Вереск и паслён

Ингун приходит в себя лишь на утро в поместье Чёрных Вересков с дикой головной болью. В прижатых к груди руках оказываются пожухшие измятые цветы паслёна. Мавен испепеляет её пронзительным вороньим взглядом из-под нахмуренных бровей и холодно, словно пытаясь втоптать в камень пола, чеканит слова. Ингун не пришла домой. Ингун до ночи шаталась неизвестно где, напилась и плясала в таверне, а вернул её домой всё тот же подозрительный аргонианин, который в городе без году неделя, но уже успел стать таном владения и доставить их семье неприятностей, вырезав скумопритон на складе. Мавен льёт яд разочарования, зовёт Ингун потаскухой, спрашивает, до боли сжимая её плечо и заставляя смотреть себе в лицо, понимает ли та, что творит. В завершение идёт жгучая, звонкая пощёчина. Сомнения раздирают Ингун, и вчерашняя смелость вмиг улетучивается, как капля воды с раскалённой печи, а приходят лишь сожаления, визжащая головная боль, дрожь в теле и покалывание в горящей ударом щеке. Мысли роятся, с болью продираясь сквозь плотный туман похмелья. Зачем было поступать так бездумно и играть в бунт, зачем подвергать дело семьи риску, зачем рассказывать так много лишнего Ше-Джарру, зачем… слишком много зачем. Месяц проходит для Ингун как невыносимо затянувшийся сон. Люди вокруг шепчутся, что дочь Мавен уже второй раз видят с новым таном, дарящим ей цветы, и семья оттого лишь жёстче берёт её под контроль. Всё валится из рук, ингредиенты портятся чаще, чем получается доброе зелье, а глаза начинают слезиться от напряжения и долгой работы. Она меняет уже третью пару кожаных перчаток, слишком быстро ставших изнашиваться, и чувствует, что стены душат её. — Бежать… — шепчет она, задумавшись над алхимическим столом. — Хорошо ли это — бежать? Не лучше ли закрыть глаза, сделать глубокий вдох и смириться с привычным укладом? Смириться, что за неё всегда будут решать другие, смириться, что занятия алхимией — не спасение, а лишь обезболивающий настой что масло лаванды на рану, что Медовик встречает её лишь неприветливым взглядом Ионы и неизменным, с давленной насмешкой: «Тан ещё не возвращался». И только и остаётся ей, что на прощание, уходя, пальцами пробегаться по корешкам старых книг на его полках, пытаясь прочесть на них хоть одно название. Массер и Секунда встречаются в небе, бросая серебристо-красные отсветы на воды Хонрика. Сон не идёт, и Ингун решается выскользнуть за городские стены и самой поискать на берегах озера корень Нирна, мирясь с тем, что аргонианин, верно, уже не придёт. Но не видно мягкого света, не слышится тихий перезвон. Отчаявшись, Ингун садится у самой воды. Можно было бы наловить абессинских окуней и хисткарпов, но ни сети, ни удил у неё нет, а возвращаться в город и заходить в никогда не запирающуюся лавку мастера Элгрима, искать инвентарь, чем-то наверняка громыхнуть ненароком, перебудив стариков, а потом объясняться… Ингун смотрит на тёмную воду, играет в гляделки с отражением лун. Сколько людей было сюда сброшено, а сколько сбросилось само, добровольно? Ингун раньше думала, что примет участь первых с такой семейкой, но сейчас склоняется скорее ко второму. Стягивает перчатки, протягивает руку и осторожно окунает пальцы в воду, словно знакомясь. Холод сковывает руку судорогой, и Ингун невольно представляет, в какую агонию она перейдёт, если решиться сделать несколько шагов. — Холодновато для купания, — раздаётся за спиной. Ингун отшатывается и вскакивает прежде, чем успевает увидеть высокий силуэт ящера. Ночь тёмная, но мягкий холодный свет множества корней Нирна освещает знакомые черты. — Напугал! Откуда ты знал, что я здесь? — А я и не знал. Искал последний корень, а потом увидел тебя на берегу, — он протягивает ей всё ещё тихонько позванивающие растения. — Держи. Ингун протягивает руку, чтобы принять, но не может. Этот серебристый букет — последнее, что их связывает. Стоит сейчас взять, смяв в пальцах плотные листы и влажные от воды стебли, стоит отдать деньги — и он исчезнет, а её жизнь продолжит течь так, будто его никогда не существовало. Он делает шаг и вкладывает листья в её руки сам. Ладони у него, накрывающие её пальцы, ещё холоднее обычного, вода стекает по чешуе, и Ингун вздрагивает от этого прикосновения, как от разряда электричества. — Превосходные образчики. Спасибо, — она просто выталкивает эти слова, натягивая маску учтивости, и подрагивающими руками протягивает ему кошелёк, не глядя. — Прими эти деньги за труды. — Это последний ингредиент, — напоминает Ше-Джарр, отсчитывает монеты и возвращает кошель ей. Верно, тоже понимает, что больше ничего не держит их рядом, и слишком многое — вынуждает идти каждого своей дорогой. Ингун пытается избежать томительной паузы и говорит: — Да… Мастер Элгрим будет рад узнать, что мне удалось достать для него эти редкие ингредиенты, — тут мысль ярко вспыхивает в её голове, и она, запустив руку в карман, продолжает чуть быстрее. — Полагаю, тебе за старания причитается больше, нежели бесполезные монеты. Вот, — с этими словами она протягивает Ше-Джарру бледную ладонь, и тот вопросительно смотрит на потемневший от времени и ржавчины ключ. — Что это? — Это ключ от моего сундука в «Эликсирах Элгрима», — поясняет она. — Можешь брать оттуда всё, что понадобится, я каждые несколько дней его пополняю. Он смотрит непонимающе, но ключ принимает, и при виде, как этот, казалось бы, простой кусочек металла сначала нанизывается на увесистую гремящую ключницу, а затем исчезает в походной суме, Ингун замирает. Этот ключ — тонкая ниточка, которая теперь связывает их. Девушка представляет, как случайно сталкивается с Ше-Джарром в лавке, как они подолгу говорят о мире за стенами города и, может, даже тайком ходят в таверну вместе распить на двоих графин "Бархатной удачи", и думает, что, наверное, всё же сможет дышать в этом городе. Она уже почти мирится с мыслью, что он сейчас развернётся и уйдёт куда-то туда, в большой мир, недосягаемый для Ингун, и надеется, что не навсегда. — Почему ты задержался? — Ребята, которых раз за разом посылает твоя матушка, очень... настойчивы, — усмехается он. — А ещё я искал место, где они бы тебя не нашли. — Моя мать… за тобой? — шепчет она, немея от волны страха. Что-то внутри обрывается. Мавен послала головорезов за Ше-Джарром, лишь бы не подпустить его к делу семьи, не подпустить к Ингун, и от этого осознания... что-то злое проклёвывается на дне её души. Вместе с тем она осознает, как сильно Ше рискует, даже просто находясь рядом с ней. — Во имя Восьми богов… — она качает головой. — Тебе нужно срочно уезжать. — Нет надобности, — смеётся он сквозь зубы, и получается шипение, полное того же презрительного превосходства, что читалось в его взгляде на посетителей таверны. — Обычные бандиты. До них доносится сначала шорох травы под чьими-то сапогами со стороны берёзового леска, а затем в темноте зловеще загораются несколько пар глаз и красные огни заклинаний. Ше-Джарр быстро толкает Ингун в тень замшелого валуна. — Сиди тихо. — Но!.. — Я разберусь. Мне не впервой, — спокойно шепчет он и лишь чуть крепче сжимает ладони на её хрупких плечах. — Мне встречались вещи похуже вампиров. Он спешно отходит на несколько шагов, и Ингун замечает, как он открывает полную острых зубов пасть. Нечеловечески громкий голос вырывается из его глотки, и Ингун вздрагивает от этого звука. Она не верит глазам, но из-под его кожи вдруг прорастают шипы оранжево-синего света. Всё гибкое тело ощетинивается ими, четыре огненных рога венчают голову. Она могла бы решить, что задремала на берегу или вовсе сошла с ума. Ше-Джарр закован в броню из света, и вид его ужасающ и вместе с тем прекрасен. Ингун сидит в сырой тени, сжимая холодную рукоять кинжала и едва держась, чтобы не броситься на помощь. Она слышит, как запевает оружие, высвобожденное из ножен, как шипят заклинания вампиров, высасывающие силы, и как Ше-Джарр бросается в бой. Меч пляшет в его руках, свистит в воздухе, а удары голодных тварей почти не доходят до тела, застревают в бесплотной броне. Ингун понимает, что перед ней, верно, живое воплощение дракона — рогатый змей, бьющийся неистово, яростно, ожившая забытая легенда с книжных страниц. Неосторожная вампирша падает с хрипом, за ней валится её трелл с гончей, и два существа, два нечеловека остаются кружить, зло щурясь — вампир с тёмной бородой и глазами цвета пламени и ящер в обличье дракона. Аргонианин делает выпад за выпадом, тесня вампира, и тот пятится, но заклинание в его руке жадно высасывает силу из ящера, и каждый следующий взмах меча, каждый новый шаг всё опрометчивее. Увлечённый боем вампир, сам того не подозревая, подходит слишком близко к укрывшейся Ингун, едва не ступая в воду, и тело вдруг действует само. Бросок из тени, крепкая хватка за длинные волосы и один точный взмах. Острие кинжала бьёт существо поперёк горла. Ингун отскакивает, видя, как тело обмякает с хрипом, и из раны толчками вырывается чёрная кровь, брызжет на одежду, стекает на каменистый берег и исчезает, растворяясь в воде. Не от того она замирает, глядя на дрожащий в руке кинжал, что она убила — ей нет разницы, вампир или подопытный злокрыс, нет — а то, что убила сама. Легко, точно, зная, как хватать и куда бить. Она поднимает глаза на сияющее существо перед собой. Он смотрит спокойно, и во взгляде его лишь любопытство и… восхищение? Гордость? Нечто незнакомое Ингун и греющее сердце. — Да Тёмное Братство с руками бы тебя оторвало, — безо всякой издёвки мягко шипит он. И правда хвалит? — Не испугалась? Страх чуть отступает при звуке его спокойной речи, и она наконец узнаёт Ше-Джарра под сотканной из света бронёй. — Нет, — качает она головой, унимая остатки дрожи. — Но… Он вздыхает под её красноречивым вопросительным взглядом: — Нужно многое рассказать. Пойдём куда-нибудь… от этого, — лёгким кивком указывает на вампира и смотрит куда-то далеко, словно хотел бы пойти куда дальше не то что этих берегов, а вообще прочь из Рифта. И Ингун его понимает. Они сначала ходят вдоль берега, а затем, привалившись к высокому камню, сидят у озера до рассвета. К моменту, когда бесплотный доспех растворяется в предрассветной мгле, а руки и оружие отмыты от крови, Ингун уже знает, что драконы и Драконорожденные существуют на самом деле, что Ше-Джарр — последний из них, и что он знает три языка — язык аргониан, нордов и драконов. И последний язык сплошь состоит из криков, благодаря которым он до сих пор жив. Благодаря которым он — единственное недосягаемое для Мавен существо. Ше-Джарр рассказывает о Седобородых и мудром, древнем как сам мир драконе на вершине Глотки Мира. Рассказывает о неприветливом Солстейме, где всё серо и душно-горько от пепла, рассказывает о малочисленном, но доблестном народе скаалов, не побоявшемся выступить против воли даэдрического принца, о спящих в курганах драконьих жрецах и о том, как один из них пошёл против драконов, перейдя в чертог Хермеуса Моры. Аргонианин рассказывает успокаивающе, размеренно, его речь — какой не услышишь и от заезжих бардов. С Хермеуса Моры он как-то торопливо переходит к другим даэдрическим принцам, и Ингун вовсю смеётся, слушая о проделках Сангвина и безумном возвращении Шеогората, серьёзнеет, когда вслушивается в подхриповатый шёпот о том, как смертный колдун захватил Звезду Азуры, и загорается интересом, когда речь заходит о Молаге Бале, создателе вампиров. Она узнаёт о древних вампирских кланах, о том, как фалмеры стали фалмерами, и всё это — словно одна большая сказка. История, где всё переплетено, и одного, главного действующего лица, объединяющего все эти разрозненные фрагменты красочного витража, в ней не хватает. — Ты ведь всё это своими глазами видел? Это не из каких-то книг, да? — говорит она полусонно, прижимаясь к нему. Недосып берёт своё, и розовая дымка рассвета безмятежностью окрашивает полудрёму. Ингун хочется, чтобы солнце так и зависло за кромкой леса, и этот рассвет длился вечно. — Да, — кивает аргонианин, щурясь от первых лучей. — Я видел всё это. Я был во всём этом, и теперь я то, что я есть. — Мы с тобой оба порождения мрака, — говорит она невнятно и касается щекой чешуйчатой шеи. — Ты Драконорожденный, а я… изготовитель ядов. Ингун всегда хотела посвятить себя настоящей тьме — не через служение высокомерным даэдра, видящим в людях лишь пешек, а нести смерть собственными руками. Она казалась себе невероятным злодеем… а теперь сидит в обнимку с воплощением дракона в теле поджарого аргонианина и чувствует себя по сравнению с этой древней мощью ничтожеством. Хрупким цветком, что иссушит солнце, унесёт ветер и перетрёт в пыль время. — Всего лишь изготовитель ядов и бледный отпрыск Вересков, — продолжает она, зябко ёжась. Он легко проводит ладонью по её щеке и смотрит в глаза. Взгляд его тёплый, совершенно не змеиный. И эти прохладные объятия теплее и крепче, чем с Мавен, пусть кровь человеческая, конечно же, в разы горячее. — Я бы сказал, что ты Вереск, что ещё не расцвёл, — он обнимает крепко и склоняет голову набок, лукаво заглядывая Ингун в глаза. — От Хист всегда родится Хист. Разве в Скайриме по-другому? У вас может от вереска взрасти ромашка? Ингун замирает. О семье Чёрных Вересков говорят не иначе, как о средоточии всех пороков, и говорят справедливо. Но в словах Ше не слышится осуждения. Приравнивая её к матери и братьям, он словно... обнадёживает? Восхищается? Смешанные чувства наполняют её. Она чувствует себя вдруг такой... принятой. Ей не нужно скрывать ни своего происхождения, ни страсти к ядам, ни вампирской крови на руках, ни даже истинных своих чувств, и тем не менее Ше её не отталкивает и не осуждает — напротив, объятие его становится мягче и крепче. Хотя, казалось бы, разве она на его фоне не простой слабый человек, который даже не знает магии, не говоря о тайных знаниях или Ту'уме? — Ты... принимаешь меня, — звучит с ноткой недоверия. — Как и ты меня, — в его стихшем голосе прорезается неожиданный надлом. Ингун поднимает на него глаза и в который раз смотрит на Ше-Джарра по-новому. Она понимает — для него это важно тоже. И приникает к нему ближе. — Ты ещё придёшь? — А хочешь, чтобы пришёл? — Хочу. Но у ворот стража. Они не пропустят тебя или подстроят какую-нибудь засаду. И в Медовике лучше тоже не появляться теперь. Я не шутила тогда про Иону. — Я прилечу на драконе, и они все разбегутся, — смеётся он, и Ингун после всего рассказанного и увиденного уже не удивится, если и правда прилетит. — У меня свои трюки. Если решишься сбежать — оставь мне знак в том сундуке, что-нибудь не из зелий. Я пойму и буду ждать тебя на этом месте с лошадью. Если ты, конечно, — испытующе смотрит на неё и сжимает ладонь, — не хочешь бросить всё прямо сейчас. Ингун смотрит на него — и не верит. Стоит только сделать шаг — и всё позади. И она с досадой, с обречённым отчаянием понимает, что боится сделать этот шаг. До дрожи, до холодного пота и паники. Разве не лучше смириться? Разве не лучше остаться? У неё есть дом, и алхимическая лавка, и старик Элгрим, и не высажена лаванда на заднем дворе, а Ше в опасности из-за неё... Но если раньше на этой мысли она бы и остановилась, то сейчас вспоминает о злом взгляде матери, о звонких тяжёлых пощёчинах, о снисходительном пренебрежении. И это колеблет чашу весов. — Лучше давай на лошади. Нас могут догнать, — выталкивает она слова, нервно облизывая губы. — Я... я подумаю, ладно? Соберу вещи. — Буду ждать твоего знака, Ингун. Они хотят уже попрощаться, и как тогда, у дверей лавки Элгрима над сточным каналом — предлог оставаться исчерпан донельзя, а уходить не хочется. И они так и переглядываются, ища повод. — Слушай, — спрашивает она и запинается, смущённая и решительная, едва слыша себя сквозь бешеный стук собственного сердца. — А как целуются аргониане? Он смеётся и прижимается лбом к её лбу, кладя руки на плечи. Она прикрывает глаза со смешком — ну конечно, как им ещё выражать чувства, если нет губ. А затем, чуть отстранившись, торопливо оставляет быстрый поцелуй на сомкнутой щели зубастого рта и, рдея, убегает, а ноги впервые за долгое время несут её легко. *** Проходит несколько дней, за которые Ингун принимает окончательное решение и выжидает удобный момент — дом становится клеткой, ядовитые упрёки матери норовят зацепить всё больнее, и нарастающая концентрация боли подталкивает её к решению, что больше оставаться нельзя. Ей страшно думать о мире за пределами Рифтена, но и в нём быть становится невыносимее с каждым днём. Все вещи собраны и надёжно спрятаны, она решительна как никогда, а в ладони зажато серебряное кольцо с алой искоркой граната. Она всегда его носила как безделушку, дорогую заначку на непредвиденный случай, но сейчас оно впервые должно сыграть важную роль. В него она продевает три цветка — ядовитого колокольчика, паслёна и корня Нирна — и опускает этот небольшой букет на дно заветного сундука. Знак настолько прозрачный, что не понять его невозможно. Проходит день, второй, неделя. Месяц. Кольцо по-прежнему лежит на дне ящика зелий, прямо посередине, заметное невооружённым глазом, и растения давно превратились в завялившиеся стебли. Ингун теряет аппетит и сон. Окончательно она их лишается, когда в один из вечеров Мавен говорит, смакуя ножку рябчика: — Я подобрала тебе подходящего кандидата в супруги. Сиддгейр, ярл Фолкрита, сторонник Империи и молодой безответственный болван. Взять власть в свои руки и распространить влияние на Фолкрит не составит труда. Он уже согласился отдать нам участок для постройки новой медоварни и обязался помочь с оборотом и конкурентами. Ингун замирает над тарелкой нетронутого лосося. Вот так запросто. Как разменную монету. Ингун не столь наивна, она всегда понимала, что её не используют иначе. Но всегда надеялась, что мать просто скупа на ласку и на самом деле любит её, что просто пытается защитить от мира, который к самой Мавен, верно, был слишком жесток. Всё больше убеждается в обратном. — Это уже решено? — А иначе я не вела бы сейчас эту речь. Сиддгейр уже дал согласие. Через неделю он приедет свататься. Я уже позаботилась о приданном, — она отпивает мёд и хмурится, качая головой. — Тоже не лучшая кандидатура, конечно. Клан Серебряная Кровь были бы идеальным вариантом, но мы... не смогли прийти к согласию. Они слишком поддерживают повстанцев и, как подобает узколобым упрямцам, не намерены иметь никаких дел с теми, кто хоть немного в стороне. Да и Тонар сам... очень непрост. А их серебряные копи и наёмники могли бы отлично нам помочь. Так что постарайся восполнить эту потерю и выжать из Фолкрита всё, что можно. Мне в следующем месяце предстоит поездка в Солитьюд, так что управляться на твоих землях мне будет некогда. — А как же все те разговоры, что нужно сохранить линию крови? Уже не в силе те беседы о том, что нам с Сибби будет необходимо произвести наследников, не входя в родство с другими? Мавен недобро смотрит на неё из-под сдвинутых бровей, но Ингун и не дрогнет. Твёрдо, со злым упорством выдерживает взгляд и стискивает кулак так, что кожаная перчатка скрипит оглушительно в безмолвной комнате. Они всегда знали, что Ингун и Сибби — дети собственных отца и бабушки, плод запретной, грязной связи матери и сына. И знали, что когда-то им двоим придётся пойти по стопам родителей. Ингун не может простить этого. Ингун смотрит зло, пытаясь выместить всё отвращение к собственному будущему в этом горящем взгляде и возрастающую ненависть к той, что равнодушно готовила её к такой судьбе. — Сибби совершенно бестолков. Не понимаю, что перспективного Хемминг видит в нём. Родство с ярлом, у которого почти нет родственников, будет куда выгоднее, чем с этим балбесом. Ты подаёшь куда больше надежд и можешь расширить наши связи. Советую тебе быть в этом заинтересованной — это ведь и твои медоварни. В перспективе. Сибби несложно будет обойти, если ты начнёшь хотя бы пытаться. А что насчёт Сиддгейра, — она отпивает мёд из кубка. — Мы избавимся от него, когда он перестанет быть полезен. Они молчат, немигающими взглядами прожигая друг друга. Ингун не высказывает этого вслух, но понимает — едва ли между ней и Сиддгейром в глазах Мавен есть какая-то разница. Ингун может расширить владения Чёрных Вересков, и потому жива. Сиддгейр может стать ступенькой Ингун на этом пути — и потому Мавен имеет с ним дело. — Ты же невинна, не так ли? — мать щурится. Ингун кивает, зло кусая губы. И жалеет, что здесь уже не может ей досадить. *** Сиддгейр приезжает в условленный день. Переступает порог, весь в богатых расшитых одеждах и тяжёлых мехах, в золотом обруче с крупными изумрудами, смотрящемся совершенно неуместно. Он громко хохочет, зачем-то подталкивая под бок локтем незнакомого разодетого старика с густой седой бородой и оглядываясь на крепких телохранителей с бесстрастными лицами. Сиддгейр смеряет Ингун оценивающим взглядом, кивает с ухмылкой. Они оба видят друг на друге амулеты Мары — часть ритуала. — Так ты Ингун? — вопрос риторический. — Здравствуй. Всё верно, — говорит она, отводя взгляд. Её тошнит. — Тогда держи. Он протягивает ей неловко, не заморачиваясь, болтающееся в воздухе ожерелье. Мавен за его спиной закатывает глаза. — Это… — Ингун замирает, наблюдая за двумя розовато-красными и одним прозрачным, радугой искрящимся на свету, самоцветами в маятником качающемся ожерелье. — Что, нравится? Самые настоящие рубины с брильянтом, да. Твоё, — он вкладывает ожерелье ей в руки, словно желая скорее избавиться от украшения. Ингун щурится. Мысль, несмелая, но соблазнительная, закрадывается в голову. Там и таится. За праздничным столом они не смотрят друг на друга. Сиддгейр, кажется, заинтересован больше козьим окороком на блюде, чем невестой, и Ингун в душе благодарна ему за это. Матери до этого нет дела — только один раз наступает с силой, до боли, на носок сапога дочери под столом и одними губами шепчет так, что в шумной беседе мужчин слышит её лишь Ингун: — Будь любезна сделать лицо попроще. *** Ингун с Сиддгейром не находят общих тем, пару раз за ужин попытавшись завести беседу. Ингун под его взглядом кажется, что ей за шиворот засыпали горсть червей — мерзко до мурашек и хочется отмыться. Держится, до боли в острых скулах улыбаясь и отвечая прохладно, но учтиво, как полагается воспитанной дочери. К вечеру, когда трапеза окончена, а Сиддгейр всё оживлённее обсуждает политику с Хеммингом, старшим братом Ингун — и отцом по совместительству, она выходит подышать в свой маленький садик. Небольшой клочок земли, огороженный от остального мира каменной оградой и железной решёткой калитки. Островок свободы под серым тоскливым небом, где Ингун уже успела заботливо вырастить пару кустиков лаванды по примеру Ше-Джарра. Здесь, под белоствольными златогривыми берёзами она играла целыми днями, будучи неугомонной девчонкой, которую не пускали одну гулять в город. Здесь она часами рассматривала, лёжа на резной скамейке, разлапистые листы папоротника и жевала горькие цветки и листья всего, что попадалось под руку и до чего можно было дотянуться через ограду, взобравшись на одну из бочек. Здесь когда-то, с той стороны ограды, её впервые приметил мастер Элгрим. Ингун садится на скамейку, осознавая, что, верно, это последние её дни в этом дворике. Горло сдавливает ком сдержанных слёз. Ше-Джарр не придёт. Может, до него всё же добрались головорезы матери, а может, он просто солгал. Может, всё это — о скаалах, о драконах — не более чем выдумка и магия иллюзии, и Ше бежал, прослышав, что Ингун просватали. Она вскидывает голову, чтобы отогнать слёзы с горящих жжением глаз. Дверь со скрипом отворяется. Старики, с которыми приехал Сиддгейр, выходят неторопливо, не глядя по сторонам. Один, что в меховой накидке, особенно хмур. За ним тенью следует второй, облачённый в кожаный доспех. — Ты тоже считаешь, что какой-то сидящий на золочёном троне император в Сиродиле может знать, что лучше для Скайрима? — враждебно начинает первый. Ингун бросает, не настроенная ни на разговор, ни на поддерживание формальностей, ни, тем более, на дискуссию: — Меня не интересуют политические дрязги. Старик сварливо фыркает и грузно плюхается рядом. Другой, в броне, остаётся стоять поблизости. — Будь моя воля, никогда бы не свёл своего племянника с пособниками Империи. — В таком случае наши желания совпадают. Он смотрит на неё долгим, изучающим взглядом. Щурится. — Денгейр Стунский, дядя Сиддгейра и бывший ярл Фолкрита, — представляется он уже без ноток враждебности. — А Тадгейр — мой брат и верный хускарл. — Ингун Чёрный Вереск. Хотя, думаю, моё имя вы уже знаете, — отвечает она без прежней колкости и даже чуть приподнимает уголки губ. — Хоть ты из Чёрных Вересков, но, может, хотя бы ты сможешь сделать что-то путное для блага Фолкрита. Моему племяннику всё всегда подносили на блюдечке, даже титул ярла, — горестно брюзжит он. — Своим имперским друзьям он на этом месте оказался угодней. Ингун хватается за эту нить. Вздёргивает брови. Придвигается ближе. Понижает голос. Её жёлтые птичьи глаза лихорадочно блестят. Если мать хочет, чтобы Ингун решала проблемы её методами... О, она будет. Примеров перед её глазами было достаточно, чтобы впитать эту науку. — Может, мы могли бы помочь друг другу? Я вам помогу вернуть титул ярла. Вы мне — расторгнуть помолвку с вашим племянником. Как вам мысль? Денгейр щурится недоверчиво. — Ты что же это, — взвивается. — Удумала меня подговорить, а потом сдать имперцам? — Я абсолютно серьёзно. Просто подумайте — нам обоим выгодно то, что я предлагаю. Разве нет? — и, видя ещё сомнение в глазах старика, добавляет. — Вы же видели, в какой упадок приводит владение ваш племянник. Неужели сердце не болит за родной край? Неужели не совестно перед предками и потомками? Разве небольшая хитрость — слишком великая цена благополучия вашего народа? Ради Фолкрита, Денгейр. Денгейр хмурится, не находя причин возразить. Подозрительно осматривается, привстаёт, окидывает быстрым взглядом окрестности за оградой и плюхается обратно. — Говори, — переходит на порывистый хриплый шёпот. — У вас есть связи среди Братьев Бури?