Трудная жизнь повсюду

В Крествуд Варрик шел один. В одном из четырех писем, отправленных после взрыва на Конклаве, Хоук оставил постскриптум: «Надоело путешествовать одному, дружище. Приходит смешная шутка, поворачиваюсь – а тебя нет. Так и стою с открытым ртом, как рыба». Крествуд утопал в дерьме. Его воды светились зелёным, на берег выползали мертвецы. Варрик подошёл к деревне на закате и пристрелил у ворот какую-то тварь. – Рыжий гном! – крикнул своим лучник, сторожащий ворота. – Гном с волосатой грудью! Подошли ещё трое. – Рыжий гном с волосатой грудью, весь в золоте, в расшитой одежде, с толстым кошельком и чудным арбалетом, – произнес лучник без тени улыбки. – Все, как предсказал Повелитель. – Повелитель ждёт тебя в трактире, – серьезно проговорил второй лучник, помоложе. – Что ж, – усмехнулся Варрик, – вижу, деньги у него ещё остались. Хотя, зная Хоука... Он мог спустить последнее на розыгрыш, а потом три дня сидеть впроголодь. – Повелитель не заплатил нам ни гроша, – сказал лучник, поморщившись. – Он спас нас от мертвяков и объяснил, что теперь мы у него в долгу, – добавил второй. Ну, или так. Варрик сделал привычное: развязал кошелек и дал каждому по соверену, чтоб от знакомства с Хоуком у них остались только приятные впечатления. Хоук дремал в углу. Осунулся, зарос бородой. Доспех Защитника, который по специальному заказу сделали максимально богатым и крикливым, нуждался в чистке. По крайней мере, он ни от кого не скрывался – трудно найти человека более заметного. По-прежнему носил два эльфийских посоха. Они короче и легче остальных. Варрик помнил, как Хоук часами упражнялся у себя на заднем дворе крутить их одновременно. Правой рукой одно, левой – другое. Наверно, это было что-то странное и сложное, потому что Варрик не видел другого мага, делающего такую же хрень. Первые два года при использовании двух посохов одновременно Хоуку на грудь водопадом лилась кровь из носа, и голова так раскалывалась, что он даже блевал. Кровь лилась, лилась, а потом перестала. Хоук больше не блевал. Два посоха остались. Варрик взял пиво, сел напротив и пил молча. В трактире почти никого не было, кроме них двоих, одинокого селянина и смерти. На середине кружки Хоук, вздрогнув, проснулся. – Ты отпустил бороду, Повелитель, – сказал Варрик. – А я пока держусь. Хоук потер ладонями заспанное лицо, затем вышел из-за стола, опустился на колени и сгреб Варрика в объятия. – Слышал, что люди болтают про Убежище, – произнес он голосом, хриплым со сна. – Тебе удалось напугать самого меня, толстяк. Гордись. – Да-да, вспомнишь меня лет через пять, – проворчал Варрик. – В какой-то момент пузо просто… И потом оно всегда с тобой. На улице совсем стемнело. В трактир могли войти мертвецы или демоны. Пара демонов гнева бы не помешали, учитывая, как тут сыро и холодно. – Что тебе рассказать? Хоук был единственным, кого Варрик спрашивал. – Расскажи об Искательнице, – попросил Хоук. – Она совсем скоро меня найдет. Хочу превзойти ее самые смелые мечты. Варрик рассказал, как Кассандра схватила его, проткнула ножом книгу, наорала и сломала нос. Тот опять заныл то ли от сырости, то ли от воспоминаний. Искательница привезла его на Конклав, Конклав взлетел на воздух, Вестницей Андрасте оказалась кунари. Безвестный эльфийский отступник, взявшийся ниоткуда, часами держал ее ладонь и баюкал зловещую метку, как свое дитя. Кунари очнулась вместо того, чтобы умереть, потому что – ты помнишь, какие они, они тебе нравились, ведь они ненавидимы всеми, сильны, знают об этом и несут с гордостью. А я знаю, что тебе было больно сражаться с ними, но вслух я не скажу. Варрик рассказал, как вместе с отступником они отбились от демонов в горах на пути к главному лагерю, когда все внезапно стало еще хуже. Ты из Церкви или что? Ее первые слова. До того он видел ее лишь издали, спящую, но и этого хватило. Хоук сам догадается рано или поздно. – Тут Искательница мне и говорит: «Спасибо, Варрик, твой автограф Верховной жрице больше не нужен, пиздуй на все четыре стороны». А кругом Морозные горы, демоны и разрывы. С неба валятся булыжники. Грудь у меня в инее, нос болит. Я ей: «Мир в опасности! Тебе нужен такой боец, как я! Мы с Бьянкой, бл!», а сам думаю: «Ах ты, муха блядская, только не бросай меня здесь одного». Пиво горчило, Варрик устал, замерз, и ему было страшно втягивать Хоука. Ни намека на вдохновение. Но Хоук все равно смеялся его рассказам, а смеялся он всегда громогласно и в полный рот, потому что очень гордился своими зубами. Потасканный селянин в углу тоже посмеивался над кружкой выдохшегося пива – просто потому, что никогда не был в «Висельнике» и не слышал Варрика в его лучшие годы. – Простите, мужики, не хотел подслушивать, – сказал селянин, когда был замечен. – Но он так смешно заливает. – Это прославленный рассказчик Варрик Тетрас, – ответил Хоук. – Только сегодня в вашей деревне. Они взяли еще по пиву. – Как выглядел мой брат? – спросил Хоук. – Взрослым… – Варрик сокрушенно покачал головой. – Жопа Андрасте. Видел бы ты его. С бородой. С сединой. С сединой в бороде. Со своей жизнью. Почти тридцать, блядь. А, самое страшное, он был рад меня видеть. – Время летит от нас прочь, старик, – усмехнулся Хоук и поспешно приложился к кружке. – Я глянул на него и подумал: «Он больше не Младший», – добавил Варрик. – Вот это ужас, похлеще Корифея, красного лириума и демонического дерьма вместе взятых. И я… больше не младший. Следом они немного обсудили дела Торговой гильдии и дома Тетрас. Хоука всегда искренне интересовали эти дела. Потому, что это жизнь Варрика, и потому, что Хоук, как и Варрик, любил деньги. – Слышал, Бран справляется, хоть и не очень счастлив тебя заменить, – сказал Варрик. – Но ты же понимаешь, что трон наместника все равно придется завоевывать повторно? – Я его завоюю, – отмахнулся Хоук. – Это не проблема. И Бран не проблема. Проблема в городе. Если бы я вцепился в трон сейчас, побоялся его оставить, то стал бы наместником навозной кучи. Каким стал Бран. От чего он и не очень счастлив. Ни армии, ни торговли, ни денег. Красный лириум, набеги храмовников и разруха. Врастать не во что. – Ты доверяешь Себастьяну? – А Себастьян мне доверяет? – Хоук развел руками. – Он сел на трон в Старкхевене, а я – в Киркволле. Неловко. Из нас двоих безбожник с имперскими амбициями и слабостью к кунари – я. И я же – Защитник, basalit-an и прочее. У него больше поводов опасаться. – Зато ты – basalit-an навозной кучи, а у него нормальный город, – заметил Варрик. – Ну, ладно. Знаю, у него нет денег на вторжение, и уж точно нет денег на то, чтобы удержать Киркволл. Но наш старый добрый Себастьян – фанатик. Я понимаю в расходах, но не в фанатиках. Чем дольше живу, тем больше они меня тревожат. Себастьян не в состоянии надолго захватить твой трон, но он может нанести ущерб. В том числе, твоей репутации Защитника у народа. Ты же не забыл про народ? Ты о нем и не думал. А он тебе пригодится. Хоук заглянул на дно своей кружки. – Может, Инквизиция чем-нибудь займет принца, пока я геройствую? – спросил он. – Дело, угодное Создателю, по прямому поручению Андрасте… Чтоб отвлечь от мыслей о Киркволле, которые… теоретически… могут у него возникнуть. Варрик кивнул. – Да, я попробую. Надо его… хочу, чтоб он исчез с горизонта. Больше они не пили. Им предстоял долгий путь в гору после неуютной ночи в Крествуде. – Что за дерьмовая жизнь, – вздохнул Варрик. – Даже не нажраться. Хоук поднялся на ноги и опустил руку Варрику на плечо. Рука показалась тяжелее, чем Варрик запомнил. – Это мокрое место всему виной, дружище, – уверенно сказал Хоук. – Завтра прямо с утра и до конца наших дней мы с тобой больше не будем предаваться унынию. – Звучит зловеще, – ответил Варрик. Хоук заранее снял Варрику комнату, хотя в этом не было нужды – постоялый двор пустовал. Внутри помимо тюфяка с соломой, пахнущего плесенью, стоял небольшой шаткий стол, так что Варрик взял у трактирщика свечей, перо и чернила, и написал письмо Вестнице сразу начисто, не исправив ни единого слова. Душа моя, надеюсь, что буду еще жив, когда ты прочтешь самостоятельно по слогам эти скупые слова. Может быть, высунешь от напряжения кончик языка, хотя кого я обманываю? Твое лицо высечено из камня. Статуи Совершенных не высовывают языки. Это первое, что я пишу со дня нашей встречи (кроме счетов). Берясь за перо, я не привык быть искренним, но у меня нет выбора. Твои ожидания мне неизвестны, я не знаю, кем притвориться для тебя, так что нигде не совру и не приукрашу. Я бы и хотел, да не могу – ты оставила меня немым, один на один с тем, какой я на самом деле. Сейчас я в Крествуде, из вод которого на берег выходят мертвецы. Селяне убивают их из самодельных луков. Дождь воняет рыбой. На дне озера разрыв в мироздании. Я смотрю на его зеленый свет, на черные от горя лица людей и думаю о тебе. Я думаю о тебе, глядя и на куда более устрашающие вещи. Совсем скоро ты ступишь в эту слякоть, увидишь все своими глазами и даже бровью не поведешь, а я буду удивляться, откуда взял смелости думать о тебе. Ты ждешь Хоука – я веду его под твою руку. Будет ли это стоить ему жизни? Всю дорогу сюда я вспоминал, как весело мы жили в вольном городе Киркволле без малого десять лет. Не всегда счастливо, но такие, как вы с Хоуком, умеют впечатлить Создателя, а я – хитрожопый гном. Прилипаю к светилам, греюсь в лучах вашей славы, ворую ваши истории и наживаюсь на ваших победах. Я люблю Киркволл всем сердцем и обещал ему вернуться. Я упоминал, что живу в трактире? Не самое шикарное место, но комната просторная, обстановка дорогая и замок на двери очень надежный (хотя пару раз оттуда вынесли все, кроме стен и черновиков, которые сложили в углу аккуратной стопкой, потому что в Киркволле даже воры любят байки Тетраса). В частности, в моих апартаментах есть огромная кровать (белье я заказываю в Антиве). В своих мыслях я брал тебя на ней тысячу раз, ты всегда оставалась спать, но наступало утро, и я не находил тебя рядом. Я шел сначала в порт. Следом я почему-то искал тебя в Клоаке среди сумасшедших и чумных. Это старая шахта под городом, где стоит вонючий туман, а стены покрыты склизким мхом, и там я тебя тоже не вижу. Не вижу на стенах Казематов. Не вижу ни среди клумб, ни среди рыбных лавок. Я помню каждый камень в своем городе, каждый поворот, силюсь представить, как ты ходишь по улицам, торгуешься на рынке и возвращаешься ко мне в «Висельника» на ночь, но моего воображения хватает только на то, что происходит после. Тогда я думаю, что моя молодость ушла, я должен перестать притворяться бродягой и купить в Верхнем городе дворец, чтобы было, куда привести тебя после того, как мы поженимся... по какому обряду ты хочешь, андрастианскому? Мне, в общем-то, все равно, но, если у тал-васготов надо избить друг друга веслами или съесть живую черепаху – я просто не сдюжу. Как бы то ни было, в своем дворце я тебя тоже не нахожу. Ни в бальном зале, ни в погребах. Ни в саду. Ни в спальне. Я нахожу тебя далеко за стенами, на берегу Недремлющего моря, где ты грустишь о жизни, полной приключений и великих дел, которую я не могу тебе дать. Порой я пробую мечтать с другого конца. Представляю, что нарушу слово и не вернусь в Киркволл даже после смерти Корифея. Ты станешь моим домом. Не я приведу тебя в свой дворец, а ты – меня. Я буду вынужден передать клан Тетрас и место в Торговой гильдии своему кузену, потому что, хоть я пока справляюсь, вечно управлять обширным хозяйством из-за моря не получится. Кажется, я уже где-то проебал нашу половину свекольной плантации, в то время как у моего брата Бартранда каждая свекла была на счету. Видар и мой дядя Эммет будут счастливы, когда я отойду от дел. Ты будешь править миром. Я буду ошиваться у камина в твоем тронном зале, проводить ночи в твоих покоях, писать о твоих свершениях и сопровождать тебя в поездках. На этом пути год за годом, капля за каплей я перестану быть мужчиной и, в конце концов, потеряю твою любовь. Также я силюсь вообразить нашу старость. Тех ужасных существ, которых мы можем породить. Я справлялся – вроде бы, никакой гном еще не пробовал с косситкой, а, значит, нельзя исключать возможность зачатия. В конце концов, ты – Вестница Андрасте. Странно было бы со стороны Создателя не благословить твой брак чудовищами. К чему я это? К тому, что, как ты видишь, отсутствие взаимности с твоей стороны – меньшая из проблем, которые тревожат меня в эти дни. Хотел бы я сказать, что оно разом избавит меня от всех этих тревог, но мы знаем, что это не так. Впрочем, с тревогами или без, я еще сумею тебя обмануть. Знай, что я не стану грустным, пока я жив, а с завтрашнего утра и до конца своих дней вообще не буду предаваться унынию. Выкуплю свеклу обратно и снова начну писать – рано или поздно. Тебя ждет много побед, душа моя. Я такое чую. Твоя история только началась, но она уже пахнет большими, нет, огромными деньгами. Среди всей этой славы моя любовь – маленький и не очень ценный трофей, но он твой. В Крествуде нынче, как в затопленной могиле, но я даже в могиле вспоминаю твою красоту, твой друг, В.Т.