа людей, которые пытались добраться до бара, оттеснила их к краю стойки, и Драко не думал, что до этого хотя бы раз находился к Гермионе Грейнджер так близко. Лениво, с оттенком ностальгии, он вспомнил тот случай на третьем курсе, когда она его ударила. Несколько дней после этого он почти не выходил из комнаты, слишком смущённый тем, что Поттер может увидеть его избитое лицо.       — О, только Рону об этом не говори, ладно? Я подумала, что лучше ему не знать о том, что ты… вспылил. Ему и так потребовалось достаточно времени, чтобы принять тебя.       Это, несомненно, объясняло, почему Уизли был с ним относительно мягок. Иногда Драко подозревал, что рыжий ненавидит его даже больше, чем Гарри.       — Не скажу. Хотя, должен признаться, я думал, что ты делишься с Уизли абсолютно всем. Вы одна из самых близких пар, с которыми мне доводилось повстречаться, — и затем, убедившись, что в его голосе сохраняется та же лёгкость, он добавил: — Поттер, наверное, чувствует себя третьим лишним.       Гермиона нахмурилась, и Драко подумал, что, наверное, зашёл слишком далеко, слишком сильно отклонился от безопасной вежливости, и уже готовился второй раз просить прощения в этом тесном, шумном, нечестивом месте, но Гермиона вдруг потянулась к его руке, обхватила своей и вывела его из душной толпы у бара. Но и к столу они не пошли; она отвела его в угол рядом с узким коридором, где были туалеты, — место менее переполненное и более тусклое, ощущавшееся теперь как освежающий перерыв от лихорадочной энергии в центре паба. Это действие казалось странно близким, учитывая, что совсем недавно они ещё были в ссоре, и Драко не мог до конца поверить в то, что это всё реальность и вот сейчас он один на один разговаривает с Гермионой Грейнджер, но жаловаться всё же не собирался.       — Вряд ли он чувствует себя так, — сказала она, хотя в её голосе послышались какие-то задумчивые нотки. Она прислонилась с исцарапанным деревянным доскам стены, потягивая свой напиток, и Драко сделал то же самое. — Мы всё так же лучшие друзья, все трое. Наши с Роном отношения тоже не сильно изменились, если не считать очевидного, — она слегка покраснела, что, по мнению Драко, было вполне объяснимо, ведь только что они сидели за одним столом и тонко выдавали все свои сексуальные предпочтения. — Но даже если и так, то это ненадолго. Он скоро найдёт себе девушку — сразу же, как оправится от разрыва с Джинни.       Драко поднёс свой стакан к губам, чтобы скрыть то, как горько они дёрнулись. Змеи на его руках щекотали языками запястья.       — Почему он и мелкая Уизли расстались?       — Джинни, ты хотел сказать. Гарри не так уж много рассказал. Думаю, они оба пришли к выводу, что у них ничего не получится.       Драко сверлил взглядом половицы.       — Но он на ней, похоже, зациклился.       Гермиона повернулась так, что теперь прижималась к стене только одним плечом и ей стало лучше видно Драко. В лице её появилось что-то озабоченное.       — Разве? Мы с Роном думали, что ему стало лучше. Знаешь Лианну? Гарри говорил, что хочет пригласить её на свидание.       Вот, что с людьми творит алкоголь: даже Грейнджер, которая протрезвеет и будет очень сожалеть о том, что выдала кому-то эту информацию, сейчас была щедрой на сведения и совершенно беззаботной. И Драко знал, что заслужил всё это, что сам напросился, что сам направил разговор в такое русло, но от этого холодное, пустое и тёмное место внутри его грудной клетки никуда не исчезло, и он только крепко сжимал в руке свой стакан.       Лианна. Плаксивая мелкая девчонка, подружка Кэти Белл, нелепо смотрящаяся в коридорах замка. Полная противоположность Джинни Уизли: кроткая; читает книги, усевшись прямо на траву и скрестив ноги; посредственна в каждой учебной дисциплине; с милой улыбкой, но не красавица. И как она могла заинтересовать Гарри? Это всё какая-то вселенская шутка. Божественный заговор, направленный на то, чтобы свести Драко с ума. Это своеобразный способ Вселенной показать ему, что Гарри Поттер в поисках своего партнёра выберет какого угодно человека, но только не его.       — Он говорил?       — Упоминал недавно. Он пригласил её на вечеринку, но она всю ночь будет работать над эссе по Трансфигурации, — Гермиона нахмурилась ещё сильнее. — Надеюсь, он не станет использовать её, просто чтобы забыть Джинни. Она милая.       Он её пригласил. А Драко — какой же он идиот — позволил себе вынашивать свои самые заветные и самые скрытные намерения. Он-то подумал, что, когда в теплице Гарри позвал на вечеринку его, это что-то значило. Он терялся в яркой зелени глаз Гарри, когда они сидели друг к другу так близко; думал, что хоть как-нибудь, хоть когда-нибудь, Гарри сможет что-то почувствовать. Весь вечер в нём росла надежда, такая хрупкая и робкая, пробивающаяся через долгие годы разочарования. И этому не было никакого оправдания. Он должен был всё понимать, ведь он — никем не любимый Драко Малфой, а Гарри — изумительный Гарри Поттер. И, возможно, Гарри пригласил его лишь только потому, что он слишком дружелюбный, добрый и милый, чтобы позволить себе избавиться от Драко, и это вовсе не означает, что он его как-то выделяет или ценит. Или что Драко ему нравится. И каждый их сегодняшний разговор, каждая волнующая беседа — все они так много значили для Драко, казались ему настолько наполненным чем-то, а для Гарри были обычными, нисколько не примечательными. И в тот неторопливый, медово-сладкий момент, когда Гарри был достаточно близко, чтобы Драко мог просто его поцеловать, и выглядел так, словно если он этого и не совсем хотел, то, по крайней мере, прекрасно осознавал такую возможность, Гарри на самом деле всего лишь дразнил его. И как только Драко мог позволить себе надеяться на большее?       Драко приложил огромные усилия, чтобы сохранить свой голос ровным, и, чувствуя, словно к горлу подступила кислая желчь, выдавил:       — Она не похожа на кого-то, кто подходит под вкус Поттера.       Гермиона задумчиво постучала пальцем по стакану. Вспышка красного света озарила её шею, и Драко инстинктивно отыскал взглядом ту невидимую линию, где голова её отделялась от тела.       — Не думаю, что существует такая вещь, как «вкус».       — Конечно, существует. Поттер — это Поттер. Ему нравится азарт. Отсюда и мелкая… Джинни, я имею в виду. Лианна — совсем не то.       Было во взгляде Гермионы что-то такое, отчётливо промелькнула искорка мысли, которая всегда делала её очень напряжённой, словно она отправлялась куда-то на много миль вперёд и уже занималась решением проблем, навороченных другими людьми. Но она удержала эту мысль на расстоянии, не позволив ей завладеть полутрезвым мозгом, и просто пожала плечами.       — Она милая.       Драко закатил глаза. Неужели так трудно понять, что Гарри она не подходит?       — Да, знаю, ты сказала это уже дважды. Никто и не спорит, что она безупречно мила. Но разве она ему подходит, как по-твоему?       — А тебя это ужасно интересует, да? — фыркнула Гермиона.       — Тема интересная, — отмахнулся Драко. — Ты не ответила на мой вопрос. Конечно же, ты видишь, что они друг другу не пара.       — Она ему нравится. И, кажется, он ей нравится не меньше. Что ещё нужно?       — Нужно… Слушай, дело в том, что Гарри заслуживает… То есть, нет… Он заслуживает кого-то, в ком есть вот этот особый вид глупости, ясно? — сказал он, но к концу его слова затихли, превратившись во что-то поверженное, во что-то испуганное, потому что он понимал, что они прозвучали неубедительно и что он никак не может это исправить. Гермиона ни за что не поймёт, что он хотел сказать. Он в панике наблюдал за тем, как её глаза расшились, сузились, а затем округлились от удивления.       — Малфой, ты…       — Я пьян, — холодно, но слабо отрезал он. У него даже не было сил посмотреть на её лицо — он боялся, что она точно обо всём узнает, если увидит его глаза.       — Ты не настолько пьян, — возразила Гермиона. В её голосе прозвучали мягкие добрые нотки, немного сломившие Драко. — Он же… он же тебе не нравится, да?       — Нет.       За всю свою жизнь он лгал об этом очень, очень много раз. И никогда ещё его ложь не звучала так жалко.       — Драко.       — Оставь это, Грейнджер, — рявкнул он.       Он мог бы сдвинуться с места — уйти из этого грёбаного паба, вернуться в Хогвартс, подняться в библиотеку и смотреть на эту чёртову Лианну до тех пор, пока картинка перед глазами не поплывёт от непролитых слёз, — но у него не было сил пошевелиться, кровь в венах заледенела, мышцы окаменели, а взгляд Гермионы намертво приковал ноги к полу.       — Хорошо. Хорошо, да, я забуду об этом, — произнесла она. Её голос был всё таким же чересчур мягким, она явно пыталась подавить своё любопытство и тоже не двигалась. Каждый из них пил своё пиво в напряжённом молчании.       Панси знала. Он рассказал Панси, и это не вызвало никаких проблем. Он рассказал ей об этом и испытал облегчение. Но то, что происходило сейчас, — когда он уже не мог взять свои слова обратно, не мог всё переиграть, как бы сильно этого ни хотел — было совершенно по-другому, во много раз хуже. Теперь узнала Гермиона Грейнджер. Гермиона Грейнджер, которая, конечно, к нему добра и, конечно, пообещала, что забудет, — но Драко слишком хорошо знаком с пустыми обещаниями. Люди никогда так просто ничего не забывают, любопытство всегда сильнее. Никто не может быть настолько свят (ну, разве что Поттер), чтобы придерживаться такого хрупкого слова, данного своего рода врагу. Как только он уйдёт, Гермиона расскажет всё Гарри и Рону; даже если она не уверена, она всё равно расскажет об этом странном разговоре, и тогда Гарри всё поймёт. Ну вот как можно было всего лишь несколькими неосторожными словами, вызванными алкоголем и досадным приступом ревности, так легко выдать тайну, которую он хранил с самого первого курса?       Драко — человек гордый. Однако это чувство, тёмное и постыдное, оказалось выше всякой надежды на сохранение достоинства.       — Гермиона. Это неправда, — он сглотнул и наконец встретился с ней взглядом. — Неправда. Но только не говори Поттеру. Пожалуйста.       Гермиона посмотрела на него как-то слишком уж жалостливо. И почему бы ей этого не сделать, когда Драко являл собой высшую степень убогости, бормотал немощную чепуху, до последнего цеплялся за свою ложь и умолял сохранить всё в секрете?       — Не буду. Обещаю, Драко.       Она говорила серьёзно, Драко слышал это по её голосу. Однако это не успокоило, а только усугубило его состояние, ведь теперь она знала это наверняка — он своими же руками разрушил все её сомнения. Она знала, Грейнджер обо всём знала, и в этой напряжённой, понимающей тишине, повисшей в тёмном углу, где они стояли, он смог выдержать всего лишь пять секунд, а затем сорвался с места и скользнул в узкий коридор справа от них, исчезая в мужском туалете.       Там было три кабинки и ряд раковин вдоль противоположной стены. Зеркало запачкалось, лампа потускнела, стены усеяли неряшливые надписи. Какой-то долговязый хаффлпаффец поправлял чары, окрашивающие его волосы в масляно-жёлтый цвет; кого-то, судя по звуку, тошнило в одной из кабинок. Драко заперся в самой дальней и прислонился спиной к дверце.       Он должен уйти. Правда, это будет самым умным решением. Он не сможет смотреть в глаза Гарри, не сможет больше притворяться, зная, что за тем же столом сидит кто-то, кто теперь видит его насквозь. Кто-то, кто обязательно заметит нежность в его взгляде, застенчивую теплоту в словах, отчаянные завитки любви, которые постоянно просачиваются через трещины в его броне. Как он сможет говорить с Гарри, не вспоминая о том, как смотрела на него Гермиона, когда поняла, что он приговорён к этой любви, — словно могла видеть уготованные ему бесконечные страдания?       Нет, лучше вернуться в Хогвартс. Он даже не станет дожидаться поезда, пойдёт в «Сладкое королевство» и подкупит продавца, чтобы тот позволил ему воспользоваться потайным ходом, ведущим в замок. В коридорах замка будет темно и блаженно тихо; он может попытаться пробраться на кухню, поставить чайник, заварить себе чай и выпить его в тишине общей гостиной. Он не пойдёт в библиотеку, не станет шпионить за Лианной. Не станет упиваться тем, чего не может получить. В течение многих лет он выживал, отрицая и подавляя свои чувства; но сейчас, со всеми этими переменами и безрассудными надеждами, он уже и забыл, как это делается. Возможно, станет ещё больнее, но он приложит достаточно усилий и вскоре снова сможет делать это так же легко и естественно, как вдыхает и выдыхает воздух. Всего несколько дней, да, каких-то несколько дней он будет держаться подальше от Поттера и его друзей, а потом всё вернётся на круги своя; он свежим взглядом посмотрит на эту ситуацию с Гермионой и, может быть, даже попросит совета у Панси. Он всё уладит. Ничего ужасного не произойдёт, как и не произошло сегодня — всего лишь маленькая неприятность. Грейнджер — зануда, она не нарушит своего обещания. Он ей поверил. Всё хорошо. И теперь единственное, что ему осталось сделать, это проскользнуть обратно в толпу и уйти отсюда, вернуться в Хогвартс и хорошенько выспаться.       Он ещё долго повторял про себя эту мысль, прижимаясь к липкой дверце и желая, чтобы его пульс замедлился, а дыхание успокоилось. Долговязый хаффлпаффец невыразительно вздохнул и вышел, громко хлопнув дверью; парень из другой кабинки тоже собрался и ушёл. В соседней кабинке забаррикадировалась какая-то спотыкающаяся парочка. Драко почувствовал, как они навалились на стену, граничащую с его маленьким убежищем, и это было особенно неловко и только навело его на те мысли, которые в этот момент он сильнее всего старался игнорировать. Люди сменяли друг друга; всё чаще раздавались чьи-то шаги, звук работающего крана и открывающейся или закрывающейся двери; приглушённая музыка, доносящаяся из паба, гипнотизировала. Через некоторое время он успокоился; план, который он продумывал так терпеливо, хотя и несколько отчаянно, наконец-то стал казаться ему привлекательным, и он вышел из кабинки с твёрдым намерением найти того мужчину, который остановил его у двери, забрать своё пальто, уйти отсюда и забыть об этой ужасной ночи.       Перед широким зеркалом, поправляя макияж на лице, стоял Гарри.       — Эй, приятель, — произнёс он, удивлённо захлопав глазами, когда увидел в отражении Драко. Драко просто застыл на месте, не в силах сделать ни шагу. — Гермиона сказала, что ты плохо себя чувствуешь. Мы думали, ты ушёл.       — Не ушёл.       — Я вижу, — совершенно беззаботно фыркнул Гарри. Значит, Грейнджер ему ничего не сказала. Да, всё просто прекрасно. Ему оставалось только извиниться и уйти. — С тобой всё хорошо? Тебя тошнило? Абсент с непривычки плохо переносится.       — Я в порядке, Поттер.       — Мерлин, Малфой, я же просто спросил, — Гарри повернулся спиной к зеркалу, чтобы как следует взглянуть на Драко. — Ты извинился перед Гермионой?       — Да. Она разве не сказала?       Гарри пожал плечами.       — Она сказала только, что тебе нехорошо. Я подумал, что ты струсил, — он ухмыльнулся. — Неужели это и правда было так сложно?       — Я никогда не говорил, что это сложно, Поттер, — ответил Драко.       Он по-прежнему стоял у входа в кабинку, и у него в голове промелькнула мысль просто уйти прямо сейчас, не сказав больше ни слова. Потому что зачем ему быть вежливым, зачем вести себя дружелюбно, если они никогда не смогут быть друзьями? Но у Гарри была какая-то странная аура; он сжимал мир Драко, делал его маленьким-маленьким, сосредоточенным только на нём одном, и любые волнения смывались, заменяясь чистейшим негодованием, необъяснимым комфортом и уникальным волнением от разговора с ним. Драко не нашёл в себе достаточно сил, чтобы взять и уйти.       — Хорошо. Тогда почему ты так долго это откладывал?       — Не знаком с термином «прокрастинация»? Или это слово для тебя слишком длинное?       Гарри фыркнул. Он опирался руками на края керамической раковины позади себя, в его глазах горел обескураживающий вихрь раздражения и веселья, а очки были сдвинуты на макушку и путались в тёмных непослушных прядях. Он выглядел несправедливо красивым.       — Ты становишься ещё большим мерзавцем, когда напиваешься.       Он снова отвернулся к зеркалу, склонившись над раковиной, чтобы получше видеть разноцветные тени в отражении. Это выглядело хорошо; Драко мог бы сохранить этот образ, отложить его в своей памяти: Гарри в этом полутёмном туалете, отвернувшийся от него, с блестящим фениксом на лице. Прекрасное последнее воспоминание об их странной, недолгой дружбе. Наступило идеальное время для того, чтобы уйти.       — Знаешь, Поттер, я…       — Ты не будешь полной задницей, если я попрошу тебя помочь?       — Вообще-то, я собирался… — он тяжело вздохнул. — С чем тебе помочь?       — Просто… — он неопределённо указал на свои глаза. Драко сделал несколько шагов в направлении зеркала. — Одинаково выглядят?       Драко фыркнул.       — Ты же не настолько пьян, чтобы не увидеть это самостоятельно.       — Слушай, ну я же спросил, будешь ты зад…       — Всё в полном порядке, Поттер.       — Да нет же, блин! — он ткнул в грудь Драко маленькой чёрной сумочкой. — Достань мне эту золотистую хрень… ну, ты поймёшь, когда увидишь.       Сумочка была наполнена декоративной косметикой. Драко ухмыльнулся, роясь в ней, упираясь бедром в холодную керамическую раковину.       — Это твоё?       Гарри уставился на него.       — Ты серьёзно думаешь, что у меня столько косметики? Мне Алисия одолжила.       Он всегда ходил со слегка порозовевшими щеками — Драко винил в этом небольшие прогулки, которые Гарри нравилось совершать между уроками зимой, когда выпадал белый снег; или незапланированные квиддичные матчи, которые он организовывал в тёплое время года, как будто сама мысль о том, чтобы просидеть без движения больше десяти минут, сводила его с ума. И его губы всегда были слишком красными — неприлично красными, словно он делал их такими нарочно, словно это был какой-то жестокий план, нацеленный на то, чтобы Драко не мог заниматься абсолютно ничем, пока Гарри находился в поле его зрения и обхватывал этими кроваво-красными губами ободранный край своего пера. Он бы не удивился, если бы Гарри и правда носил макияж.       Он нашёл маленький прозрачный тюбик, наполненный золотым блеском, и протянул его Гарри.       — Это была чертовски ужасная идея.       — Ой, да иди ты, — Гарри засмеялся. Он нанёс немного продукта на подушечки пальцев и провёл ими от уголков глаз к вискам. Это зрелище завораживало. — Тебе разве не нравится?       — Нравится.       Гарри улыбнулся. Он указал рукой с позолоченными пальцами на змей, извивающихся на предплечьях Драко.       — У тебя тоже неплохо получилось. Я думал, ты проигнорируешь мои слова и попытаешься пройти, напялив свой галстук. Я впечатлён.       Произнесённые таким язвительным тоном, эти слова вряд ли можно было счесть за комплимент, но Драко всё равно был до нелепого горд собой.       — Ты должен знать, Поттер, что я довольно хорошо справляюсь с чем-нибудь, если прилагаю достаточно усилий.       — И для этого ты «приложил достаточно усилий», да? — спросил Гарри, удивлённо приподняв бровь.       — Конечно. Мне нравится хорошо выглядеть на вечеринках.       — Ну, ты и вполовину плохо не выглядишь.       — Я выгляжу отлично, ты это имел в виду, — Драко говорил ровным голосом, как будто в этот самый момент его сердце не сжалось от внезапной боли в груди.       Гарри хмыкнул, снова уставился в запятнанное зеркало и снова намазал пальцы блеском.       — Не будь таким самодовольным, Малфой. Змеи получились отлично. Даже лучше почти всего из того, что придумали остальные. А теперь дай красный.       Драко повиновался.       — И чьё же тогда лучше?       — Гермиона не показывала тебе эту штуку с головой? Выглядит отвратительно, — он захлопнул крышку красных блёсток и провёл пальцами по рисунку яркого пламени на своей коже. — Как думаешь, кто победит?       Инстинктивно он выбрал бы Гарри; если бы подумал объективно, то Гермиону. Но он не хотел упоминать её, не хотел вспоминать о том разговоре, поэтому просто пожал плечами.       — Ворон у Лавгуд хороший.       Последовала короткая пауза, во время которой Драко наблюдал за тем, как Гарри неуклюже смешивает разные оттенки, и подавлял безумное желание предложить свою помощь, ощутить тонкую кожу век Гарри под своими пальцами. Затем дверь туалета распахнулась, и раздался пронзительный смех, визг, низкий стон; дверь захлопнулась, и путаница переплетённых конечностей и сцепленных губ ввалилась внутрь. Парочка, не обратив на них внимания, забежала в среднюю кабинку и заперлась внутри, истерически хохоча.       Через отражение в зеркале Драко видел, что Гарри старается не рассмеяться. Он был так близко — разве всего несколько минут назад Драко не стоял в одной из этих кабинок, принимая решение никогда больше не приближаться к Поттеру? Совсем недавно он был в ужасе, пытался успокоить дыхание, пока другая парочка целовалась всего в нескольких дюймах от него, по другую сторону изрисованной стенки. И что же, чёрт возьми, он творит теперь?       — Правда, Поттер, думаю, я уже пойду.       Гарри резко повернулся к нему. Он выглядел обеспокоенным, и это причиняло боль.       — Тебе не весело?       — Это тупая детская вечеринка, Поттер.       — В том-то и смысл, Малфой, — фыркнул Гарри. Он сбросил все блёстки в косметичку Алисии и снова облокотился о раковину. — Мы идём на дурацкую вечеринку, играем в дурацкие игры. Не то чтобы раньше у нас хватало времени на такую ерунду.       Драко упрямо смотрел куда-то поверх плеча Гарри.       — Я устал. Я пойду.       Он протянул Гарри эту дурацкую чёрную сумочку и направился к двери. Голос Гарри, несколько торопливый, как будто слова импульсивно сорвались с его губ, заставил его остановиться на полпути.       — Малфой. Не уходи, — он судорожно сглотнул. Возможно, Гермиона ему всё-таки рассказала. Возможно, всё это время он притворялся, что ничего не знает, жалел его, а теперь решил об этом поговорить. Мягко ему отказать. Посмеяться. — У меня есть один вопрос.       — Ну? Можешь задать его оттуда, Поттер, я же не глухой, чёрт возьми.       Гарри закусил губу. Он расстёгивал и застёгивал молнию на косметичке в попытке выпустить наружу хоть немного переполняющей его необузданной энергии — и Драко начал понимать, что Гарри становится опасно беспокойным, когда пьёт, когда в нём исчезают все остатки здравого смысла и остаётся только это нелепое, бессмысленное, очаровательное желание двигаться. Теперь, когда он был так близко к двери, снаружи ещё яснее доносилась пульсирующая гипнотическая музыка; отзвуки разговоров обещали погрузить его в громкую какофонию голосов в тот же момент, как он выйдет из туалета. А внутри, в тусклом освещении, среди рядов грязной плитки, был Гарри; Гарри просил его остаться.       — В игре, — взгляд Гарри метался на небольшом расстоянии от Драко и всё никак не мог прицельно остановиться на нём. — В игре, когда мы говорили о шрамах… Тогда ты сказал… не про Тёмную метку, а про тот, который на груди. Это… Это я его оставил?       Он говорил тихо, обычная упрямая резкость значительно притупилась. До Драко дошло, что Гарри никогда не доводилось видеть, что он с ним сделал — что натворил, когда вспышка, вылетевшая из его волшебной палочки, навсегда врезалась в кожу Драко.       — Сектумсемпра. Ты знал, что она делает, не так ли?       — Я только потом посмотрел, — сказал Гарри.       — Нам обоим было бы лучше, если бы ты сделал это раньше.       — Я бы всё равно ею воспользовался, — взгляд Гарри заострился, и Драко вспомнил то слово, которое чуть было не сорвалось с его собственных губ в тот день. — Я не понимаю, Малфой. Ты сказал, что никогда меня не ненавидел. Тогда зачем ты хотел это сделать?       Парочка внутри кабинки продолжала издавать непристойные звуки. Это не вписывалось в их разговор, в мрачность воспоминаний, которые они обсуждали, — в них не было ни поэзии, ни романтики, ни торжественности, ни чего-то ещё, за чем можно было бы прикрыться. Всё, что у него было, — это неуклюжие слова и заплетающийся язык.       — Я должен был ненавидеть тебя, но не мог. Тебе не кажется, что от этого было даже хуже? Не кажется, что моя жизнь была бы намного проще, если бы я на самом деле тебя ненавидел?       Это было так близко к истине. Он стоял на этом скользком утёсе правды, пьяный и опустошённый, а Гарри выглядел расстроенным, но рассеянным — он не понимал и никогда не поймёт, потому что Драко так долго хотел, чтобы его любовь исчезла, что умудрился сделать её невидимой.       Наконец, как бы удивительно это ни было, с губ Гарри сорвался короткий смешок. Его голос, когда он заговорил, был приглушённым, словно он не хотел, чтобы его услышала пьяная парочка в кабинке.       — Я не уверен, должен ли я просить за это прощения.       Драко фыркнул. У него возникло нелепое желание заплакать.       — Чёрт возьми, можешь и попросить.       — Тогда извини, — тон Гарри, казалось, колебался между серьёзным и весёлым. — Мне жаль, что у тебя не получалось меня ненавидеть.       — Ох, отвали.       Гарри снова тихо рассмеялся, и этот звук потонул в его ещё более тихих словах.       — Можно посмотреть на шрам?       Эта просьба удивила Драко. Шрам расчерчивал его грудь уже больше года; сначала он ненавидел его — отчаянно, трогательно, по-детски, как будто не знал, что сражается на войне, что его ждёт боль, кровотечения, шрамы. Каждый раз, когда он видел его на своей гладкой бледной коже, он чувствовал себя сопливым ребёнком, вспоминал струи воды, хлещущие из труб в туалете, и ту жгучую боль, которая настигла его, когда из кончика волшебной палочки Гарри вырвалась вспышка света. Это его отталкивало. Со временем отношение к шраму превратилось во что-то сродни снисхождению. Он стал всего лишь напоминанием о неудаче, которое он носил так же гордо, как и своё имя, — хотя бы для того, чтобы раздражать всех вокруг и ощущать их осуждающие взгляды.       А ещё этот шрам ему оставил Поттер. Первые несколько дней он даже чувствовал, как в этом месте гудит его магия. Тёмная связь между ними, кровь и боль — это всё-таки хоть что-то. На шестом курсе, когда всё вокруг рушилось, этот шрам был чем-то вроде якоря, не дающего ему покинуть этот мир.       Он осторожно подошёл к Гарри. Его собственное отражение в зеркале было пугающе лишено любого внутреннего смятения.       — Хочешь, чтобы я снял рубашку? — спросил он с притворной беспечностью (но слишком тихо, чтобы звучать убедительно), потому что ему необходимо было услышать смех Гарри.       И Гарри засмеялся; этот звук был блаженно освежающим.       — Просто, блин, расстегни её, придурок.       Драко расстегнул пуговицы, угольно-чёрная ткань повисла по обе стороны его груди, обнажая кожу, от бедра до противоположного плеча пересечённую немного более светлой полосой. Как будто его разрезали пополам и в спешке попытались зашить. Он подумал, что, наверное, смутился; в пьяном тумане сознания все чувства сливались в одно.       — Так ты его себе представлял?       — Нет, — пробормотал Гарри. С его лица исчезла всякая тень веселья. Его глаза, без очков, казались жутко напряжёнными. — Я думал… Снейп же пытался… Я думал, что он будет небольшим.       Воздух холодил разгорячённую кожу; тяжесть взгляда Гарри заставила Драко поёжиться. Он всегда хотел произвести впечатление на Поттера — и как он мог сделать это теперь, открыв перед ним нечто настолько уродливое и слабое?       — Снейп пытался сохранить мне жизнь, а не красоту.       Гарри фыркнул — и его пальцы невесомо скользнули по зарубцевавшейся коже, словно спрашивая разрешения. Драко судорожно вздохнул; парочка в кабинке всё ещё смеялась; невозможно было определить, что они сейчас делают, когда от пальцев Гарри, прикасающихся к его груди, исходит тепло и комфорт. И Драко теперь боялся, что на самом деле давно уже ушёл из «Трёх мётел» и отправился в Хогвартс, а всё это: туалет, далёкая музыка, феникс из блестящих теней, трогающий его обнажённую грудь Гарри — не более чем один из тех неясных, горько-сладких снов, которые наутро делают его мрачным и отчуждённым.       — Что тебя так интересует, Поттер?       Гарри пожал плечами. Он вёл по извилистой линии вверх, к плечу Драко.       — Я не знаю, — его палец прошёлся по гладкой коже груди Драко, и Драко честно уже собирался умереть. — Ты обижаешься на меня за это?       — Очевидно. Это чертовски огромный шрам, Поттер.       Гарри засмеялся. Он поднял глаза и встретился взглядом с Драко, его голос приобрёл мягкий тон.       — Выглядит не так уж плохо.       Драко чувствовал, как бешено колотится его сердце. Чувствовалось ли его биение через кожу, ощущали ли его пальцы Гарри? Билось ли сердце Гарри так же быстро, когда они стояли так близко друг к другу и приглушённо переговаривались, а их дыхание, тёплое и пахнущее алкоголем, смешивалось в одно? Когда Гарри наклонил голову, а его рука лежала у Драко на груди?       — Разве? — спросил он. Он мог бы сказать что-нибудь другое — мог бы, и это что-то было бы чем-то невыносимо сентиментальным, судя по тошнотворно приторному привкусу на языке, но тут раздался грохот и пронзительный смех из кабинки.       — Они там уже долго, — почти жалобно сказал Гарри, как будто эти двое туда просто поздороваться заглянули, как будто этих несчастных нескольких минут было достаточно, чтобы хорошенько потрахаться.       — Это ещё не долго, Поттер, — фыркнул Драко. Чем же они занимались с мелкой Уизли, что для этого требовалось так мало времени?       Гарри обиженно запыхтел.       — Ты понял, о чём я.       — Вообще-то, нет, — протянул он. — Честно говоря, Поттер, люди думают, что Мальчик-Который-Выжил гораздо более вынослив…       На этом его прервали.       Его прервали губы Гарри.       Гарри его поцеловал.