Till the end

Для всех небожителей это был первый праздник середины осени за последние столетия, который прошел мимо Небесной столицы. Сегодня с наступлением ночи никто не будет вести подсчет летящим ввысь божественным фонарям, бороться за победу и смотреть придуманные смертными пьесы. Эта ночь в Небесных Чертогах будет наполнена звенящей тишиной, не прозвучат громкие разговоры и смех. Праздник пройдет в полном безмолвии. Се Лянь знал, что сегодня возвращаться на Небеса совершенно не было смысла (хотя не то чтобы подобное было только сегодня. Небеса перестали ему быть домом уже давно, что уж говорить о том, что по возвращению он видит одно и то же лицо). Праздник, оставшийся там без внимания станет подтверждением тому, насколько жизнь небожителей переменилась. На праздничном фоне будет особенно хорошо заметен страх и безнадежность. Боги не просто находились под арестом, не имея возможность выйти наружу, но и словно в одночасье лишились языка. Все без исключения. Его Высочество уверен, будь возможность у кого-то выйти за пределы своего дворца, никто бы этого не сделал и уж тем более, не затеял бы подготовку к осеннему торжеству. Никто бы не посмел нарушить волю Небесного Императора. И принц даже их всех понимает... Никто не мог гарантировать, что Цзюнь У не решит снести мятежнику Чжу Синем голову. Все зависло от его настроения, которое было на редкость переменчивым. Да и составить конкуренцию такому сильному существу никто не мог во всем Трехмирье, он совершенно не боялся, что из-за недовольства ему рискнут нанести вред, потому Цзюнь У мог заставить распрощаться с жизнью любого только от одной своей прихоти. Ему ничего не стоило избавится от Небесного чиновника, а потом - взять на его место другого. Настоящее расточительство... Его Высочество долгие годы до третьего вознесения не придавал значения таким событиям как праздники. Он либо забывал, что такие дни в календаре вообще существуют, либо не тратил время на то, чтобы как следует отметить. И в этот раз он не планировал ничего особенного. Пусть Сань Лан и делал этот день прекрасным, тот все равно походил на тяжелую и хмурую тучу, которая вот-вот разродится дождем. Принц радовался каждому мгновению, проведенному рядом с возлюбленным, но стать менее напряженным и забыть о своей главной цели это не помогало. Се Лянь собирался пробыть с Сань Ланом до полуночи, а после — остаться на пороге дома и охранять его сон до рассвета. Он пока не знал, когда ему стоит изучить ритуал. Возможно, это стоило сделать по возвращению во Дворец утром, а возможно - сидя на полуразваленных досках у двери, когда Сань Лан будет крепко спать. Оказывается, план Его Высочества не был продуман до мелочей и требовал доработки, а он-то был уверен, что над всем успел хорошо поразмыслить... Се Лянь боялся, что ритуал может оказаться ему не по силам. Откуда ему знать, что в нем не понадобятся какие-нибудь редкие ингредиенты, которые практически невозможно достать? Откуда ему знать, что ритуал не будет для Сань Лана болезненным? Сам Се Лянь смог бы перетерпеть любые страдания, но вот смотреть как мучается Сань Лан он не хотел, а ставить его жизнь под угрозу, если такая вероятность была — тем более. Один из ключей к спасению у Его Высочества уже в руках, но...с его-то удачей и умением все портить...он попросту мог неправильно им воспользоваться. Как это могло не напрягать? Знать, что все настолько серьезно и зависит только от тебя. Один неверный шаг и шанс будет упущен. Попробовать снова не получится. — Даочжан,— негромко позвал Хуа Чен, заметив, как изменилось лицо напротив. От улыбки не осталось и следа, а опущенные веки выдавали в нем усталость. Он почти ощущал, как потяжелела от мыслей его голова. Даочжан выглядел несчастным. Честно, Хуа Чен и не надеялся на ответ. Даочжан был погружен в свои мысли, разговор не клеился. Был ли смысл его расспрашивать, в чем дело и что его так беспокоит? Хуа Чену очень хотелось спросить. Хотелось помочь и, наверное, оказать всю возможную поддержку, потому что при взгляде на тусклое от печали лицо, сердце болезненно сжималось. Хотелось, чтобы он просто улыбнулся. Это странно, быть может. Они познакомились только с утра, но... Хуа Чен может заявить, что этот человек ни разу не вызывает у него раздражение или гнев, его присутствие ощущалось родным. Рядом с ним душа успокаивалась и давала сознанию приятные покой и легкость. Словно...словно он знаком с ним всю жизнь. Но разве мог он так бесцеремонно влезть в чужие мысли? Если он только больше разворошит причину его беспокойства? Хуа Чен уверен, это сделает даочжану хуже. — М?— Се Лянь встрепенулся и сжатые губы на его лице снова превратились в кроткую улыбку. Его глаза засияли. Подняв голову, он посмотрел на Хуа Чена. По приходу домой Сань Лань предложил украсить пустой фонарик рисунками, а потом — подписать. Так и не решив, какому именно божеству посветить свое творчество, они приступили к росписи блеклого купола. Взять на себя ответственность начала работы над превращением непримечательного и дешевого фонаря в произведение искусства отважился Хуа Чен. Первые пару кэ* он старался удерживать фонарик одной рукой, а второй, под восторженный взгляд даочжана — орудовать кистью. Однако легкий каркас, поддерживающий всю форму конструкции, для бамбука оказался на редкость хрупким и ломким. Стоило Хуа Чену небрежно повернуть фонарь набок, продолжая зажимать его между грудью и сгибом руки, одна из опор купола треснула. Тогда им пришлось прерваться и заменить эту часть каркаса. Сань Лан, где бы он не был, думал Се Лянь, оставался мастером на все руки. С поломкой он расправился довольно быстро и ловко заменил бамбуковую палочку на деревянную, предварительно сделав ее подходящей по размеру и срезая все лишнее, дабы не было перевеса с одной стороны. Принц не мог не отметить, как хороша проделанная работа. Словно каркас и оставался целым и невредимым, а никакой трещины не было и в помине. Похвалив возлюбленного, Се Лянь настоял на том, чтобы помочь с росписью. К тому же, разве совместная работа не должна значительно облегчить их труд? Да и получится в разы лучше. Се Лянь пускай и не был таким же замечательным художником как Хуа Чен, зато мог двумя руками держать фонарик, не рискуя под давлением снова раздавить каркас или какую-нибудь еще его часть. Хуа Чен какое-то время возмущался и сетовал на ужасное качество негорючей смеси, которой был пропитан бумажный купол. Ни краска, ни тушь на ней совершенно не держались, что усложняло весь процесс. Потому проводить кистью по одним и тем же местам приходилось несколько раз, чтобы рисунок не был похож на капли грязной воды. Хуа Чен заканчивал писать цветущую ветвь хайтана, когда заметил, что даочжан замолчал и стал смотреть сквозь фонарик в своих руках. Перед тем, как его позвать, Хуа Чен подумал, что даочжану просто неловко стоять рядом с ним так близко. Возможно, он смутил этого нежного человека, стоя на таком маленьком расстоянии от него. И если б это действительно было так, Хуа Чен счел бы это непозволительно милым. Даочжан наверняка из тех праведных заклинателей, которые в случае вероломного вторжения в их личное пространство мысленно читают отрывки из дао дэ цзин, чтобы не покалечить нарушителя. Так забавно... И губы Хуа Чена определенно тронула бы улыбка, но... Даочжана что-то беспокоило и вряд ли Хуа Чен мог сделать с этим что-нибудь, кроме как попытаться его отвлечь. Когда Его Высочество отозвался, Хуа Чен предложил: — Даочжан хотел бы передохнуть? Получая в ответ утвердительный кивок, он подумал, что ненавидит себя за свою беспомощность. Хуа Чен считает, что если бы у него была возможность, если бы он был сильнее, чтобы помочь разобраться с тем, что гложет человека напротив, он бы сразу же... — Мы можем перекусить сладостями,— через мгновение предложил он. — Точно!— произнес Се Лянь,— я уже успел о них позабыть, ха-ха... Спасибо, что напомнил Сань Лан. — Тогда нам с даочжаном стоит переместиться на кухню. Здесь неудобно,— Хуа Чен красноречиво обвел взглядом маленькую комнатушку (хотя не то чтобы кухня была многим лучше). Начинка лунных пряников, как и пожелания на самой выпечке стали приятной неожиданностью, ведь покупая вкусности, ни Се Лянь, ни Хуа Чен не потрудились узнать, какие иероглифы будут украшать купленные угощения, что уж говорить про то, чем они начиняются... «Счастье», «гармония», «удача» и «любовь». Сейчас, рассматривая перед собой каждый из этих иероглифов на румяном тесте пряников, Се Ляню казалось, что жизнь опять решила сделать ему больно забавы ради, да еще и имеет наглость так подло его стебать! «Разве это не то, чего ты навсегда лишился?»,— словно вторило все вокруг. Может, и лишился. Может, и навсегда. Это ломало Его Высочество изнутри даже прямо сейчас, но... Сегодня праздник все таки. И Сань Лан готов отметить его вместе с ним. За столом они буквально разделят «счастье», «гармонию», «удачу» и «любовь». Так, почему он должен идти на поводу злой шутки? Вопреки всему он будет улыбаться Сань Лану, потому что слезы точно бы его расстроили... — Даочжан уже выбрал себе юэбин**?— спросил Хуа Чен, присаживаясь напротив принца и поставив перед ним пиалу с зеленым чаем. — Нет еще,— ответил принц и склонился над столом, чтобы подуть на горячий напиток. Кончик носа обожгло пахнущим травами паром. Се Лянь прикрыл глаза, запах напомнил ему лекарственный отвар. Выпрямившись, он вдруг предложил,— возможно, Сань Лан будет не против выбрать какой-нибудь для меня? На миг они оба замерли и не сводили друг с друга взгляд. Се Лянь корил себя за такую бесстыдную просьбу. Все же лунные пряники были не просто традиционным кушаньем в этот день, но также и символом близости и родства. Возлюбленные дарили их друг другу, дети — своим родителям и братьям с сестрами. Дарить юэбин человеку, с которым тебя ничего не связывало, считалось неправильным. Но разве мог Се Лянь объяснить Хуа Чену, что его поступок был более, чем правильным? Он не поймет... Пока даочжан отчаянно заливался краской, Хуа Чен понял, что если ничего не скажет прямо сейчас, то будет смущен не меньше. — Как скажешь, гэгэ***,— он по-доброму усмехнулся и добавил,— я очень даже не против. Сердце Его Высочества перестало биться в этот момент. Он уверен, что все звуки и цвета перестали для него существовать после услышанного. «Гэгэ...» Всего лишь одно слово смогло в мгновение заставить его почувствовать прилив тепла и нежности. Се Ляню хотелось обнять Сань Лана и зацеловать его щеки, а потом говорить, как он его любит. Говорить и говорить... — Я хочу, чтобы даочжан был счастлив,— сказал Хуа Чен и взял в руки пряник с соответствующим иероглифом и обвел пальцем его контур. Он протянул свободную ладонь принцу через стол,— знаешь, даочжан, от чего-то все желают чего-то другого. Особенно любви. Но я плох в понимании людей и мне совсем не ясно это их желание. Может, мне стоило пожелать любви и тебе, но... Любовь совсем не то, чего нужно хотеть. Она часто не взаимная или приносит много боли, делая людей несчастными. Хуа Чен ласково поманил его пальцами в пригласительном жесте и Се Лянь робко протянул свою руку к раскрытой ладони. — А я бы хотел пожелать даочжану счастья сегодня, потому что счастливым он будет улыбаться чаще,— Хуа Чен осторожно огладил большим пальцем острые костяшки на его руке, а потом, перевернув ее, оставил на ладони юэбин с иероглифом «счастье». — Тогда...— голос Его Высочества дрогнул и он сделал глубокий вдох, чтобы успокоится. Он разломил лунный пряник пополам, смотря как крошится в надломленном месте тесто, смешиваясь со сладкой начинкой,— не хотел бы ты разделить это счастье со мной? Он протянул половинку пряника Хуа Чену, который, слегка помедлив, принял этот жест. — Спасибо, даочжан,— выразив благодарность, он не раздумывая откусил от своей половинки кусочек. Начинка оказалась с цветами глицинии и была приятной на вкус, не слишком приторной. Пусть Его Высочество еще не успел попробовать, он заметил, что она была жидковатой и вязкой и едва не капнула на поверхность стола, когда Сань Лан откусил первый кусочек. Се Лянь завороженно наблюдал, как часть за частью, половинка пряника исчезла во рту его возлюбленного. Это было...странно ощущение. Если бы Его Высочество спросили, может ли кто-то по-настоящему красиво есть, он бы подумал, что это глупый вопрос, но сейчас... Он просто не понимал, как Сань Лану удавалось притягивать взгляд даже во время беззаботной трапезы. Принц невольно подумал, что если кто и выглядит как сошедшее с Небес божество, то это бесспорно Сань Лан. — Почему гэгэ не пробует?— поинтересовался вдруг он, рассправившись с выпечкой и пояснил,— Это вкусно. — Я, э-э...сейчас я, да, конечно...— Се Лянь растерялся и его щеки снова заалели. Он не должен был пялиться так откровенно, Сань Лан точно заметил... Тут взгляд Его Высочества неожиданно зацепился за измазанную в начинке нижнюю губу Сань Лана. «Испачкался?»— пронеслась мысль. — Постой, у тебя здесь...— Принц обратил внимание на то, что делает уже тогда, когда его пальцы едва не коснулись расплывшихся в улыбке губ, дабы стереть с них следы сладкой начинки,— я... Се Лянь решил, что его поведение вызовет еще больше негодования и удивления, если он резко отстраниться. Возможно, стоило довести начатое до конца?.. — Я вытру, хорошо?— вместо положительного ответа подушечки пальцев обожгло горячим дыханием. Се Лянь аккуратно придержал второй рукой Сань Лану подбородок, проходясь по нижней губе пальцем и стирая липкую сладость. «Что я делаю? Слишком близко...»,— чувство вины захлестнуло Его Высочество с головой,— «я ужасен» Вдруг Сань Лану неприятно, когда он трогает его в таком чувствительном месте, как губы? Этот жест со стороны незнакомца, должно быть, чересчур смелый. Се Лянь верит, что даже сквозь магическую печать он и Сань Лан все еще связаны. Было бы иначе, Хуа Чен сломал бы ему пальцы, если бы вовсе не лишил их вместе с рукой. Касание к губам было слишком интимным! — Гэгэ,— позвал Сань Лан. Его уста едва зашевелились, однако это не уберегло обоих еще от более смущающих последствий: губы во время обращения несколько раз успели прихватить собой кончик касающегося их пальца. Се Лянь отдернул руку от его лица, стремительно бледнея. Подобное оказалось для него сильным потрясением, он был на грани потери чувств. Под слоем одежд его кожа покрылась мурашками. Ему почудилось, что стало холодно, а потом — слишком жарко. Голова закружилась и в горле мигом пересохло. Это походило на лихорадку, тело нещадно продолжал бить озноб. Се Лянь боялся, что он упадет навзничь раньше, чем успеет полностью вернуться на свое место. Но неловкая ситуация стала еще более неловкой. Оказывается, хуже быть могло. Се Лянь не упал навзничь, однако полностью оправдал свое звание Бога несчастий, щедро успев макнуть рукав белых одежд в пиалу с чаем, а потом — опрокинуть ее на стол. — Сань Лан, прости меня, я...я испортил твой чай, прости... Жидкость растеклась по поверхности и была готова испортить оставшиеся юэбины и конфеты. Хуа Чен спешно собрал сладости в руки и переложил их на небольшую полку с посудой, подальше. Развернувшись обратно к столу, он застыл. — Я сейчас все уберу!— даочжан пытался вытереть разлитый чай уже испорченным рукавом. Хуа Чен бросился к нему, мягко беря за руку и отстраняя ее от стола. Он вздохнул: — Гэгэ, не нужно! Все в порядке, это всего лишь стол, а ты пролил на него всего лишь чай. Ничего страшного, тебе не стоит...— он прервался и лучше рассмотрел запятнанный напитком рукав,— ты испортил одежды по моей вине. Это я должен извиняться перед гэгэ. — При чем тут Сань Лан? Это я весьма неуклюж, да и внимательностью не отличаюсь. Если бы я помнил, что пиала стоит у меня под рукой, ничего бы не произошло. Но...ты сам все видел,— настоял принц. — Нет. Гэгэ отвлекся из-за меня, вот и задел случайно. Се Лянь виновато вздохнул и опустил голову. Воистину, бог несчастий. Могла ли быть удача в том доме, где он остановился? Чудо, что все жилище не рухнуло, когда он переступил порог сюда в первый раз. — Смотри, гэгэ. Принц неохотно поднял взгляд, но потом чуть не раскрыл от удивления рот. Сань Лан подцепил пальцем наполненную чаем пиалу, предназначенную ранее дорогому гостю, и без раздумий заставил ее перевернуться на бок и выплеснуть остывшее содержимое на влажную поверхность стола. — Я тоже испортил твой чай и испачкал им стол. Все по-честному— он усмехнулся. Его Высочество растерянно хлопал глазами, открывал и закрывал от негодования рот. «Сань Лан, этот мир тебя не заслуживает»,— подумал принц. Хуа Чен пролил его чай специально, лишь бы он не чувствовал себя виноватым. Кто еще бы смог сделать подобное? Даже не имея воспоминаний...он заботится о нем, не позволяя себя терзать чувством вины. И как вот Се Ляню не сказать прямо сейчас, как он его, черт возьми, любит? Это чрезвычайно сложно. Он прикрыл руками лицо и сжался, мелко задрожав. —Гэгэ?..— он взволнованно склонился ближе. Хуа Чен подумал, что даочжана его поступок не приободрил, а еще больше расстроил, потому он заметно напрягся и готовился извиняться, как вдруг... Он услышал тихий, но искренний смех. Се Лянь смеялся от чистого сердца и слезы выступили на его глазах. То был не смех отчаяния, а радости, которую удержать внутри никак не получалось. «Я так люблю тебя»,— подумал он, открывая лицо и стирая прозрачные капельки из уголков глаз тыльной стороной ладони. — Сань Лан, ты...замечательный,— он продолжал улыбаться,— спасибо, мне намного лучше. Се Лянь считает, что каждый момент, проведенный с Сань Ланом — прекрасен. Он никогда не делил дни рядом с ним на хорошие и не очень. Они все были замечательные, но сегодня — особенно. Его Высочество, наверное, давно ждал подобного. Когда внутри вдруг станет спокойно и тепло, что захочется утонуть в этом чувстве. Когда наступит долгожданное ощущение легкости за эти годы. Се Лянь не знал, можно ли любить человека в какие-то дни больше, чем в остальные, потому не знал, как объяснить нахлынувшие на него эмоции. Быть может, праздники и не такие бессмысленные? На них происходят чудеса и исполняются самые сокровенные желания, так может, вопреки каждой несправедливости, и ему перепала частичка этого чуда? Он счастлив просто. Сань Лан ему подарил это счастье, он не забудет. — Гэгэ бы не хотел переодеться?— решил узнать он и тронул пострадавший от влаги рукав,— у меня найдется лишний комплект одежд. Се Лянь задумался. В прошлый раз он отказался от предложенного ханьфу. Это что, второй шанс? Если так и есть, он не собирается его упускать. Не сегодня. - Да, было бы неплохо.