Till the end

— Здесь нечасто кого-то увидишь,— замечает Хуа Чен, садясь рядом с незнакомцем на остывший песок. Странный человек в белых одеждах, так напоминающие траурные, слегка вздрагивает, стоило к нему обратится. Хуа Чен продолжает: — У вас что-то произошло? Незнакомец все еще молчит, а его лицо трудно разглядеть из-за развевающихся на ветру длинных волос, беспорядочно тянущихся из-под потрепанной шляпы доули. — Так?.. — А?— человек словно приходит в себя и дрожащими руками пытается убрать прилипшие к щекам и лбу волосы. Он плачет?.. — Вы в порядке? — Я?— незнакомец, наконец, поворачивается и Хуа Чен невольно распахивает глаза шире. Человек перед ним довольно молод, юноша, даже можно сказать. И он действительно плакал, его веки опухшие и до сих пор блестят от влаги, которую он пытался стереть рукавом. Он улыбнулся: — В полном, мой юный друг. "Юный друг?"— мысленно усмехнулся Хуа Чен. Ему кажется, что с этим человеком они могли уже где-то видится, иначе он бы не ощущал себя так, словно забыл что-то важное. — Просто...немного устал. Так бывает,— вздохнул он и Хуа Чену почудилось, что его плечи начали дрожать,— ты сказал, что здесь нечасто кого-то увидишь. Почему? Хуа Чен пожал плечами. — Здесь...очень красиво. Первый раз вижу такой закат. Мой юный друг, ты здесь живешь? — Да, вон там,— он неопределенно махнул рукой куда-то в противоположном от берега направлении. Там виднелся небольшой домик. Се Лянь почувствовал, как в груди разливается тепло. — Как...— в горле неожиданно пересохло,- как тебя зовут? — Можешь звать меня Сань Лан,— говорит он и Се Лянь чувствует как внутри что-то неумолимо рушится. Ему так хочется его обнять, хочется сказать, как сильно он его любит... Он едва сдерживает порыв обхватить это лицо руками и прижаться к чужому лбу своим, а потом осторожно поцеловать в уголок губ. — А я...— Се Лянь медлит, пытаясь придумать имя находу. Так забавно...ему даже имени своего называть нельзя. Только если Сань Лан первым его не произнесет,— хах? Мое имя глупое. Забудь. И неловко, через силу улыбается. — Неужели ты пытаешься что-то скрыть от меня, гунцзы? Ни за что не поверю, что у тебя может быть глупое имя,— хмыкает Хуа Чен. — Но так и есть. — Гунцзы, просто скажи. Это легко на самом деле,— он встречается с ним взглядом, но незнакомец тот час же прерывает зрительный контакт,— к тому же, кто я такой, чтобы запретить тебе солгать мне? Как ржавым ножом по сердцу. Се Лянь молчал. — Я...знаешь, ты можешь не говорить,— отступает Хуа Чен. Ему вдруг показалось, что он был чрезмерно настойчив и даже груб. Наверняка этому человеку и без него погано. Попытка "извинений" была обречена на провал. Разговор не клеился. Но Хуа Чен не спешил уходить. Разве он мог оставить этого человека одного сейчас? «Еще как мог»,— в конце концов, разве ему не должно быть наплевать? Но... Он выглядел так, словно стоит его предоставить самому себе и он тут же решит утопиться. Да и быть может у него лихорадка... Хуа Чену, вопреки всем мыслимым и немыслимым законам приличий, хотелось тронуть ладонью чужой лоб, чтобы убедиться, что тот не горит огнем. Тогда бы он определенно спокойно вздохнул. — Вуо Айни*. — Что?— Хуа Чен опешил и потому переспросил. Наверное послышалось. Да и зачем кому-то говорить ему подобное? Еще и при первой встрече. Бред какой-то... Он слегка нахмурился. Но скорее не от злости или неприязни, а от непонимания. Мог ли это человек объяснить ему? Ну, чтобы ситуация перестала походить на глупый розыгрыш. Мог ли вообще мужчина говорить подобное другому мужчине? Подождите, ему действительно только что... — Так меня зовут,— пришел на помощь юноша. Хуа Чен недоумевал. Так, он просто неправильно понял? Надо же... Се Лянь видел, что Сань Лан не мог полностью переварить смысл его слов. Кошмар. Принц начал стремительно краснеть, понимая, что он только что сделал. Радовало, что Хуа Чен не ушел с полным презрения взглядом и отвращением. Се Лянь не мог побороть смущение, которое продолжало окутывать его все больше и больше. Он уже жалеет о своих словах. — З-знаешь, если тебе неудобно...можешь звать меня Ай-Ай,— теперь его охватило волнение и страх. Печать же не должна из-за этого сработать, так ведь?— людям обычно неловко меня звать...по имени. Вот я и не жду, что меня кто-то назовет иначе, ха-ха-ха... Смех выходит чересчур надломленным. — Замечательное имя,— выносит свой вердикт Хуа Чен, смотря как глаза напротив широко распахиваются. Принц больше не пытается неловкостью и стыдом сделать атмосферу вокруг легче. Жар продолжал опалять его лицо. - Вуо Айни,- повторяет Хуа Чен и Се Лянь замирает, смотря на его улыбку. Он не находится с ответом и беззвучно шевелит губами. Его Высочество задыхается. По щекам неконтролируемо начинают течь слезы, и Се Лянь не находит ничего лучше, чем в панике сбежать. Завтра. Он придет завтра. А до этого времени...у него будет возможность придумать новое имя.

///

Вот уже полгода Се Лянь приходит туда. Обычно они встречаются ближе к вечеру на берегу, потому что...у Се Ляня нет сил на то, чтобы провести с Сань Ланом весь день. Это слишком...тяжело. Слишком больно. И он не может гарантировать, что в очередной раз не разрыдается прямо на его глазах. Как-то раз Се Лянь просит его нарисовать. И Хуа Чен рисует. Портрет не уступает в красоте оригиналу настолько, что Его Высочество твердо уверен, что художественные навыки Сань Лана стали в разы лучше. Это не может не радовать. Хоть что-то под этим куполом не стоит на месте. Каждый раз, возвращаясь на Небеса, Се Лянь светится от счастья, пусть его и одолевают противоречивые чувства, на душе...становится легче. Сань Лан ему улыбался, Сань Лан смеялся вместе с ним, Сань Лан... Небожители, он такой хороший. Се Лянь ни разу не жалеет, что полюбил его. Как-то Се Лянь заметил, что красная нить больше не украшает чужую руку. Однако, не успел он испугаться как следует, нить была замечена на тоненькой косичке, падающей Хуа Чену на плечо. Благо, она была в целости и сохранности. Се Лянь посоветовал обвязать нить вокруг пальца, чтобы та не путалась в волосах и...Сань Лан действительно последовал его совету. Какого же было удивление Его Высочества, когда и на следующий день красная нить осталась на безымянном пальце Сань Лана... Каждая встреча заставляла сердце Се Ляня трепетать от радости и одновременно изнывать от боли. Быть рядом с любимым человеком и не иметь возможность сказать ему об этом? Разве это не жестоко?.. Безликий раз за разом вторил, мол, а разве можно иначе, Сяньлэ? Мол, ты не воспользовался ни одним данным тебе шансом, разве за это не положено платить? Се Лянь был готов платить. В самом деле, чем угодно, но...почему именно Хуа Чен? «Он единственный, кто может заставить тебя передумать, Сяньлэ»,— отвечал Цзюнь У,— «с моей стороны было бы настоящим расточительством не воспользоваться этим знанием»

///

Как-то Сань Лан попросил Се Ляня предсказать ему судьбу. Его Высочество растерялся, но сказал, что попробует и взял доверчиво протянутую руку в свою. Прикосновения к его ладони обжигали не хуже огня и кружили голову, потому Се Лянь говорил тихо, часто заикаясь. А Хуа Чен, словно завороженный, пристально следил за движениями изящного пальца на своем запястье. Странный юноша в белых одеждах успокаивал и внушал доверие. Как он мог игнорировать подобное? В каждую их встречу Се Лянь казался Хуа Чену неизменно прекрасным, словно он был сошедшим с небес божеством. Хуа Чен никогда не интересовался, сколько юноше лет, считая этот вопрос слегка бестактным. Также он не рисковал спрашивать, почему он плачет. В одиночестве и на берегу моря. Они беседовали и сидели у воды так близко, что шуршащие волны и морская пена едва ли не касалась их обуви. Полы одеяний же каждый раз намокали и пачкались в песке. Однако, никто из них не стремился их отряхнуть. А еще в каждую их встречу Се Лянь с горечью осознавал, насколько же сильны его чувства к Сань Лану. Любить воистину прекрасно, но...от чего так больно? Быть может, это лишь плата за возможность испытывать что-то столь возвышенное? Се Лянь готов платить и платить, лишь бы сохранять любые отголоски этой любви вечно.

///

В пространстве ориентироваться было чрезвычайно трудно — вокруг царила непроглядная темнота. Даже если бы Хуа Чен знал, где находится, это место определенно не пришлось бы ему по душе. По непонятной причине он не смог нащупать над или под собой никакую поверхность, словно...словно не мог воспользоваться руками. Спустя считанные мгновения пришло осознание того, что он парит в воздухе. Легко, слово он пушинка. Некоторое время ничего не происходило, пока откуда-то не послышались голоса. Они были совсем приглушенными и неразборчивыми, однако, этого хватило, чтобы найти направление, в котором они доносились. Подобно бумажной кукле, Хуа Чен "поплыл" в нужную сторону и, стоило ему преодолеть около двух чжанов, в окружающей его обстановке стали угадываться черты храма(?). Сооружение не выглядело новым и заставляло думать о том, что тот, кому его когда-то воздвигли, уже ничего из себя не представляет. Очередной праведник, святой, забытый своими же верующими. Хуа Чен никогда не молился Богам, исповедуя веру исключительно в себя и свои силы, поэтому место, где он сейчас находился, не должно было вызвать столько эмоций. Обычно ему, по большему счету, все равно, но... Внутри отчего-то поселилась жгучая ярость. Хуа Чен понятия не имел, что могло вызвать в нем подобную злобу, но еще в больший ступор его вогнал неожиданно накативший страх. Он не слышал биения сердце, но ему и не нужно. Слишком уж ярко он ощущает эту непонятную беспомощность, заставляющую чувствовать себя полностью парализованным. Но Хуа Чен все плыл и плыл. Голоса приобрели четкость, обрушившись на его сознание с такой силой, что все его естество замерло и в ужасе сжалось. «Так похож...» «Это действительно он!» «Ты...тот Наследный принц?» Хуа Чен задержал дыхание, глубоко под ребрами что-то нестерпимо стало колоть. Было ощущение, словно...словно он дрожит. Словно знает, о ком говорят... Хуа Чен едва заставлял себя различать в расплывчатой картине перед ним движущиеся силуэты. Все они суетились и носились из стороны в сторону, о чем-то причитая. «Принц, если ты всё знаешь, поторопись и расскажи нам, хорошо?»,— торопливо говорил кто-то. Что происходит?.. Хуа Чен не понимал, но царившая вокруг атмосфера казалась пугающе знакомой... «Я не знаю!»,— раздался пронзительный, полный отчаяния крик. От этого голоса внутри что-то дрогнуло. Разве...разве он мог слышать его раньше? «Ты лжешь»,— спокойно ответили на истерический выпад кричавшего. Время будто остановилось. Хуа Чен пробежался взглядом по широкому помещению и, кроме обезумевшей толпы, заметил скрытый тенью алтарь. На нем восседало две белоснежные фигуры... Стоило лучше приглядеться и выяснилось, что движения одного из сидящих, туго сковала такая же, как траурные одеяния, белая лента. Его лицо ужас исказил настолько, что глаза были донельзя широко распахнуты, губы подрагивали, а кожа слилась с цветом его одежд. Этому человеку нужна помощь и... Хуа Чен не особо следил за происходящим дальше, он просто не мог... Хватало краем уха улавливать беспорядочные выкрики, которые звоном отдавались в ушах: «Простите, Ваше Высочество...» «У нас действительно не было другого выбора...простите, простите...» «Мне очень жаль, я правда не хочу этого делать...правда не хочу...» «Я недавно женился, меня ждут дома, Ваше Высочество...» Хуа Чен не знал, что он видит. Человека на алтаре уже с десяток раз нещадно пронзили мечом, его ресницы и веки подрагивали, на них не прекращали блестеть слезы. Он старался проглотить все рвущиеся наружу рыдания. Пахло кровью. Отовсюду сыпались обвинения и мольбы, бесконечно друг с другом сталкиваясь. Люди никак не могли придти к единому мнению, однако, это не мешало желающим спастись(?) снова и снова разрывать чужую плоть острым лезвием. Хуа Чен, к сожалению, не мог ослепнуть, чтобы не видеть, как этот...этот человек позволяет им это делать. Стискивая зубы и кусая обескровленные губы, незнакомец покорно терпел каждый нанесенный ему удар. Его тело...истерзанное столькими колотыми ранами, стало походить на кровавое месиво. Сердце невыносимо болело за этого человека. Хуа Чену хотелось разрыдаться и, как в бреду, броситься к изувеченному телу, прижать его к себе, сказать, что все будет хорошо, что... он его защитит. А эти свиньи...кем бы они не были, он уничтожит всех, кто заставил проронить его хотя бы одну слезинку. Хуа Чен готов убить каждого из них, если истекающего кровью человека у алтаря это заставит перестать ронять слезы и спокойно вздохнуть... Хуа Чен отчего-то понял, что жертвенность и милосердие этого человека столь безграничны, что он позволит причинять себе боль, если это сделает кому-то лучше, но... Но почему люди такие? Глаза этого человека метались от одного лица к другому, он...словно что-то искал, но никак не находил. Хуа Чен так боится, что помимо бесчисленного множества кровавых отверстий в его теле, останется еще и отпечаток на душе. Что-то столь темное и непоправимое, что его сердце...больше никогда не сможет биться как раньше. «Помо...»,— слышит Хуа Чен, но тихий голос тут же обрывается хрипом, когда в тело снова вонзается ледяной клинок. На его глазах только что...только что заставили столь светлого человека жалеть о принятом решении. Заставили его бояться свои же благие побуждения. Заставили разочароваться... Да они вообще в курсе, что вдребезги разбили чью-то душу?.. Хуа Чен задыхался. Разве можно так безжалостно изуродовать чье-то сердце?! Тем более, когда его так доверчиво отдают... «Не позволяйте ему кричать! Поторопитесь и сделайте все быстро!» «Держите его, не давайте ему упасть!..» «Не смейте, не смейте! Не прикасайтесь к нему! Не делайте ему больно!»,— казалось, Хуа Чену удалось это прокричать, но...почему этот ад не заканчивается? «...Какая область смертельна?» «Откуда нам знать, считается это или нет?» «Просто направить острие в сердце, живот или горло и...» Хуа Чен помнит, как выглядела толпа вначале... Люди нервничали и осторожничали, но сейчас все это свелось к безразличию. Их неуверенность настолько сошла на нет, что каждые последующие движения мечом были более плавными, словно так и должно быть! Они не жмурились от нежелания, а их руки не тряслись. Хуа Чену хотелось заставить страдать каждого из них. Хотелось отрубить каждому из этих мерзавцев руки, отрезать языки и вырвать их поганные сердца!.. Он уже не спрашивал себя, почему все это переживает. Разве он сможет ответить на этот вопрос?.. Этот сон до невозможного пропитан болью и страданиями, которые он не в силах предотвратить. Почему?.. Это чувство...нет на свете ничего отвратительнее, чем лицезреть боль и не иметь возможности ее прекратить. Хуа Чену, казалось, что человека, чье лицо сейчас в крови и слезах, он знал всю свою жизнь. Будто бы в этом мире не было ничего другого. Хотелось броситься в толпу и растолкать всех ублюдков. Только почему его тело не слушается. Будто бы оно существовало отдельно от хозяина и просто парило в пространстве... Ну, разве не смешно?.. Сцена разворачивается прямо перед ним, а он даже не в состоянии протянуть руки, чтобы заставить, наконец, занавес упасть. Внутри все пылало. Хуа Чен будто бы слышал это безжизненное: «Мне больно! Больно! Больно!» «Помогите мне! Помогите!..» Но этот человек не мог кричать, потому что его горло тоже было перерезано. Пламя этого горя продолжало разгораться. Хуа Чен словно ощущал, как его сердце вот-вот выпрыгнет из груди, если бы его тело, конечно, было более материальным... Человек мысленно продолжал вторить: «Я хочу умереть». И разум Хуа Чена заполнили яркие вспышки, а потом — темнота. Он не успел попытаться сказать, что ему...ему не нужно умирать. Внутри почему-то стало легко, несмотря на то, что его будто разорвало на куски. Голоса смолкли. Хуа Чен вдруг понял. Он уничтожил их. Убил их всех. Но если...если человека, распятого перед ним, отпустит желание смерти, не все ли равно на кого-то еще?.. Здесь для него существует только он.

///

Просыпаясь в холодном поту, Хуа Чен судорожно хватает ртом воздух. Он лихорадочно осматривается по сторонам, будто в поисках посторонних в маленькой комнате. Ему кажется, что в воздухе все еще пахнет кровью. Хуа Чен накрывает лицо руками, но не успевает он выдохнуть, как чувствует легкую влагу на правой ладони. Металлический запах становится насыщеннее. Действительно, кровь из пустой глазницы. Наверное, пошла во сне. Сей факт заставляет нахмуриться. Хуа Чен нащупывает рядом с собой повязку и, сжав ее в руке, уверенно поднимается с циновки. Он быстрым шагом идет на кухню, а затем выверенным за годы(?) движением находит в темноте подготовленный кувшин с чуть теплой водой. Рядом лежит несколько старых тряпок и повязок, которые он тут же окунает в воду, а потом подносит к лицу, промакивая слипшиеся от крови веки с редкими ресницами. Он стоит в темноте какое-то время, все еще держа у глаза повязку. Когда та, по его мнению, пропитывается кровью, он полощет ее в неглубокой емкости и меняет на другую. Когда три лоскута светлой ткани плавают в воде, все в багровых пятнах, кровь, наконец, останавливается. Хуа Чен подкладывает под привычную темную повязку кусочек влажной ткани. На случай, если осталась еще кровь. Он смотрит в небольшое окно, снаружи еще темно, однако, заснуть он уже вряд ли сможет. С мыслями о странном кошмаре он зажигает в кухне свечу и проводит время за рисованием до рассвета. Каждая его работа хранит в себе образ пронзенного сотни раз человека в белом.

///

Примечание: Пссс, ребят, Се Лянь знает, кто такой на самом деле Умин и призрачный огонек. В работе не будет подробностей о том, как он узнал. Сюжет не об этом. Однако, это важно, потому что не хочу вас путать. Грубо говоря, Хуа Чен успел сказать принцу об этом до того, как они окончательно проиграли в финальной битве.