Till the end

Последний раз Се Лянь примерял на себя красного цвета одежды во время похода на гору Юйцзюнь в поисках духа жениха. Сейчас же видеть на себе яркие оттенки без особого повода было крайне странно. Его Высочество никогда не был требователен к качеству материала или цвету — он привык к скромному и ничем непримечательному белому, потому не спешил обзавестись новыми предметами гардероба. Образ принца значительно преобразился. Он стал выглядеть совершенно по-другому, как только сменил подобие траурных одежд на более человеческие. Яркие и живые. Если раньше в его белом наряде с трудом узнавалось божество, то сейчас искать в его облике даже простого заклинателя было чрезвычайно сложно. Доходившая до пояса часть ханьфу на Се Ляне была полностью красной: и широкие рукава, и не высокий воротник. Другая половина одеяний, уходящая в пол, гармонично сочитала в себе черный и белый цвета. Образ же завершали длинные алые ленты, свисающие с темного пояса. Увидев себя в предоставленное Сань Ланом бронзовое зеркало, Се Лянь чувствовал себя обновленным. Словно из отражения на него смотрел другой человек. Наверное, ему даже идет. Пускай одеяния и были велики принцу, он ощущал ни с чем не сравнимый комфорт. Ткань приятно ощущалась на теле. Будто бы грела и его подмерзшую душу. Се Лянь очень смущался, когда Сань Лан решил сделать ему комплименты. Хуа Чена действительно привел в восторг вид даочжана в этих одеждах. От чего-то в его голову сразу же закрались мысли, что его попросту могут украсть. Слишком уж привлекательно для человека в обычных одеждах он выглядел. «Нормально ли так радоваться чужим одеждам на себе?»,— думал принц. Хотя и прекрасно знал, что Сань Лан ему не чужой. Носить его вещи казалось чем-то...правильным. «Так должно быть»,— и про себя улыбался. После того, как Се Лянь привел свой внешний вид в порядок, они с Хуа Ченом съели напополам еще один лунный пряник, иероглиф на котором гласил: «Удача». В этот раз начинкой оказалось унаби и яичный желток, делая вкусность довольно сытной. Остальные же они решили не доедать и оставить на вечер, впрочем, как и конфеты с бобовой пастой. Но ничего, время, чтобы распробовать и их, было. Его Высочество полностью отдался творческому процессу. Они с Хуа Ченом продолжили работу над незаконченным узором для праздничного фонарика и закончили лишь к сюй-ши*. За время рисования Се Лянь успел не раз воспользоваться и кистью, выводя плавные линии. Хуа Чен же точно направлял его руку, мягко накрыв своей. Сначала принцу это напомнило уроки каллиграфии, которые проходили в Сяньлэ еще много лет назад. Это перенесло его на мгновения в прошлое, но не заставило напрячься. Наоборот, принесло удовлетворение и тоску по тем дням. Не то чтобы кто-то тогда держал его руку в своей также, нет. Просто...ему было интересно учиться и совершенствовать свои навыки. Ему казалось, что он уже давно постиг все необходимое, но сейчас учиться снова было как никогда приятно. Се Ляню не верилось, что когда-то он держал руку Сань Лана также, когда на пробу помогал ему выписывать иероглифы. Сань Лан словно копировал его движения. Словно помнил. И Его Высочеству было больно от этого. Хорошая память действительно...ранила. Тихо и незаметно. Она словно коварный, непереносимый яд, обездвижевала и убивала. Принцу казалось, что вместо умиротворенной улыбки на его лице должна быть гримаса боли, а тело — не доверчиво льнуть к родному теплу, а биться в агонии. На куполе фонарика появилось еще больше цветущих ветвей и острых листьев. Растительность скрывала уходящее за мутный горизонт солнце. Так красиво. Но и эта красота вызывала боль и оставляла за собой недосказанность, которая тут же оседала в сердце Его Высочества очередной горсткой пепла. Семя можно взрастить лишь на плодородной земле, никак не на выженной до тла. Только не тогда, когда надежда себя исчерпала и уступила место несбыточным мечтам. Красные цветы так походили на кровь, что Се Ляню хотелось стереть их с бумаги, испортить купол и растоптать фонарик. Но разве он мог? Сань Лан вложил столько невыраженных чувств в него, что Се Лянь мог ощущать каждое из них кончиками пальцев. Для человека с потерянной памятью это было удивительно и...Се Лянь вдруг неожиданно для себя понял одну интересную вещь. Сань Лан не просто так был к нему добр более, чем к другим, не просто так искал близости и не отталкивал, не просто так улыбался... От осознания Се Ляню хотелось рвать на себе волосы в приступе бессильной ярости и отчаяния. Да, память Хуа Чена надежно запечатана. Однако, только память. Его чувства никуда не исчезали и были с ним по сей день. Это рождало в глубине души Хуа Чена большее непонимание и грусть. Каждый раз, когда он видел своего принца, он чувствовал к нему ту же безмерную любовь. Он...просто не способен понять, откуда бы ей взяться. Не может понять, почему при первой встрече ощущает себя так, словно очень скучал и пробыл года в ожидании. Не понимал, почему ему хочется видеть этого человека исключительно счастливым. Не понимал, почему именно его. Се Ляню чертовски жаль. Он не мог ему рассказать... Когда они закончили с росписью, пришлось подождать еще около одной палочки благовоний, чтобы она окончательно высохла. За время недолгого ожидания, Его Высочество успел заплести три-четыре тоненьких косички в черных, как воронье крыло, волосах Хуа Чена. Также Хуа Чен ни на минуту не сводил взгляда с хлопотавшего над ним даочжана. Он разглядывал его лицо, пока тот сосредоточенно складывал прядки друг на друга. Се Лянь сидел перед ним и протирал коленями пол, изредка приподнимаясь, чтобы взять с макушки еще прядь. Хуа Чен не переставал надеяться, что прелестный даочжан запнется о края длинных одежд и упадет ему в руки. Прямо в объятия. Когда купол фонарика высох, закрепив на себе всю краску, вопрос о том, имя кого божества стоит вывести на пустом месте сбоку, все еще оставался открытым. Его Высочество даже варианты предлагать не мог, имена небожителей нельзя было назвать. По крайней мере раньше, чем их назовет Сань Лан. Поэтому Се Ляню оставалось только рассматривать его предложения, изредка вставляя такие комментарии как: «Сань Лан, я правда не знаю». Однако, принц знал и за это хотел уже откусить себе язык. Как главных кандидатур они рассматривали Первого Бога Литературы и Владыку Шеньу, ранее упомянутых юношей в художественной лавке, но Его Высочество вдруг стал быстро и убедительно тараторить что-то о том, что Небесному Императору и без того поклоняется каждый второй. Одним фонариком меньше, одним больше... Он даже не заметит. Тем более их далекое от божественного подношение. (Этот фонарик было бы разумно преподнести кому-то, кто непременно его оценит и сможет без труда вычислить среди прочих горящих огней. Внимательного получателя определенно должен порадовать необыкновенной красоты подарок) Хуа Чен нашел рассуждения даочжана правильными. Личность Шеньу действительно окружена вниманием на Небесах, что уж говорить о мире смертных. Хотя Хуа Чен и не мог сказать, что безошибочно читает людей, кое в чем он все таки разбирался. Поведение даочжана говорило само за себя: бегающий взгляд, нервозность и сбивчивое дыхание... Хуа Чен не станет допрашивать, пусть и прекрасно видит, что он что-то скрывает. Ведь дело вовсе не в том, что Владыка Шеньу забирает все лавры себе, не в том, что кроме него на Небесах есть и другие небожители... Гэгэ посвящен во все подробности заклинательского мира, думает Хуа Чен, и наверняка хорошо осведомлен как обстоят дела в Небесных Чертогах. Не просто также же он не питает особой симпатии к этому...Шеньу. Хуа Чен многого не знает. Вернее, больше не помнит. Сейчас Его Высочество не ненавидит Цзюнь У. Он просто не может его терпеть, не может стоять с ним рядом, слушать его голос, видеть его лицо. Этот человек ему омерзителен, потому Се Лянь предпочел бы избавится от его общества как можно скорее. Это не ненависть, потому что если бы принцу предоставилась возможность покончить с ублюдком, когда тот еще был ребенком, он бы и пальцем его не тронул. Се Лянь просто...устал. А еще эту усталость значительно разбавляют жалость и сострадание. Да, Его Высочеству порой хотелось не по-королевски ругаться вслух, наносить бесконечные удары мечом по светлой броне, ударить в конце концов Цзюнь У по лицу и стереть с него самодовольную улыбку. Небесный Император его раздражает и злит. Разочаровывает. Отношение Се Ляня к Безликому переменится еще не один раз. Сейчас ему бы просто хотелось, чтобы тот уже отпустил себя и перестал мучить других. — Как на счет Повелителя Ветров? Се Лянь моргнул. Как Сань Лан мог знать о Ши Циньсюане? Он что-то вспомнил? Его Высочество сам давно ничего не слышал о бывшем небожителе, просто не было возможности с ним связаться или как-то найти. — Сань Лан слышал о Повелителе Ветров?— спросил принц, на что Хуа Чен неопределенно пожал плечами и хохотнул. — До меня доходили слухи, что он женщина. В самом деле в мире людей ходили самые разные слухи. Даже после того, как Циньсюань был вынужден оставить свой пост небесного чиновника, о нем продолжали говорить. Слухов в свою очередь появлялось все больше в связи с множеством оставленных без ответа молитв. Мало кто знал, что Повелитель Ветров — мужчина, да и к тому же больше не являющийся частью Верхнего Двора. У людей бытовало мнение, что ветряная девица-небожительница решила сбежать в обитель демонов с новым любовником. Кто-то говорил, что они успели тайно обвенчаться и обзавестись не одним ребенком... Любителей сплетен подобный расклад более чем устраивал и они не без удовольствия смаковали подробности скандальной истории. Се Лянь улыбнулся: — Что-нибудь еще? Или Сань Лан просто посчитал забавным, что он может оказаться женщиной? — Так он женщина?— насмешливо выгнув бровь, спросил Хуа Чен, но напоровшись на упрекающий взгляд даочжана, все же сказал,— у него много верующих. Все его хвалят. «До сих пор?»,— невольно пронеслось в голове принца. — Но недовольных не меньше. Говорят, он пренебрегает обязанностями последнее время. «Сань Лан, в этом нет его вины...» — Тогда почему именно он? Ши Циньсюань был хорошим небожителем. Он умел расположить к себе людей очаровательной улыбкой, а не только щедростью и богатствами. Повелитель Ветров определенно не был обладателем гнилой натуры, как многие на Небесах. Он был искренним и добрым, а его нрав - таким же бойким и легким как ветер. Однако, Се Лянь не мог ручаться за то, что таким же его видел и Сань Лан, чтобы вдруг вспомнить. Потому выбор возлюбленного вызывал некоторые вопросы... — Гэгэ не думает, что с ним могло что-то случится? Раньше он исправно выполнял людские просьбы, но вдруг стали появляться недовольные. — Сань Лан прав, мы могли бы его поддержать. На самом деле, Се Лянь считает, что главную роль в выборе божества сыграла удача Сань Лана. Ведь далеко не все небожители могли уклоняться от своих прямых обязанностей по действительно важным причинам. Но Хуа Чен попал прямо в точку — у Повелителя Ветров была та самая причина. Хуа Чен взял в руки кисть, обмакнув в красный цвет, и замер. — Гэгэ, что я должен написать? "Повелитель Ветров"? Боюсь, тут может не хватить места... — Иероглифа "ветер" будет более, чем достаточно. От чего-то Его Высочеству казалось, что Ши Циньсюань был бы в восторге, если бы мог видеть этот божественный фонарик. Он бы определенно похвалил искусную роспись на нем, и набросился с объятиями. Только...откуда Его Высочество мог знать, что единственное, что осталось от хорошего друга — помещенная в мешочек-цянькунь душа. Жизнь в ней едва теплится...