Дом на улице Буланже

***

Джону требуется большая часть утра, чтобы исправить ущерб, нанесённый мистером Холмсом, но раздражение вскоре исчезает, превращаясь в странное очарование. Сидя на крыльце в обеденный перерыв, он ест свой бутерброд и гадает, что за человек будет носить парадные ботинки в саду. Расчищая старую грядку от чертополоха, теперь уже высохшего и буйного, он спрашивает себя, откуда взялось такое имя, как Шерлок. Это его имя или часть двойной фамилии? Заменяя несколько стекол в полуразрушенной теплице, которую начинает открывать из-под разросшейся виноградной лозы, он задумается над тем, какой у мистера Холмса основной язык, так как, казалось, тот одинаково охотно оскорблял его и на том, и на другом. К тому времени, как он ложится спать в ту ночь, Джон уже перепробовал всё и снова раздражается. Кем тот себя возомнил, бродя по чужим владениям и делая пугающе точные заявления о людях, которых никогда раньше не встречал? А потом ещё и подмигивать им? Нахальный мерзавец.

***

Когда Джон просыпается на следующее утро и смотрит в окно, в саду всё спокойно, и он сердится на себя за то, что немного этим разочарован. Когда он выходит в сад после завтрака, за кухонной дверью стоит банка. Надпись на ней профессионально напечатанная, зелёными и золотыми буквами, «Produit du Manoir de Saint Barthélemy». Джон узнаёт слово «мёд» в маленькой приписке «Miel de Ronce», но понятия не имеет, что такое «Ronce»(1). Когда он поднимает банку, под ней оказывается клочок бумаги: написанная от руки записка, которая гласит «С моими наилучшими пожеланиями, ШХ». Джон рассматривает банку на свету и восхищается янтарным, почти красноватым оттенком содержимого, прежде чем открутить крышку и осторожно понюхать. Это не похоже ни на что другое, что он когда-либо нюхал. Мёд немного напоминает ему о диких цветах и о жарких днях, проведённых в лесу, когда он был мальчиком; сладость − едва уловимая. Обмакнув мизинец в сливочный мёд, он втягивает его в рот. Вкус тоже удивителен, ему трудно его описать, но он очень нежный и долго держится на языке после проглатывания. Что же касается извинений, то у него бывали и похуже.

***

Выйдя из пекарни позже в то же утро, Джон встречает мадам Хадсон, которая идёт ему навстречу. Она меняет курс, целует Джона в щёки и спрашивает, как у него дела. − Хорошо, спасибо, − кивает Джон. − Я немного поработал в саду. Наслаждаясь солнцем. − О, прекрасно, − мадам Хадсон сияет так, словно Джон только что принёс ей самые лучшие новости. − Для вас там не слишком уединённо, не так ли? Мне неприятно думать, что вы торчите там и чувствуете себя одиноким. − Нет, я не одинок. В основном наслаждаюсь тишиной и покоем. − В основном? Джон чувствует, как удивительная улыбка расплывается на его лице совершенно без разрешения. − Вчера я встретил своего соседа. − О боже, − выдыхает мадам Хадсон, наполовину удивлённая, наполовину испуганная, и прижимает ладонь к щеке. Она явно имела дело с этим шикарным придурком и раньше. − И что же он теперь натворил? − Он выслеживал рой пчёл в моём саду и топтал все мои подготовленные грядки и семена, пытаясь их поймать. − О, ради всего святого! − воркует мадам Хадсон. − Х-м-м... Но он оставил мне банку мёда в качестве извинения. − Что, простите? Шерлок? А вы уверены? − мадам Хадсон, кажется, искренне озадачена. − Это совсем на него не похоже. − Ну, он оставил его с запиской и надписью «Manoir» на ней. − Ну, − фыркает мадам Хадсон и почему-то выглядит очень довольной. − Он действительно производит прекрасный мёд. Он продаёт его в рестораны и отели по всей Франции − очень востребованный продукт. И очень дорогой. Должно быть, вы произвели на него очень сильное впечатление. Джон немного взволнован и ещё больше озадачен этим, а мадам Хадсон похлопывает его на прощание по руке и исчезает в пекарне. Когда Джон приходит домой, он ставит чайник, отламывает от хлеба горбушку, разрезает её пополам, намазывает немного масла, а затем добавляет сверху ложку тёмного мёда. Тот кремовый по текстуре и выглядит как красное золото на фоне снежно-белого хлеба. Он откусывает кусочек, не в силах дождаться, пока заварится чай, и закрывает глаза, когда сладость разливается по его языку, как пятна солнечного света, согревающего землю под деревом в листве. Джон мгновенно подсаживается на крючок.

***

Через восемь дней Джон соскребает последние остатки мёда с горлышка банки. Он никогда не был большим поклонником этого десерта, но каким-то образом его вкус стал неотъемлемой частью его новой жизни во Франции. У мёда сложный аромат, который остаётся у него во рту даже после того, как он его проглотил. Он не тошнотворный, его сладость можно разобрать среди других вкусов, древесных, тёплых и ягодных. Он привык есть его каждый день на завтрак и даже размешивать ложкой в чае, когда хочет себя побаловать. Но мёд, должно быть, впечатлил его сильнее, чем он думал, учитывая, что банка теперь, несомненно, пуста. Сад становится всё красивее. У него на ладонях появились новые мозоли, а спина приятно болит по вечерам, ему тепло от тяжёлой работы и натруженных мышц, а не от чего-то проблематичного. Даже с его ногой стало лучше после шутки Холмса о психотерапевте. Он расчистил достаточно грядок, чтобы этим летом собрать побольше фруктов и овощей − он мог бы расчистить ещё больше и начать думать о посадке позже в этом году, но это кажется самонадеянным, для этого ещё слишком рано. Он не любит слишком глубоко вдаваться в причины своего сопротивления перспективному планированию. Так что Джон мог бы пойти и сделать кое-какую работу в саду сегодня утром, но нет ничего срочного − он ждёт, когда рассада подрастёт. Он мог бы съездить в город и купить кое-какие мелочи, но опять же, ничего срочного. Всё, что он мог бы сделать − это выйти прогуляться, а пока он будет в саду, если случайно пройдёт мимо, может быть, заскочит в особняк, поблагодарить Холмса за мёд и узнать, сколько может стоить ещё одна банка. У него в бумажнике тридцать евро − этого наверняка будет достаточно. Джон оставляет тарелку и кружку в раковине на потом и хватает свою куртку. Выйдя в коридор, он проходит мимо большого зеркала в завитушках и останавливается. Сегодня утром он принял душ и почистил зубы, но волосы у него немного растрепались, а рубашка знавала лучшие времена. Он возвращается наверх в свою комнату и тратит минуту на то, чтобы переодеться в более элегантную рубашку и попытаться причесаться во что-то менее явно нуждающееся в стрижке. Чуть более довольный своим видом, Джон выходит из дома и идёт по тихой дороге, ведущей к главным воротам Менор-Дю-Сен-Бартелеми. Расправив плечи, он проходит через них и начинает подниматься по подъездной дорожке. Он чувствует себя довольно незащищённым и немного глупым, идя к дому. Территория обширная и ухоженная, а дом даже не виден с дороги. Он на мгновение задумывается, не натравят ли на него гончих, а потом ухмыляется собственному буйному воображению. Хотя дом немного внушительный. Там много деревьев и большой пруд (маленькое озеро?) в отдалении. Поместье на этой стороне, кажется, простирается до самых лесистых склонов холмов, и хруст его ног и трости по гравию подъездной дорожки кажутся очень тихими по сравнению с размерами территории. Сам особняк наконец появляется в поле зрения, когда он огибает небольшую рощицу деревьев. Джон не любитель архитектуры, но это очень красивое здание. Оно явно старое и построено из бурого камня с высокими окнами, выкрашенными в бледно-серый цвет. На втором этаже нижнюю половину каждого окна закрывают французские балконы, а на крыше − небольшие слуховые окна. Второй ряд зданий стоит с одной стороны от главного дома, выглядя так, будто они могли быть сельскохозяйственными − они имеют мягкий эффект ограждения пространства и заставляют его чувствовать себя защищённым. Подъездная дорожка изгибается до самого фасада дома, напротив которого есть лужайка со скромно подстриженными кустами(2). Здесь нет ни гербов, ни широких лестничных маршей; это не замок с башенками и рвом, чего отчасти ожидал Джон. Несмотря на то, что дом дорогой и старинный, он выглядит почти уютным под ярким весенним солнцем. Джон собирается пойти и постучать в самую близкую дверь, но краем глаза замечает движение в стороне от дома. Он поворачивается, чтобы последовать туда, когда фигура исчезает за клумбой, засаженной чем-то высоким и высохшим в это время года. Он узнаёт потрёпанную старую соломенную шляпу − это всё, что он теперь видит. − Привет? Мистер Холмс? − кричит Джон, пытаясь его догнать. Шляпа замирает и останавливается, а затем медленно движется в другую сторону и выходит из-за угла грядки вместе с немного раздражённым мужчиной. Джон снова отвлекается на изменившийся цвет глаз этого мужчины и на то, как высоки его скулы. Джон помнит, какой тот высокий и стройный, но удивительно бледный для человека, который так много времени проводит на улице. У него полные губы и выдающийся нос, и хотя тот не обладает классической красотой, Джон бросит вызов любому, кто будет отрицать, что тот поразительно выглядит. Холмс хмурится и смотрит на Джона так, словно никогда раньше его не видел. На нём рубашка с закатанными рукавами, тёмно-синие брюки в обтяжку и странная шляпа, совершенно не вяжущаяся с его образом. Джона нисколько не удивило, что, когда он впервые его заметил, ему показалось, что фигура в саду при особняке уже немолода. Он одевается так официально для того, чтобы быть снаружи, а шляпа, должно быть, когда-то принадлежала предку Холмса. Джон всё равно решает идти дальше. − Привет! Надеюсь, я ничему не помешал, − с осторожной улыбкой произносит Джон. Неужели этот человек не помнит его, ведь они виделись всего неделю назад? − Bien sûr, mais ça n'a pas d'importance(3), − отвечает Холмс и, увидев непонимающее моргание Джона, вздыхает. − Неужели вы совсем не знаете французского? Джон только пожимает плечами. − Я уже сказал, что это так, но не обращайте на это внимания. Это не то, что люди должны говорить, даже если это правда. Джон облизывает губы − такая у него привычка, когда он немного растерян и не может пошевелиться. − Ладно, − говорит он, − я могу вернуться в другой раз... − Афганистан или Ирак? Джон ничего не может с собой поделать, он оборачивается, чтобы посмотреть назад, просто чтобы убедиться, что он второй человек в этом глубоко странном разговоре. По-видимому, так оно и есть, поскольку вокруг больше никого нет. − Простите, что? − Ваша рана? Она получена в Афганистане или Ираке? − Э-э-э... Афганистан, − говорит Джон голосом идиота. − Простите, а откуда вы знаете?.. − О, пожалуйста, ваша осанка кричит о военном положении, а ваши волосы об обычной там стрижке; вы недавно были уволены из вооружённых сил по инвалидности после ранения при исполнении служебных обязанностей. Где сейчас находятся активные военные зоны, в которых развёрнуты британские войска? Афганистан или Ирак. Джон, прищурившись, смотрит на Холмса. − Вы разговаривали с мадам Хадсон? − Вы знакомы с Хаддерс? − спрашивает Холмс, слегка озадаченный. − Послушайте, может быть, мы начнём всё сначала? − умоляет Джон, чувствуя себя всё больше не в своей тарелке. Холмс пожимает плечами и выглядит совершенно безразличным. Джон воспринимает это как согласие. − Мистер Холмс... − Шерлок, пожалуйста, − почти сразу же перебивает тот. − О, спасибо, конечно. Я − Джон Ватсон... вы, наверное, уже знаете это. Так или иначе, я хотел зайти и поблагодарить вас за банку мёда, которую вы оставили. Он был восхитительный. − А-а-а... ежевичный мёд. Да, он не всем по вкусу, но я подумал, может быть, вам понравится. − Да, очень понравился. Я подумал, может быть, мне удастся купить ещё одну банку, если у вас ещё такой мёд остался? Холмс... Шерлок снова смотрит на него, будто он какой-то образец. Он кусает нижнюю губу и хмурится достаточно долго, чтобы Джону стало не по себе. Как раз в тот момент, когда Джон собирается извиниться и совершить хороший побег, Шерлок шумно вдыхает через нос и соглашается. − Ну ладно. Шерлок уходит, не дожидаясь ответа, и возвращается в дом, а Джон плетётся следом за ним. Джон сворачивает за угол дома как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот исчезает за одной из дверей здания сбоку от дома. Он следует за ним через дверь и уходит с яркого солнечного света. Ему требуется некоторое время, чтобы глаза привыкли к перемене, но через мгновение он оказывается перед большой побелённой комнатой с современным оборудованием из нержавеющей стали по одну сторону, а по другую с полками с разным мёдом. Некоторые банки уже находятся в коробках на полу, а стойка уставлена банками с этикетками, ожидающими упаковки, у стены же все банки без этикеток, кроме написанных от руки наклеек. Они варьируются от самых бледных, оттенка жёлтых примул до зеленоватых тонированных банок, от всех оттенков золота до самых тёмных банок, которые выглядят как жжёный сахар и карамель. Сняв шляпу, он бросает её на край скамьи, открывая тёмные кудри, которые помнит Джон. − А как насчёт чего-нибудь другого на этот раз, − говорит Шерлок почти про себя, рассматривая банки. Он достаёт одну или две из них и даёт быстро понюхать, прежде чем закрыть и вернуть на полку. − Что вы думаете о каштанах, мистер Ватсон? − спрашивает Шерлок, легонько проводя длинными пальцами по банкам. − Вообще-то я − доктор, но, пожалуйста, зовите меня Джон. Шерлок поворачивается на каблуках и смотрит на Джона с чем-то вроде восторга. − Ох, доктор! Ну конечно же! Всегда что-то есть, − восклицает он и, повернувшись к банкам, ныряет к противоположному концу стены. − Это объясняет наличие мозолей. Хирург? Джон чувствует себя совершенно не в своей тарелке в этом разговоре, будто как раз тогда, когда он думает, что всё становится более понятным, тот снова сворачивает к странному и чудесному. − Ну да, − медленно произносит он. − Конечно. Конечно. Маленькие руки. Свежие мозоли. Так где же вас на самом деле подстрелили? Я имею в виду, что это явно не ваша нога, несмотря на хромоту. − Плечо, − признаётся Джон, сам себе удивляясь. − С ногой − психосоматическое. − Значит, можно надеяться, что психотерапевт вам больше не понадобится, − соглашается Шерлок и оборачивается с двумя баночками в руках. Он ставит их на стойку и открывает. Взяв маленькую деревянную лопаточку из баночки на полке, он зачерпывает ложку прозрачного тёмного жидкого золота и протягивает её Джону. Джон осторожно принюхивается. У него есть характерный запах, не сразу сладкий, очень похожий на запах ежевичного мёда. Он храбро берёт лопаточку у ожидающего его безумца и засовывает её себе в рот. Поначалу мёд совсем не сладкий − землистый, ореховый и совсем не такой, как он ожидал. Шерлок ничего не говорит, наблюдая за его реакцией, а затем поворачивается, чтобы взять новую лопаточку и зачерпнуть из второй банки гораздо более бледное предложение. Джон вдыхает его и ощущает ароматы цветов, трав и лекарств. Вкус у него ярче, чем у двух других, которые он пробовал. Он всё ещё может ощущать вкус травяных нот, но есть и сухофруктовый элемент, который восхитителен. Шерлок кивает и завинчивает крышку банки, передавая её Джону, который всё ещё не произнёс ни слова. − Тимьян(4), − коротко поясняет он. − Верно, − соглашается Джон, всё ещё слизывая сладость с губ. − И вы всё это сделали? − спрашивает он как бы между прочим. − Большинство из них, − отвечает Шерлок, глядя на свою коллекцию. − Есть некоторые, которые требуют очень специфических условий, которые я не могу воспроизвести здесь. Те, что мне приходится покупать у других пасечников. − Чтобы продать? − Чтобы учиться, Джон. Это очень интересно, − объясняет Шерлок, жестикулируя. Он выглядит по-настоящему оживлённым впервые после инцидента с ловлей пчёл. − Сочетание нектара и пыльцы или медоносной росы, влияние погоды, здоровье колонии − всё это имеет огромное значение для производства мёда. − Пожалуй, да, я никогда раньше об этом не думал, − соглашается Джон, наконец почувствовав, что они ведут беседу так, как он их понимает. − Значит, вы уже давно этим занимаетесь? − спрашивает он, глядя на банки, которые, кажется, светятся от солнечного света. − Вы ведь не здешний, правда? Ваш французский звучит удивительно для меня, но ваш английский акцент не может быть из-за второго языка... Шерлок выпрямляется и отворачивается, чтобы выбросить использованные лопаточки в мусорное ведро и поставить обратно ненужную банку меда. Его спина прямая и неприступная. Ещё одна из этих трудных пауз затихает, и Джон проклинает себя за то, что сделал это неловко, хотя он и не знает, как это вышло. − Мне очень жаль. Я вовсе не имел в виду... − Вы можете взять его себе. У меня полно тимьяна, − говорит Шерлок поверх извинений Джона. − О, нет. Я не могу... позвольте мне дать вам полную цену, − возражает Джон, но Шерлок этого не хочет. − Я настаиваю, Джон, − бормочет он и берёт свою шляпу, явно подталкивая Джона к двери. − А теперь, если вы не возражаете, мне нужно кое-что сделать. Его манеры полностью изменились, и Джон просто не может понять, что произошло. − Подождите, − просит он, не двигаясь с места. − Простите, если я сказал что-то не то... − А почему вы не потрудились выучить французский? − Что? − Вы даже не пытались сделать это, хотя пробыли здесь почти два месяца, − выпаливает Шерлок. Его глаза стали холодными и расчётливыми, и Джон ощутил вспышку беспокойства от интенсивности его взгляда. − Вы не собираетесь здесь оставаться, − заявляет Шерлок и выпрямляется. − А-а-а... вы ведь не планируете нигде оставаться? − выдыхает он, его глаза светятся пониманием. Джон чувствует себя больным. Есть вещи, о которых вы не говорите и не упоминаете даже вскользь. Похоже, что эти правила не распространяются на этого человека. − Неужели, Джон? Самоубийство? Разве это не слишком трусливый выход? Конечно, это не по-солдатски. Или именно поэтому вы до сих пор этого не сделали? Джон пытается сохранить нейтральный взгляд, но понимает, что его челюсти сжаты так сильно, что скрипят. Зубы чувствуются так, будто находятся всего в нескольких секундах от растрескивания. И теперь у него есть первый кусочек головоломки, почему Шерлок так изолировался. Оказывается, Шерлок Холмс − немного придурок; проницательный придурок, но всё же придурок. Джон ничего не говорит, просто берёт свою трость с угла скамейки, где её оставил. − Спасибо вам за мёд, Шерлок. − Он поворачивается и выходит из комнаты, оставив новую банку на прежнем месте.