Несмотря ни на что

      Теплое ощущение безопасности и спокойствия охватывало Аннет, пока она спала. В последний раз девушка чувствовала себя так же безмятежно очень давно, когда еще ребенком находилась в объятиях отца после рассказанного стихотворения или спетой песни. Когда ощущала его любовь к себе, когда знала, что, что бы ни случилось, все будет хорошо, ведь он — рядом. Когда думала, что нет на свете хуже беды, чем порванный подол платья.       За окном уже виднелся рассвет; на улице то там, то тут раздавались голоса людей; был слышен топот копыт и стук колес. Сквозь полуприкрытые занавески в комнату заглядывали лучи солнца.       Прядь растрепанных светлых волос упала на глаза девушки и защекотала нос, когда она пошевелилась, чтобы перевернуться на другой бок. Ей не хотелось открывать глаза: казалось, что, стоит ей это сделать, весь мир обрушится на нее своей невыносимой тяжестью.       И ей снова придется иметь дело с мыслями о так и не родившихся детях. Жизнь станет привычно жестокой: одни и те же бесконечные дни будут тянуться годами; те же встречи с теми же людьми, те же бесмысленные сплетни в свете, те же безуспешные попытки завести ребенка и та же боль от того, что она не способна выносить его.       Сломанная.       Это слово болью отозвалось в сердце, когда Аннет проснулась. Она свернулась на пустой кровати, подтягивая ноги к груди, и расплакалась, не в силах сдерживать без предупреждения нахлынувшие эмоции.       Миссис Шон плакала, срываясь на громкие всхлипы, которые пыталась подавить, больно укусив себя за кожу на запястье. Вся жизнь была прожита зря, прожита впустую. Четыре года назад она хотела сделать столько всего. Аннет горела разными идеями, она занималась чтением и рисованием, мечтала уехать в Париж… И что теперь? Да, она вышла замуж, да, она все-таки уехала в Париж, но зато в груди поселилось нечто, пожирающее все хорошее, что у нее когда-либо было, и дающее взамен только боль и страдания. У Аннет не осталось сил на что-либо. Она ничего не хотела.       Только умереть.       На шее и груди саднили вчерашние царапины, отчаянием напоминавшие о произошедшем. Сейчас, на трезвую голову, Аннет не понимала, как она могла поддаться Александру, как позволила себе так безнравственно поступить. После всего, что Томас сделал для нее, после того, как он спас ей жизнь, после того, как женился. После того, как вернул ее в свет, несмотря на отвратительные сплетни.       В спальне не было Александра. Наверное, ушел с рассветом, но так оно и лучше, не придется смотреть ему в глаза, чувствовать жгучий стыд от его присутствия.       — Я так не могу, я так больше не могу, — как заведенная шептала Аннет, покачиваясь, словно пытаясь убаюкать себя этим движением. — Господи, прости…       Она царапала свою грудь, будто могла содрать с себя кожу, к которой прикасался Александр, или будто могла добраться до сердца и вырвать его, сдавить так, чтобы исчезло. Неужели Бог наказывает ее отсутствием детей за подобный грех? Разве она всегда была такой?       Слезы кончились, осталась лишь ноющая боль, от которой хотелось выть. Аннет закашлялась, на миг позабыв, как дышать, и это привело ее в себя.       Вытерев нос, она опустошенно осмотрела одинокую комнату, опустила ноги на холодный пол и пошла в гостиную. Повсюду была разбросана одежда. Аннет надела ночнушку и повертела в руках ставший бесполезным корсет — ножом Александр срезал все ленты, так что стянуть его вновь было невозможно. Надела верх платья, а после — юбку.       Без корсета девушка чувствовала себя еще более распутной.       Аннет заметила зеркало в углу комнаты и подошла к нему, желая разглядеть себя поближе.       В отражении на нее смотрела растрепанная, осунувшаяся девушка с заплаканными глазами. Вся грудь была в царапинах и красных следах от собственных ногтей; на руках красовались синяки, а на шее был заметен засос. Сердце пропустило удар. Как ей теперь возвращаться домой? И, главное, все это не прикрыть волосами — их надо было собрать.       Аннет вернулась в спальню, колеблясь перед чужим гардеробом, но иного выхода не было. Либо идти по городу, как падшая женщина, либо чем-то прикрыться.       В шкафу была только мужская одежда. Рубашки, брюки, сюртуки и обувь. На миг зажмурившись, борясь с совестью, девушка начала рыться в чужих вещах, и в итоге нашла длинный темный платок, которым вполне возможно было скрыть все следы прошедшей ночи.       Перед выходом из дома Аннет посмотрела в зеркало в последний раз, проверяя, как выглядит. Если не считать излишней бледности, то вполне пристойно.       Поправив платок на груди и нервно заправив прядь собранных волос за ухо, она вышла на улицу.       Яркий солнечный свет на мгновение ослепил ее.       Проходя мимо домов и уличных торговцев, Аннет казалось, что она ощущала на себе неодобрительные взгляды, — словно каждый проходивший мимо джентельмен, каждый уличный торговец или каждая служанка, пробегающая мимо, знали о том, что вчера произошло.       Рядом проехала карета, чуть было не обрызгав миссис Шон грязной водой из лужи. Она едва успела отскочить.       — Миссис Шон?       Аннет вздрогнула и обернулась. Перед ней стоял кучер, которого она вчера просила себя дождаться. Невысокий, хмурый мужчина средних лет, одетый в застиранную, заштопанную, но аккуратную и чистую одежду; его жена, которая также работала в доме Шонов, но уже кухаркой, хорошо смотрела за своим мужем.       — Вы ждали меня всю ночь? — почти с ужасом спросила Аннет, ощутив острый укол совести, смешанный со страхом. Он уже рассказал Тому? Господи… Том заметил, что ее нет? Что он сделал? А что подумал?       Кучер хмуро смотрел на нее.       — Мсье Шон искал вас всю ночь, — неприятным тоном сказал он, не отвечая на вопрос. — Я ждал вас до полуночи, миссис. Потом заволновался. Начал искать. Не нашел. Вернулся домой и сообщил мсье Шону.       У Аннет все сжалось в груди. Ничего больше не спрашивая и не в силах больше выслушивать осуждение в его тоне, она забралась в стоявшую неподалеку карету, коротко бросив: — Домой.

***

      Как они добрались до особняка Аннет уже не помнила: все было, как в тумане. В голове билось лишь одно: Том. После того, что они пережили вместе, после всей поддержки, всех взлетов и падений… В голове не укладывалось то, как она поступила с ним.       Не успел кучер затормозить, миссис Шон сама распахнула дверь кареты и вылетела из нее, собравшись первым делом бежать к мужу. Она не знала, что собиралась сказать, как оправдываться и о чем просить, но было ясно одно: Аннет было необходимо увидеть Тома.       Ворвавшись в дом, она набросилась на испуганную служанку с вопросом о том, где находился мистер Шон, и, получив быстрый ответ, не слушая дальше непонятный лепет, побежала в сторону столовой.       В голове все путалось, эмоции превышали разум. Аннет казалось, что она одержима, ведь, прежде всего, ей следовало бы переодеться, умыться, привести себя в порядок внешне и внутренне. Придумать, что сказать. Успокоиться.       Но сердце стучало так сильно, разгоняя сожаление и страх по венам.       Остановившись перед закрытой дверью, Аннет на мгновение замерла. Желание как можно скорее увидеть мужа пропало, сменившись почти первобытным ужасом. Что, если Том попросту прогонит ее прочь? На улицу? Что, если говорить ему о случившемся вовсе не стоит?       Протянутая к дверной ручке ладонь дрожала. Аннет уже почти одернула ее, передумав, но тут дверь распахнули с другой стороны.       Девушка встретилась взглядом с Томом, и у нее невольно выступили слезы. Мужчина возвышался над ней, отстраненный, с ничего не выражающим лицом, — лишь только по глазам было видно, как сильно он за нее переживал, и какое облегчение она доставила ему, вернувшись живой и здоровой.       Напряженные плечи и сжатые зубы. Том всегда зарывал эмоции внутри себя, не позволяя никому их видеть, но Аннет умела их определять. Муж ценил в ней это качество. Дорожил.       Он быстро осмотрел ее с головы до ног, и от этого стало еще больнее. Аннет попыталась жалко улыбнуться, но губы даже не дрогнули, а взгляд выражал лишь порыв сказать что-то и страдание от того, что она не могла на это решиться.       — Ты в порядке? — тихо спросил Том, и Аннет, не в силах что-либо ответить, кивнула, глотая слезы. — У нас званый обед. Надеюсь, ты не забыла.       Мужчина говорил негромко, так, чтобы слышала его только девушка. Он явно жалел, что не мог сейчас расспросить ее обо всем, удостовериться, что все хорошо, но этикет не давал ему этого сделать. Гости не должны были понять, что что-то в их семье не то.       Гости… Как Аннет могла забыть, что сегодня к ним должна была прибыть мадам Деманженье с ее мужем? От ее цепких глаз ничего не скроется.       Том взял ладонь Аннет и слегка сжал. То ли его руки были горячее обычного, то ли девушка вся заледенела, но она вздрогнула. На миг показалось, что миссис Шон обожглась.       — Дорогие друзья, а вот и моя Аннет, — с улыбкой произнес Том, подводя девушку к столу. По его виду нельзя было сказать, что он всю ночь был занят лишь ее поисками, но то была просто маска. Каким, наверное, безумным был бы мир, говори в нем люди обо всем, что происходило в их жизни? — Прошу ее простить, с утра ей слегка нездоровилось.       — Неужели?       От этого голоса Аннет, успевшая сесть за стол, застыла, глядя в пустую тарелку и не в силах заставить себя поднять глаза. Низкий, почти бархатный тембр, насмешливо-интересующиеся нотки; звучание, колко откликнувшееся в ней воспоминаниями вчерашней ночи.       Незаметно вздохнув, девушка на миг зажмурилась, желая, чтобы все это оказалось лишь дурным сном.       — Да, — собственный голос доносился будто издалека. — Да, мне было нехорошо.       Тихий, пожалуй, заметный одной лишь Аннет смешок. Это был не сон. Александр сидел, усмехаясь, прямо напротив, наслаждаясь произведенным эффектом. Перед ним стоял бокал с красным вином. Девушка заметила такой же возле себя и, дрожащими пальцами обхватив его ножку, поднесла к губам.       Жидкость застряла в горле. Аннет закашлялась. Том непонимающе смотрел на нее, а миссис Шон едва могла выдерживать происходящее.       Мадам Деманженье, внимательно наблюдающая за происходящим, вдруг раскрыла рот, будто осознала что-то, и расплылась в хитрой улыбке, не предвещающей ничего хорошего.       Один лишь месье Деманженье, погруженный в поедание бифштекса, не обращал ни на что вокруг себя внимание.       — Как вы думаете, — обратился он к Аннет. — Развращает ли театр разум общества?       От абсурдности хотелось смеяться и плакать.       — Кстати, прошу меня извинить, — спохватился Том. — Дорогая, я, кажется, вас еще не представил? Аннет, это мой… коллега, — он замялся, прежде, чем произносить это слово, и девушка прекрасно понимала, почему. — Мистер Вильямс. Мистер Вильямс, моя супруга, Аннет.       С трудом подняв взгляд, миссис Шон выдавила улыбку.       — Мы познакомились на балу, дорогой, разве ты забыл? — у нее на самом деле дрожал голос или ей это казалось? — Весьма рада вас видеть, мистер Вильямс.       — Ну, что вы, зовите меня просто — Жан-Пьер, — и хоть уголки его губ подрагивали, от Александра не веяло чем-то добрым. Зачем он пришел?       — Мы занимались делами, — словно прочитав ее мысли, произнес Том. — И после, я пригласил его остаться на обед.       — Это очень любезно с твоей стороны, — с трудом улыбнулась Аннет.       Мадам Даманженье буквально пожирала ее глазами, как коршун, собирающийся спикировать на жертву и растерзать. Нужно было взять себя в руки. Или все это до добра не доведет.       — Дельфина, — обратилась миссис Шон к знакомой. — Расскажи, как тебе последний бал, на котором ты побывала?       Разговор давался Аннет нелегко, но она упорно поддерживала его, стараясь обращаться только к Дельфине, полковнику или Тому, полностью игнорируя наличие еще одного гостя. Да и он прекратил обращать на Аннет внимание, целиком погрузившись в негромкие переговоры с Томом.       Вскоре подали десерт, а это значило, что еще чуть-чуть — и все уйдут, оставив их с Томасом наедине. Аннет и желала, и страшилась наступления этого момента. Сердце на протяжении этого времени колотилось так сильно, что усталость, словно от долгого бега, никак не покидала ее.       Переговоры двух мужчин вдруг резанули слух.       — Я не хочу так вести дела, — донеслось до нее рваное предложение Тома.       «Так»?       В голове эхом отозвались слова МакКаллистера о том, что их с Томом связывало общее дело.       «Махинации с бумагами, прибыль и налоги, скука.»       «Я сохранил копии.»       «Я могу разрушить его жизнь, если только захочу.»       — Дорогой, — нервничая и сама не зная, что собираясь сказать, позвала Аннет Тома. Тот, погруженный в спор, бросил на нее напряженный взгляд. — О чем ведете беседу?       Мадам Деманженье громко фыркнула.       — Когда двое мужчин ведут разговор о делах, лучше оставить их в покое, ma Chérie. Я всегда поступаю так с моим любимым мужем, да, en chemin*?       Месье Деманженье важно кивнул. Александр вдруг включился в разговор:       — Я согласен с вами, мадам. Лично я считаю правильным, когда жена знает свое место. Мужчины хороши в ведении дел: они умны и расчетливы, достаточно хладнокровны и не поддаются импульсам. Женщины же… Что ж, — его взгляд недвусмысленно скользнул по Аннет, от чего та вспыхнула, боясь, как бы этого не заметили остальные. — Женщины хороши в ином деле.       — Это в каком же? — Дельфина вскинула бровь. — В создании семейного уюта?       — И в нем тоже.       — Позвольте, — вмешался Томас. — У нас не принято вести подобные разговоры. Все же английский менталитет значительно более… консервативен, нежели французский, вы так не считаете?       — Консервативен, да, но кто сказал, что это плохо? — Аннет говорила на автомате, пытаясь заставить себя замолчать, но это не выходило. В присутствии Александра она теряла голову. Стресс, скопление людей, да еще и так скоро после случившегося. Казалось, каждая минута молчания — минута признания в собственном падении.       Дельфина покачала головой, положив ладонь на руку мужа.       — А как вы считаете, Аннет, — обратился к ней Александр. Его глаза нехорошо сверкнули. — Раз уж речь зашла о консервативности, о вечной теме добра и зла… Скажите, измена больше свойственна англичанам или, все-таки, подтверждая все слухи и написанные романы, французам?       Девушка похолодела.       — Причем здесь это? — едва слышно спросила она.       — Я считаю, что у измены нет национальности, — с холодной улыбкой продолжил мужчина, склонив голову. Аннет физически чувствовала, как он наслаждался своей маленькой игрой, причиняя ей столько страха и боли. — Это зависит от человека. Если внутри него есть что-то от Дьявола, то он, рано или поздно, поддастся ему.       — Предлагаю перенести обсуждение нашей проблемы в кабинет, Жан-Пьер, — нахмурился Том. — Мне жаль прерывать столь интересную беседу, но дела не ждут.       — Время — деньги, — легко подхватил МакКаллистер.       Он встал и обошел стол, остановившись прямо позади стула, где сидела Аннет. Мгновение — и его пальцы коснулись ее шеи чуть пониже затылка.       — В чем дело? — Том напряженно следил за его действиями. — Я знаю, что вы наполовину француз, но не переходите ли вы границы, мистер Вильямс? У нас не принято касаться чужих жен подобным образом.       МакКаллистер скользнул чуть выше, подхватывая выбившуюся из прически прядку светлых волос девушки, и намотал на палец, не отрывая взгляда от Томаса.       — Насколько хорошо вы знаете свою жену, мистер Шон?       Аннет едва дышала. Она понимала, что должно было произойти, и от этого хотелось умереть прямо здесь и сейчас, прежде, чем МакКаллистер завершит то, к чему клонил.       — Не надо, — еле слышно попросила она, но в ответ на это Александр лишь нежно погладил ее по влажной от скатившейся слезы щеке.       Томас встал, подошел к Аннет и, взяв ее за руку, рывком поднял и загородил собой, отстраняя от МакКаллистера.       — Не знаю, что это значит, — дрожащим от ярости голосом произнес он. — Но мне кажется, это уже слишком. Неужели вино так подействовало на вас?       Александр холодно улыбнулся. Ситуация его не просто забавляла, — он наслаждался каждой секундой продуманного самим же шоу, где главные актеры были людьми, а каждый акт так или иначе оставлял отпечаток на жизнях.       — Не знаете, что это значит… Какая ложь, — смакуя последнее слово, сказал МакКаллистер, ничуть не смущаясь замечаний Тома. — Вы же не настолько глупы, чтобы не догадываться о причине, по которой ваша жена не ночевала дома. Кстати, весьма забавно, Аннет, ты рассуждаешь о консервативности, но прошлой ночью вела себя весьма… раскрепощенно.       Воцарилась тишина. Мадам Деманженье закрыла раскрывшийся от удивления рот ладонями, ее муж, оторвавшись от еды, с удивлением наблюдал за происходящим. Том медленно повернулся к Аннет, и у нее заболела душа от того, как он резко постарел на десять лет.       — Аннет? — его голос сел. — Аннет, это правда?       Девушка была не в силах вымолвить и слова. До боли сжав свои предплечья, она дрожала, моляще глядя на мужа. Она не хотела его терять. Только не так. Только не сейчас, не при всех, не при таких обстоятельствах. Не хотела видеть его разочарование, отвращение, злость и обиду. Резко отвернувшись, Аннет закрыла лицо руками. Было невыносимо тошно от самой себя.       — Что ж, — спустя долгое молчание, донесся до нее размеренный голос мужа. — Я не могу тебя винить. А вас, мистер Вильямс, я прошу явиться вечером девяти часам в сад у реки Сена. Точное место я пришлю с посыльным. Выбор оружия оставляю за вами. Я вызываю вас на дуэль.