nyctophilia

      На Зельеварении не появились ни Гарри, ни Гермиона, ни Рон. Их привычные места пустовали и тяжёлым мрачным грузом давили на совесть Драко. Все присутствующие на занятии гриффиндорцы были рассеянны и явно нервничали; Невилл и Финниган с особым рвением посылали в его сторону язвительные взгляды всякий раз, когда он отваживался подойти к полкам с ингредиентами.       Они всё знали, понял он. С первого ряда трибун было очень хорошо видно, как Драко толкнул Гарри. Разрывающие его изнутри ужас, сокрушительное беспокойство и слепое, безумное желание помочь оставались невидимыми — нет, они видели только то, как Драко врезался в Гарри, а тот упал на поле, подняв облако грязи. Они, должно быть, думают, что он сумасшедший. Драко готов был поспорить, что они быстро сообщат всей школе, что прогнивший, жалкий Драко Малфой на самом деле нисколько не изменился и не нашёл искупление в близком кругу друзей Золотого Мальчика; он, скорее, просто втёрся к ним в доверие, а потом сбросил Гарри с его проклятой метлы.       Его разъедало чувство вины, но всё же какая-то его часть, угрюмая и самодовольная, не переставала повторять, что он пытался помочь нормально; в отражении своего зелья он видел тот момент, когда Гарри чуть не упал в первый раз, когда Драко был уверен, что он ударится о землю и разобьёт себе голову. Поднимающийся от котла пар шипел низким, непреклонным и совершенно слизеринским голосом: он не сделал ничего хорошего, но сделал всё правильно. Гарри Поттер — грёбаный идиот, и он мог бы себя убить, а Драко это предотвратил.       И всё же, поскольку этот голос жаждал, чтобы его слова подтвердили, а Драко мучился от мысли, что причинил Гарри боль, какими бы благими ни были его намерения, и больше не мог выдерживать столько косых взглядов от Финнигана и Лонгботтома, которые сопровождали его всё то время, пока он ходил за аконитом, в конце концов он повернулся к Панси прямо посередине урока.       — Я должен тебе кое-что рассказать.       — Конечно, дорогой. Ты с самого прихода в класс какой-то задумчивый. Давай, выкладывай. И передай мне крылья летучей мыши, хорошо?       Драко тихо и уклончиво поведал ей, что случилось на квиддичном поле, не упоминая о том, что произошло между ним и Гарри в туалете «Трёх мётел»: по какой-то причине это всё по-прежнему казалось слишком сюрреалистичным, чтобы говорить об этом вслух — он боялся, что кто-нибудь услышит. Когда он закончил свой рассказ, зелье Панси уже закипело и приняло насыщенный пурпурный цвет, а его собственное вязкой субстанцией пригорело ко дну котла.       — Не имею ни малейшего представления, почему ты из-за этого так расстроился. Гораздо лучше, что он свалился с маленькой высоты, а не с огромной.       Да, зашипел голос в его голове, щекоча изнутри своим раздвоенным языком: он сделал всё возможное ради человека, которого любит. Эти чёртовы гриффиндорцы, с их нелепо размытым и несгибаемым понятием о добре и зле, могут злиться сколько угодно; сам Гарри может сколько угодно пребывать в ярости, Драко будет всё равно — он предпочтёт, чтобы Гарри больше не заговорил с ним потому, что ему так захотелось, а не потому, что он умер.       Однако его сердце всё ещё невероятно сильно сжималось, когда он вспоминал, как Гарри рухнул на землю.       — Они не сказали мне, что с ним.       — Уверяю тебя, Драко, единственное, что не так с этим парнем — это его мозг.       — Панси, — Драко вздохнул, угрюмо глядя на своё испорченное зелье, — я действительно мог его покалечить.       На поверхности отвратительного студенистого варева начали образовываться маленькие пузырьки воздуха. Панси уставилась в его котёл, оценивающе приподняв одну бровь. Пузырьки лопнули, она закатила глаза и грациозно подняла руку.       — Профессор? Профессор, нам нужна ещё мальва.       Слагхорн поднял голову, оторвав глаза от своего письменного стола. Взгляд его был оцепенелым и отсутствующим.       — А, да?       — Можно мы сходим за ней в теплицу?       — Да-да, полагаю, что можно, — пробормотал он. — Нарвите для всего курса, пожалуйста. Мальва очень практичная… для первого курса тоже соберите, хорошо? Я хотел провести с ними один эксперимент, очень приятный…       Панси уже поднялась со своего места, а губы её расплылись в ухмылке. По тому, как она ущипнула его за шею, Драко понял, что ему нужно последовать за ней.       — Клянусь, Панси, если ты собралась тащить меня в больничное крыло… — он стиснул зубы, демонстративно не глядя на Лонгботтома и Финнигана, чьи лица были полны враждебности, когда они одаривали его взглядами всё таких же усталых и покрасневших глаз. Одна только мысль о том, чтобы встретиться со свирепым, обеспокоенным Гарри, заключённым в плен стерильно белого лазарета, наполняла его нутро яростью; мысль о том, чтобы своими глазами увидеть весь тот ущерб, который он ему причинил, и просить прощения, прекрасно зная, что Гарри может отвергнуть его и не захотеть иметь с ним ничего общего, вызывала тошноту.       — Не тупи, — протянула Панси, таща его за собой по коридору. — Мы не пойдём в больничное крыло. По крайней мере, сейчас. Мы пойдём в Хогсмид.       — Что мы там забыли?       — Ты купишь своему бойфренду подарок, а потом пойдёшь и извинишься за то, что спас ему жизнь.       Драко обнаружил, что сказать ему на это нечего, и послушно последовал за подругой до самой железнодорожной станции и дальше, до заснеженной деревни.       Потом, после долгой суеты — и одного долгого момента, когда Драко внезапно почувствовал себя слишком подавленным событиями этого дня и зашёл к Мадам Паддифут, чтобы выпить чашечку чая, — когда подарок для Гарри был наконец-то выбран и они шли по тихим улочкам обратно к станции, Драко крепко сжимал в руках коробку, а Панси несла пакет с мальвой, он набрался смелости и сказал:       — Мы поцеловались прошлой ночью.       — Правда?       — Да. И я ему отсосал.       — Отлично, — Панси лукаво улыбнулась. — И как на вкус?       — Вот этого я тебе не скажу.       — Так ты у нас собственник, да?       — Ужасный собственник.       Дорога до больничного крыла прошла гораздо менее плавно. Панси разминулась с ним на полпути, чтобы положить мальву в кладовую; уходя, она лишь пристально посмотрела на него, как будто то, что Драко предстояло сделать, было самой простой задачей в мире, для выполнения которой не нужны ни угрозы, ни поощрения. И вот, подпитанный этой уверенностью, Драко чувствовал себя просто обязанным её оправдать.       Пред дверью в больничное крыло, к его величайшему неудовольствию, стояла Грейнджер и разговаривала с медсестрой. Он даже не думал о том, чтобы уйти, потому что теперь, когда его дорогой Гарри оказался всего лишь через стену от него, его поразило осознание: он не знает, насколько серьёзно тот ранен, по-прежнему ли он смеётся над всем вокруг и не слишком ли ему больно. Но он замедлил шаг, затормозил, пнув носком ботинка какой-то мелкий камешек, и глаза Гермионы метнулись от женщины к нему и сузились, превратившись в жуткие щёлочки.       Он думал, что под её оценивающим взглядом — под её понимающим взглядом — почувствует смущение или какое-нибудь инстинктивное сожаление, поскольку она не просто ещё одна надоедливая гриффиндорка с удивительно упрощённым представлением о мире и уверенностью в том, что Малфой — это Малфой и именно поэтому он ненавидит Гарри. Нет, она знала, что он чувствовал на самом деле. Но вместо всего этого с каждым шагом по направлению к больничному крылу он ощущал, как ослабевает скопившаяся внутри нерешительность, а на её место сокрушительной волной приходят растущие напряжение и ярость, словно Грейнджер воплощала собой то упрямство, которым руководствовался Гарри, выходя на поле. Она была тем человеком, который должен был вести себя благоразумно, который должен был остановить Гарри и отговорить его от игры.       — Охраняешь вход, Грейнджер? — он усмехнулся; его пальцы сильно стиснули большую коробку.       Медсестра быстро склонила голову, попрощавшись с девушкой, и исчезла за дверью. Драко лишь мельком увидел кусочек белого покрывала — Гарри ему увидеть не удалось. Гермиона холодно смотрела на него. Когда она злилась, слова с её уст всегда срывались резко, но не пылко.       — Не думала, что у тебя хватит наглости заявиться сюда.       Драко гулко сглотнул.       — Я его друг.       — Ты его толкнул.       — Чтобы он не упал! — рявкнул он, но затем попытался взять себя в руки. — Я имею в виду, чтобы он не упал с большей высоты. Он бы свалился, ты же понимаешь. Давай, скажи мне, что не видела, как он чуть не грохнулся до этого. Скажи, что не подумала, что он разобьётся. Он бы покалечился, если бы продолжил играть.       Гермиона смотрела на него, как обычно смотрят на что-то страшное и непонятное; и, хотя после слов Панси тот тихий свистящий голос в его голове немного приободрился, под пристальным взглядом Гермионы он начал заикаться.       — Он покалечен сейчас, Малфой. Ты хоть понимаешь, как это было глупо? Ты же тоже мог умереть, когда полез на метлу! Ты толкнул его, не имея абсолютно никаких гарантий того, что падение будет безопасным. Он мог упасть на голову! Ты мог его убить!       Драко сжал челюсти; с его лица сбежала вся краска, он весь сделался мертвенно-бледным.       — А если бы я этого не сделал… Если бы я позволил ему играть дальше, разве таким образом я бы не убил его?       — Тебе никак не исправить его безрассудство, — мрачно сказала она.       — Конечно, чёрт возьми, исправить! — крикнул он. — Вы, проклятые гриффиндорцы, считаете, что безрассудство — это что-то, чем можно гордиться. Это не качество, Грейнджер, это грёбаный врождённый дефект.       — Нет, Малфой, — её строгий взгляд встретился с его взглядом. — Я имела в виду, что тебе его не исправить.       Она произнесла эти слова так безжалостно — сказала их, прекрасно зная, как ему будет больно. И голос её сквозил жестокой честностью, которая заставила Драко внезапно почувствовать себя непригодным, как будто он действительно везде был незваным гостем, нежелательным и представительным, каким-то одержимым маньяком, которого Гарри никогда не хотел видеть рядом с собой.       Как будто ему не было места в жизни Гарри.       Драко одолевали сомнения. Глядя на коробку в своих руках, он пробормотал вполголоса:       — Да что ты вообще знаешь?       — Ты не можешь принимать решения за него, потому что думаешь, что так будет лучше. Особенно, если твои решения приводят вот к этому, — она кивнула головой в направлении двери, и Драко испугался того, что мог увидеть за ней, как больно было Гарри, как сильно он его ранил.       Он заставил себя коротко пожать плечами. Панси ведь согласилась с ним, да? Она и глазом не моргнула.       — Лучше пусть он поранится, чем умрёт.       Гермиона пренебрежительно закатила глаза, словно его умозаключения не несли в себе совершенно никакого смысла.       — Но это не тебе решать.       — А почему нет, чёрт возьми? Меня это волнует больше, чем его. И даже больше, чем тебя.       — Не смей так говорить, Малфой, — её глаза опасно сверкнули. Однажды он уже видел их такими — на третьем курсе, за мгновение до того, как её кулак врезался ему в скулу.       Но её гнев вовсе не означал, что Драко был неправ — потому что Гермиона пыталась читать ему лекции о любви, словно он был каким-то неуклюжим новичком, но он-то им не был; он верно и преданно любил уже больше семи лет и знал, о чём говорил.       — Но это же правда, не так ли? Если бы ты действительно любила его, тебе было бы наплевать на этот ваш моральный кодекс. Тебе бы хотелось видеть его живым, вот и всё.       Гермиона была уже готова выпалить что-нибудь в ответ, но тут на неё что-то нашло, и она с комичной быстротой поджала губы. Теперь она смотрела на него не как на надоедливого ребёнка, пытающегося развязать спор, а как на объект изучения.       — Ты... на самом деле? Любишь его, я имею в виду.       Драко нахмурился. В этот момент такой вопрос показался ему невероятно нелепым.       — Конечно, я, чёрт возьми, его люблю, иначе зачем мне сюда приходить? — он ответил тихим, торопливым, сбивчивым шёпотом, но всё же произнёс эти слова вслух. Он сказал их второй раз в жизни — после того, как много лет проглатывал их, не выпуская наружу. От такого достижения у него голова пошла кругом.       На одно короткое мгновение выражение лица Гермионы сменилось на что-то мягкое — Драко подумал, что она, должно быть, видит в нём маленького зверька, пересекающего оживлённую улицу, уязвимого и жалко наивного, очаровательного только в своей потенциальной трагедии.       — Ну, — ответила она после продолжительного молчания, — ты ужасно это показываешь.       Драко невесело усмехнулся и постучал пальцами по картонной коробке.       — У меня было мало практики.       Она выгнула бровь, но ничего не сказала. Тишина между ними стала напряжённой и враждебной. Похоже, ей не очень-то хотелось отходить от двери — этот спор не изменил её мнения о Драко, разве что добавил немного разубеждающей жалости. Драко же был полон решимости проникнуть внутрь и навестить Гарри. В глубине глаз нарастал предательский зуд, смещающий фокус, подкидывающий разные образы и заставляющий его думать только о том, чтобы побыстрее увидеть Гарри: эти образы не имели ни смысла, ни связности, ни какой-то определённой картинки и представляли собой только разрозненные и неосуществимые эпизоды. Он видел, как просит прощения, стоя на коленях; как Гарри весь покрылся неприглядными багровыми синяками, и он легонько прижимается губами к лопнувшим капиллярам; как Гарри кричит на него; как Гарри понимает; как в один внезапный пьянящий миг Гарри отвечает ему на вчерашний минет. Эти образы закружились в едином вихре и в конце концов превратились в смутное всепоглощающее желание увидеть Гарри, поэтому Драко, приподняв одну бровь, выдержал пронзительный взгляд Гермионы, и именно она нарушила установившееся молчание.       — Что в коробке?       — Подарок, — коротко ответил он, стараясь скрыть накрывшее его смущение.       — Какой подарок?       — А это уже должен выяснить он, ты так не думаешь? — Драко усмехнулся. — Конечно, если ты позволишь мне пройти до того, как его оттуда выпустят.       Гермиона закусила губу, борясь с собственной нерешительностью.       — Да, хорошо. Только… не устраивай сцен, Малфой.       — Разумеется, — быстро ответил он. Она отошла в сторону, и Драко уже потянулся к двери, но обернулся и крикнул ей в след: — Грейнджер! Грейнджер, — он запнулся. — Я не хотел ранить его. Не дай другим подумать, что я этого хотел.       Гермиона одарила его долгим пристальным взглядом.       — Что касается учеников и преподавателей, все думают, что Гарри потерял контроль над своей метлой. Я, Симус и Невилл — единственные, кто видел, что произошло на самом деле. Их переубеждать я не собираюсь.       Не дожидаясь ответа, она ушла. Драко понимал, что это справедливо, однако ему было больно думать, что Финниган и Невилл затаили на него злобу. В конце концов, он по-прежнему хотел вести себя мило по отношению к друзьям Гарри — по крайней мере, если Гарри всё ещё хочет, чтобы он был рядом.       В больничном крыле пахло тальком. Тусклый солнечный свет, холодный и застенчивый, просачивался сквозь узкие окна. На одной из кроватей меняла простыни медсестра, которая разговаривала с Грейнджер. Через несколько кроватей от неё лежал Гарри.       Вокруг него больше не было ни травы, ни поглотившего всё тело грубого алого цвета — мантии и крови; теперь его тонкие нежные руки покоились под мягким белым одеялом. Он выглядел хрупким, что было странно для Гарри, и, наверное, красивым в своей уязвимости. Прекрасный, как цветочный стебель, слегка изгибающийся и наводящий на праведные мысли; и взгляд Драко, как по стеблю к бутону, прошёлся по его телу и поднялся к глазам, гипнотизирующе живым, ярко-зелёным на фоне стерильной белизны, наполненным всей той силой, которая исчезла из его ослабших конечностей. Если бы он спал, то выглядел бы мёртвым. С открытыми же глазами он являл собой чистейшее воплощение жизни.       Шаги Драко эхом отдавались в тишине помещения. Вскоре Гарри заметил его присутствие.       — Ты сломал мне руку.       Тон Гарри был таким лёгким, словно он просто констатировал слегка забавный факт. Драко обошёл кровать и после секундного колебания опустился на стул рядом с ней.       — Ту, что ударил бладжер?       — Да, именно её, — ответил Гарри с кривой улыбкой. — Она сломана в четырёх разных местах. А ещё у меня сотрясение мозга.       Драко заёрзал на стуле. Он увидел полоску бинта, плотно обёрнутого вокруг одного из бицепсов Гарри, исчезающего под одеялом.       — Ты упал на неё. Специально. Я видел.       Гарри попытался пожать плечами. Его улыбка была какой-то усталой, перекошенной на один бок.       — Бладжер всё равно её уже сломал. А так у меня теперь только одна бесполезная конечность.       Драко уставился на него широко распахнутыми глазами, а потом расхохотался.       — Это, чёрт возьми, самая глупая вещь, которую мне доводилось слышать, Поттер, — сказал он, болезненно осознавая, что в его голос просочилась безнадёжная нежность. Гарри хихикнул в ответ, и от этого слабого тихого звука вся вина, которую чувствовал Драко, ошеломляющей волной всплыла на поверхность: вот он, Гарри, со сломанной рукой и покрытой красными и фиолетовыми синяками кожей. Это всё из-за него, но Гарри по-прежнему проявляет к нему дружелюбие и эту невероятную теплоту, а Драко невыносимо жаль, что своими действиями он заключил его в эту холодную, печальную, скучную комнату.       Когда смех Гарри стих, Драко спросил, превозмогая вставший поперёк горла ком:       — Ты злишься?       Гарри многозначительно посмотрел на него, вытащил здоровую руку из-под одеяла и рассеянно помахал ею. Драко на мгновение отвлёкся, увидев гладкую бледную кожу, усеянную синяками. Один из них, находящийся прямо возле острого локтя, был почти чёрным. Драко вспомнил прошлую ночь, когда его пальцы впивались в бёдра Гарри, и тот так мило извивался… может, тогда он тоже оставил синяки? Маленькие красные кружочки, украсившие кожу, которую он потом так нежно целовал? Если Гарри сейчас разденется, сможет ли он разглядеть эти следы? Или теперь они скрыты под другими, более крупными и тёмными?       — Да, я злюсь. Ты столкнул меня с моей грёбаной метлы, придурок.       Целитель вышел из больничного крыла; дверь медленно закрылась за ним, скрипнув и царапнув каменную стену. Они остались одни, Гарри был в порядке, а Драко ужасно боялся, ему хотелось обнять его и почувствовать, как бьётся его сердце. Но Гарри злился, а даже если бы и не злился, то у него не было ни единой причины, чтобы позволить Драко такое. Он ни словом не обмолвился о событиях прошлой ночи. Может быть, вот так всё и закончится: это останется всего лишь импульсивным эпизодом, который потом превратится в историю о пьяных похождениях, рассказываемую с использованием абстрактных слов, далёких от реальности.       Он взглянул на картонную коробку, которая теперь лежала у него на коленях. С тех пор, как он купил её в Хогсмиде, он почти успел передумать вручать её Гарри — когда Панси не было рядом, этот подарок казался гораздо менее поэтичным.       — Я принёс тебе подарок.       Глаза Гарри весело заблестели.       — Что ж, я не могу сам его забрать, да? Давай сюда.       Драко слегка улыбнулся и встал, чтобы положить коробку на колени Гарри. В порыве храбрости — не зря же, в конце концов, его весь день окружали гриффиндорцы — он не стал возвращаться на стул, а присел на край кровати. Он не касался тела Гарри, находился всего в дюйме от его талии, но этого было достаточно, чтобы всё ощущалось намного более интимно. Он сидел достаточно близко, чтобы у него получилось наклониться и поцеловать Гарри, если бы он был не собой, а кем-то другим — может быть, Лианной или Финниганом, который непременно назвал бы его куколкой.       Гарри, казалось, этого не заметил — он даже не поднял глаз на Драко. Всё его внимание было приковано к коробке, которую он без всяких предисловий тут же открыл. Улыбка на его губах стала невозможно широкой, а в глазах блеснули искорки радости.       — Ты же их ненавидишь.       — Значит, хорошо, что они не для меня, — задумчиво произнёс Драко, облегчённо улыбнувшись и довольно наблюдая за тем, как Гарри достаёт одно небольшое пирожное с патокой и жадно кусает его.       — Ты уже второй раз мне их покупаешь, — заметил Гарри. Румянец вернулся к его щекам, и он сел прямо, улыбаясь и придерживая здоровой рукой ушибленную.       — Если ты собираешься приставать ко мне по этому поводу, то я заберу их обратно.       — Ты не посмеешь, — Гарри лукаво ухмыльнулся. — В конце концов, это ты меня сюда упёк.       — Забавно, что Грейнджер злится сильнее, чем ты, — лениво отметил Драко. Вид того, как Гарри слизывает начинку с пирожного, был, несомненно, очарователен, и он изо всех сил боролся с искушением наклониться и сцеловать сахар с его губ.       Он полагал, что если попробует эти сладости вот так, то у него даже может развиться страсть к ним.       Гарри снова попытался пожать плечами. Движение вышло вялым, сломанная рука, скрытая под одеялом, едва двигалась — это, казалось, его раздражало; между его бровями пролегла глубокая складка.       — Гермиона всегда была умнее меня.       Похоже, он больше не хотел об этом говорить. Он доел своё первое пирожное и с не меньшей охотой приступил ко второму. В наступившей тишине Драко с трудом подбирал слова. Сидя так близко к Гарри, на одной с ним кровати, он потерял дар речи и желал, словно какой-то неуклюжий подросток, взять его за руку. Это просто уму непостижимо — разве не он меньше двенадцати часов назад запускал свои пальцы в волосы Гарри? Разве не он своими беззастенчивыми действиями заставлял его стонать и дрожать всем телом? Как могла эта невинность — совершенно платоническая, ничего под собой не подразумевающая — беспокоить его теперь?       Никак не могла. Драко должен был вырваться из этого состояния.       — Как ты себя чувствуешь? Кроме руки, я имею в виду. И головы.       Гарри облизнул губы, которые уже успел перепачкать в сахарной пудре.       — Синяки, царапины. Ты мог бы быть немного понежнее, знаешь?       — И что, я должен был тебя сперва предупредить?       — Ты не должен был вообще ничего делать, — возразил Гарри уже более резким голосом.       Драко вздохнул. Его пальцы невольно вцепились в белое одеяло.       — Ты действительно сердишься, да?       — Я раздражён.       — Ну, я прошу прощения, если это так важно.       — Как мило с твоей стороны.       Внимание Гарри всё ещё было приковано к проклятым пирожным. Драко чувствовал себя беспомощно маленьким, как будто каждый дюйм близости, который он отвоёвывал себе прошлой ночью, у него отобрали и умножили в несколько раз. Он почувствовал вкус губ Гарри и вкус его кожи, распробовал эту привязанность, а теперь из-за какой-то глупой ошибки его оттолкнули, и между ними пролёг вялый, едва тёплый сгусток обиды.       Но, возможно, это не навсегда. Ведь ночью в глазах Гарри плескалось неподдельное желание, не так ли? Память Драко была переменчивой и слишком искажённой мечтами, чтобы так слепо ей доверять, но это-то он точно видел. Это не могло быть фантазией — в них он никогда не чувствовал себя настолько хорошо, а Гарри отвечал на его любовь взаимностью. И если раньше он нравился Гарри — хотя бы как друг или как тёплый рот (Драко не стал бы жаловаться даже на это), — то, возможно, ещё не всё потеряно. Конечно, обида задержится, останется как побочный эффект боли. Однако в конце концов синяки сойдут, переломы заживут, и вместе с этой болью исчезнет и обида, а дружба, если приложить немного усилий, восстановится. Драко мог и потерпеть. Конечно, это не займёт много времени.       Хотя странно, что его рука до сих пор не зажила. Перелом-то не магический, он просто упал на траву. С подобными несчастными случаями в больничном крыле обычно справлялись за полчаса, а то и меньше.       — Почему целитель тебя не вылечил?       Гарри склонил голову набок, проглотив очередной кусочек пирожного.       — Заклинанием? Там что-то с сухожилиями. Честно, я не особо вслушивался. Думаю, мадам Помфри исправила бы всё это одним щелчком пальцев.       — Ты останешься здесь на ночь? — Драко нахмурился.       — И на весь завтрашний день. Они позовут ещё одного целителя, чтобы посоветоваться с ним. Ой, да не смотри ты на меня так, всё не так уж плохо.       — А звучит чертовски ужасно, — Драко усмехнулся, не вполне осознавая, какая озабоченность при этом отразилась у него на лице. Он присмотрелся к Гарри получше: увидел тонкую тёмную линию шрама, скрытую за чёлкой; небольшую пурпурную царапину, исчезающую под волосами; наливающийся под кожей синяк, ещё один — они всё никак не заканчивались; и шаткий блеск в его глазах, как будто он весь день подпитывался лишь жалким запасом адреналина, как костёр поддерживается за счёт дров. Энергия храбро пульсировала в нём, но с каждой секундой всё слабее и слабее, словно он постепенно погружался в сон.       Медленно — потому что эта головокружительная близость оказывала сокрушительный эффект на его способность мыслить — Драко пришёл к выводу, что ему, может быть, следовало принести Гарри чай, а не впихнуть ему в руки быстрые углеводы.       Гарри насмешливо приподнял брови.       — Нужно было подумать об этом до того, как толкать меня, Малфой.       Он сказал это в основном для того, чтобы просто позабавиться, но Драко не смог уловить эту тонкую грань. Он на самом деле всё испортил.       — Мне правда очень жаль, Поттер.       — Да, я знаю, — фыркнул Гарри. — Но я не думаю, что ты раскаиваешься.       Уязвлённый этими словами, Драко вспомнил игру — безжалостный ветер, размытыми пятнами проносящиеся мимо охотники и загонщики, Гарри, который неуверенно сидит на метле и прижимает одну руку к груди, словно раненое крыло. Вспомнил все те разы, когда просил Гарри уйти с поля, и как у него перехватывало дыхание каждый раз, когда Гарри отказывался. А потом подумал о словах Панси и от том шипящем голосе внутри: лучше, что он свалился с маленькой высоты, а не с огромной.       Он не ответил, теребя пальцами выбившуюся из одеяла ниточку. Гарри вздохнул.       — Ты не слишком остро отреагируешь, если я попрошу тебя уйти?       Драко сглотнул и слабо усмехнулся.       — Нет. Тебе всё равно надо отдохнуть, Поттер.       Он встал, на один долгий миг задержавшись, чтобы разгладить образовавшиеся на рубашке складки, и пребывая в уверенности, что Гарри смотрит на него с какой-то жалостью или, что ещё хуже, с облегчением оттого, что наконец-то от него избавился. Приходить сюда было ошибкой. Гарри не столько нужны были его извинения, сколько его отсутствие. Надо было просто держаться подальше, подождать несколько дней, но не переступать порог больничного крыла. Этот небольшой поступок лишь обострил их отношения.       — Спасибо за пирожные, приятель! — воскликнул Гарри, когда Драко почти дошёл до двери.       Драко не смог выдавить из себя нормального прощания и ушёл, помахав рукой.       Дорога до подземелий была странной. Он шёл по коридорам в мрачном оцепенении, не обращая особого внимания на окружающую обстановку, спустился по лестнице, о существовании которой совсем забыл, и оказался в гобеленовом коридоре. Стиснув зубы, он почти выбежал оттуда, едва не врезавшись в перепуганную младшекурсницу с Рэйвенкло — она была абсолютно не виновата в этом, но он всё равно возненавидел её, возненавидел этот проклятый коридор, эту чёртову кладовую и своих ужасных друзей, которые заставили его пойти на квиддичное поле.       Ненавидел слово, эхом отдающееся в голове. Гарри назвал его приятелем.       Он полагал, что после того, как поцеловал Гарри и подарил ему первый в жизни минет, он завоевал право называться как-нибудь менее тривиально. Конечно, он не ожидал услышать в свой адрес ласковое «любимый» или «дорогой» — он был жадным, но не слабоумным. Но «приятель» — это то же самое слово, каким Гарри называет Джастина Флетчли, а Драко, конечно же, никак не мог быть на том же уровне, что и этот цветастый хаффлпаффец. С другой стороны, возможно, теперь он находился на уровне гораздо ниже. Он не знал, кто он; не знал, кем Гарри его считает. Знал только, что Гарри попал в больничное крыло из-за него, а потом попросил его уйти.       Он устроился в одном из кресел в общей гостиной Слизерина, купаясь в тусклом свете и рассеянно глядя на пляшущие в камине языки пламени. Они напомнили ему о красно-золотых блёстках на лице Гарри. Он закрыл глаза и поклялся себе, что больше ни о чём не будет думать до конца дня.