Свобода стоит дорого

Примерно в марте Наполеон сбежал с острова. Когда мы вернулись, ему чуть ли ноги не целовали солдаты. Мы снова были во дворце, где он продолжил править. Я вошла в свою комнату, но она была уже мне чужой. Я помнила о своем желании свободы. Я сбегу. Мне не хочется бросать Наполеона, но дед не видел меня уже два года. Или три? Да… кажется три. Как он там? Что с ним? Я вернусь, как и клялась ему. Только бы он дождался меня. С три месяца я жила во дворце. Все эти два месяца Наполеон был задумчив и немного мрачен. Я решила. Этой ночью я оставлю любимого. Он женат, он император. Я лишь крестьянка. Мы увидимся вновь, если он позволит мне прийти. Отчего-то я была уверена, что у меня всегда будут и деньги и конь и все прочее. Странно даже. словно очевидный факт. Вечером Наполеон сказал прийти к нему. последние часы вместе, а он об этом не знает. Нельзя говорить. Он не даст уйти. Я постучалась и вошла. Император резко встал со стула и подошел ко мне, заперев изнутри дверь. Он взял меня за плечи. - Софья… Софи, я… я так люблю тебя… Он прижал меня к себе. странно. Он нечасто так делает и говорит. Я обняла его в ответ, гладя по затылку. - Я тоже тебя люблю. - Послушай… мне надо… ты должна… чёрт… позволь отвести душу? Он весь взволнован. Часто дышит, щёки слегка красные. Я взяла его лицо в руки, сглотнув горечь предстоящей разлуки. - Говори, любимый. Софи выслушает. Он уткнулся лбом мне в плечо, гладя руками по спине и пояснице. - Думаю, скоро меня свергнут вновь. Не знаю, что меня ждёт тогда. Ссылка или смерть – не знаю что хуже. Если нас разлучат… обещай мне, что будешь меня любить. Обещай, что вернешься, что найдёшь меня, куда бы меня не сослали? Я поджала дрогнувшие губы. По щеке скатилась слеза. Из груди вырвался всхлип. Я сильно прижала его к себе, заставив упереться щекой в грудь. - Я вернусь. Мы ещё увидимся, клянусь, слышишь? Что бы с тобой не случилось, куда бы не отправили, я приду к тебе, мой император. - Ты плачешь? – он посмотрел на мое лицо. Затем взял на руки и потерся лбом о мой – чшш. Моя малышка Софи, не надо плакать. я люблю тебя, всегда буду любить. Я буду ждать тебя в тех краях, где буду заточён. - Почему ты не сбежишь? – всхлипнула я, обвив руками его шею и трясь лбом о грудь - Нельзя. да и некуда. Меня всюду найдут. - Наполеон, ты никогда не хотел от меня детей? – всхлипнула я, смотря в его глаза. Он улыбнулся краем губ и поцеловал мой лоб. - Хотел. Хочу. Но ребенок будет бастардом. А впрочем… теперь плевать. - Возьми меня, – я стала его раздевать, едва не добавив «в последний раз» Он положил меня на кровать, стягивая корсет. Последняя ночь любви. Нет, не последняя, я вернусь к нему. он обещал дождаться. Я люблю его, ненависти более нет. Мой император, как бы далеко я не была, знай, что я душой всегда рядом. Не забывай свою малышку, дорогой. Было около полуночи, когда он уснул, обнимая меня. Я приподнялась на локте и посмотрела на его лицо. Хотелось запомнить каждую деталь, каждую морщинку, каждый вздох. Я обняла его и поцеловала в пухлую теплую щёку. Сквозь сон Наполеон поёрзал, гладя мою спину. Тише, не плакать. Мы увидимся. Я тихонько встала с кровати и достала из шкафа один из его костюмов. Надев брюки и сапоги, я кое-как нашарила синий мундир. Просто в платье сбегать не очень удобно, поэтому я взяла его вещи. Вдобавок они будут напоминать о нём. Затем я тихо подошла к столу и при свете луны, который струился по стене, написала на бумаге письмо. «Наполеон, прости меня, я убегаю. Я люблю тебя, клянусь чем угодно. Но свобода мне желанна не меньше. Возможно, мы не должны были встречаться. Но так или иначе, ты навсегда пленил меня собой. Я не лгала, я правда вернусь к тебе. Прости за эту боль. Прости, что во время осуждения меня не будет рядом. Но душой я всегда с тобой, мой милый. Если ты прогневишься, если возненавидишь – я пойму и больше никогда не покажусь тебе на глаза. Однако сейчас я ухожу. Но я найду тебя, клянусь жизнью своей. И никогда не забуду. Прощай, мой любимый Наполеон. Твоя, и больше ничья, малышка Софи» Я поцеловала лист, оставив отпечаток помады. Затем в последний раз посмотрела на Наполеона. И бесшумно ушла, покинув его. Я тихо прошла по коридору. Тихо дошла до конюшен. Тихо открыла ворота. Тихо оседлала рыжего жеребца и также тихо погнала его из внутреннего двора замка, соврав солдатам, что я гонец. Благо, в темноте было плохо видно лицо. Меня выпустили. Я посмотрела на простиравшуюся дорогу, на звенящие звезды, на полную и печальную луну. Затем глянула на дворец. Прощай, Наполеон. - Пошел! – крикнула я коню. Заржав, он поскакал вперед, глухо стуча по земле копытами. И пока конь нес меня, я подставляла лицо ночной прохладе, удаляясь от дворца того, кого так люблю. Шли недели. Словно факт я принимала ту данность, что в моих карманах всегда были деньги. То есть, они просто не заканчивались там. Я уже покинула Францию. Я была в России. Воздух пах чем-то родным. Даже тянуло ностальгировать. Я тосковала по Наполеону, но радости тому, что я никому не принадлежу, что я свободна было куда больше. Я представляла, как найду дедушку. Как прыгну ему на шею, как он поцелует меня и тихо заплачет от радости. А потом заплачу я. а после мы уйдем в дом, где вдвоем будем свободно жить. Прошло ещё с неделю. Я визжала от радости, когда вдалеке видела дома моей деревни. Я погнала жеребца туда, а дыханье моё перехватывало от счастья. Старик, заменивший мне отца и мать, я совсем рядом. Я вернулась. Я въехала в деревню и сильно изумилась. Было очень тихо и не было людей. Неужели за время войны сюда никто не вернулся? Я поскакала к нашей усадьбе. Тихо-тихо. - Дедушка? – позвала я несмело, въезжая во двор – это Соня. Я вернулась. Ты здесь? Ответа не было. я слезла с лошади и осмотрела дом. Всё в пыли и паутине. Деда нигде нет. куда делись крестьяне? Ушли? Померли? Я вышла во двор и увидела рядом со своим конем средних лет мужика с лопатой. - О! – воскликнул он удивленно – давненько сюда никто не заезжал. Я подбежала к нему - Вы здесь живете? - Да на окраине. А ты… гм… а чего ты в одежде французской? - Я ваша, если вы об этом. одежда – подарок. - Понятно. И как тебя звать, девица? - Софья. А вас? - Иван. Негоже по чужим домам шастать, Сонька. - Как чужим! – воскликнула я – да я тут росла и жила! Я бывшая крестьянка Ивана Савельича Разумихина Он задумчиво усмехнулся - Разумихина, – повторил Иван, рассуждая – а, знаю! Только он помер год назад. - Чт… как помер… взял и помер? - Удар у него зимой случился, он и помер. Андрей Иваныч теперь барин. - Стойте, а где они? Почему деревня пуста? И откуда вы это знаете? - Да грех своих подопечных-то не знать – горько усмехнулся мужик - То есть? - Гробовщик я. на здешнем кладбище Разумихин покоится. Да и жена его кстати, тоже. В один год померли. Он от удара, она от болячки. А деревня почему пуста – известное дело. Как в 12-м году ушли отсюда, так и не вернулись. - Но стойте, тут крестьяне оставались. - Оставались – кивнул Иван – теперь только я остался. - А они… они тоже… - Кто-то ушел, а большая часть померли. В груди стала нарастать тревога. Я схватила гробовщика за плечи. - Послушайте… здесь старик был… Афанасий Степаныч Морозов… г-где он? Мужик прищурился. - А почём спрашиваешь? - Я его внучка. Меня в 12-м французы увезли, я только теперь вернулась. Так где он? он ушел, да? Гробовщик вздохнул. - Ушёл. - Правда? – выдохнула я облегченно – куда? - Пошли, покажу. У меня и заночуешь, Сонька. - А дедушка тоже у вас где-то рядом, да? - Да, – сухо и задумчиво ответил мужик. Я повела коня за нами. Иван довел меня до края деревни. Его домик был совсем у леса, где через тридцать метров было кладбище. Накинув уздечку жеребца на забор, я посмотрела на гробовщика. - Где же он? Он вздохнул и положил одну руку мне на плечо, пока мы шли к кладбищу. Затем он остановился перед одной могилой, стеклянными глазами смотря туда. - Здесь. Я посмотрела на могильный крест. Было нацарапано «Афанасий» и годы жизни. У меня ноги подкосились - Чт… н… н-нет… - В тот же год и помер. Всё о тебе вспоминал, как мне сказали. Бредил мол, спой мне, Софьюшка. Спой, дочка. К горлу подступил комок. Я упала на колени и уперлась руками в могилу. Умер. Как меня увезли, он от горя и умер. Гробовщик погладил мою голову. - Сейчас приду-с. Он ушел. Я подползла к кресту и обняла его, зарыдав. - Нет! деда, нет! как же… я же… я здесь! Я вернулась! Дедушка… папа, проснись! Почему ты не дождался, отец?! Почему… прости меня… если слышишь, прости за всё! Нет его больше. Не дождался он внуков, свадьбы, меня. Ничего не дождался от горя. Меня трясло. Я прижимала к себе крест, думая что так мои слова достигнут деда. Только этого не будет. Вот он, в земле лежит. Да наверное только кости уже остались. Обо мне вспоминал. - М-много песен слыхал я в родной с-стороне, В них про радость и горе м-мне пели, Н-но одна из всех песен в память врезалась мне – Это песня рабочей артели – тихо пела я, всхлипывая и смотря в могилу – Англичанин-мудрец, чтоб работе помочь Изобрел за машиной машину. А наш русский мужик, коль работать невмочь – Он затянет родную дубину. И от дедов к отцам, от отцов к сыновьям Эта песня идет по наследству, И как только работать нам станет невмочь, Мы к дубине как к верному средству… - Я слыхал эту песнь, её пела артель, Поднимая бревно на стропила – тихо стал петь со мной пришедший гробовщик, сев у могилы и наливая в стаканы водку – Вдруг бревно сорвалось, и умолкла артель, Двух здоровых парней придавило. - Тянем с лесом судно, иль железо куём, Иль в Сибири руду добываем, С мукой, с болью в груди одну песню поём, Про дубину мы в ней вспоминаем – пели мы вдвоем – И на Волге-реке, утопая в песке Мы ломаем и ноги и спину, Надрываем там грудь, и чтоб легче тянуть Мы поём про родную дубину. - Но настанет пора, и проснется народ, Разогнёт он могучую спину, И на бар и царя, на попов и господ Он отыщет покрепче дубину – допела я, всхлипнув и помянув старика водкой. Я пила и рыдала. Рыдала и пила. Легче не становилось. Порывшись в кармане, я достала небольшой нож с медведем, раскрывшим пасть в беззвучном рыке. Лезвие было обмотано тряпицей, чтобы не порезало меня. Я прижала нож к себе и тихо поклялась отомстить Андрею, который бросил нас тогда. Увез меня Наполеон, но если бы нас не оставили, этого бы не было. - Иван… где сейчас Разумихин Андрей Иваныч? – спросила я заплетавшимся языком. - Известно дело. В подмосковном имении своём поселился. А что? вернуться хочешь? - Мгм, – соврала я. Он вздохнул - Противным он мне показался. Крикливый, злой, жестокий. Да и трус. Меня стало тошнить от водки. Гробовщик приволок меня в дом и уложил спать на своей кровати. Сам он лег на лавке. Я закрыла глаза. И хоть я была пьяна, я во всех деталях представляла, как перережу глотку жестокому помещику, из-за которого умер мой родитель.