Вереск и паслён

По всем традициям невеста должна переехать в дом супруга только после венчания. Такой вариант Ингун не устраивает. Ей нужно оказаться там, осмотреться и продумать все шаги раньше, чем её свяжут узы брака. Денгейр неодобрительно мотает головой — срам, да где это видано, да где слыхано, да что скажут другие ярлы, — но другого выбора нет, и он содействует. Мавен лишь изображает приверженность традициям, когда ей это нужно — пожимает плечами, неприязненно щурясь на Денгейра, и с кивком даёт согласие. Смотрит на дочь со смесью удивления, гордости и подозрения — неужели взялась вдруг за ум? Ингун едет на один день в Фолкрит, чтобы тоже, в свою очередь, оценить имущество и владения жениха, а также осмотреть место под постройку новой медоварни. Лучше предлога и не выдумаешь. Мавен с Хеммингом ведь так заняты сейчас, в канун поездки, выпавшей на самый медоносный сезон. А Ингун под надзором Сиддгейра вне Рифтена останется недосягаемой для одного проблемного ухажёра. Около двух дней должно уйти на дорогу. Если сократить через горный перевал, она выиграет один дополнительный день. Если учесть обратный путь той же дорогой, в запас добавятся ещё сутки. Сиддгейр явно не сторонник традиций и не станет возражать, чтобы невеста провела в его доме три дня вместо одного — Ингун слишком хорошо видит, с каким вожделением блестят его глаза. Спросив разрешения собраться в дорогу, она быстро заворачивает свои нехитрые пожитки. Одежда, небольшой запас драгоценностей и зелья. Ингредиенты она решает оставить — не за практикой ведь в алхимии едет. В кармане кафтана — просто на всякий случай — остаётся единственная отмычка. Она ловит себя на том, что нарочно тянет время, сидя на скрипучей жёсткой кровати, где единственной её подстилкой все эти годы служил лишь тонкий слой соломы и оленья шкура. Впрочем, для увлечённого исследователя спартанские условия — не слишком большая помеха, да и подвал в качестве комнаты она выбирала сама. Ингредиенты в темноте хранятся лучше. Так учил мастер. Ингун поднимается, но сумку оставляет на кровати. Есть ещё одно место, куда нужно зайти перед отъездом. — А где гости? — спрашивает она, поднимаясь на первый этаж в гостиную. Мавен сидит за почти опустошённым столом, мрачно потягивая мёд из серебряного кубка и не глядя на дочь. — Решили заночевать со своими дуболомами в таверне и отправиться в путь с утра. А ты куда собралась на ночь глядя? — В лавку Элгрима. Мне нужно взять оттуда кое-какие запасы в дорогу и попрощаться с мастером. Мать неодобрительно хмурится и устремляет на Ингун холодный взгляд. — Надеюсь, ты достаточно умна, чтобы не делать того, за что придётся расплачиваться твоим болотным друзьям-пропойцам, Ингун. Иди. Я рассчитываю на твою сознательность. Ингун уходит, не отвечая, и давит в сердце злость за эти угрозы. Она идёт медленно. Каждый шаг даётся с трудом. Ещё немного времени даёт сбыться надежде. Равнодушно входит в собравшуюся в переулке толпу, без колебаний переступает через очередное тело в луже крови — видно, в город снова нагрянули вампиры. В толпе шепчут, что кто-то убил приезжего имперского офицера. Элгрим, как всегда, не спит в позднюю ночь. Греет больные ноги у камина, пьёт медовуху и на Ингун не реагирует — ему привычны её ночные визиты. Она подходит к заветному сундуку. Вставляет новенький дубликат ключа в скважину, и повернуть его, простой отлаженный механизм раскрыть даётся ей даэдрическими усилиями воли. Жмурится, руки дрожат, поднимая крышку сундука. Она слишком боится увидеть всё то же, что и обычно. Слишком боится в последний раз взглянуть в глаза правде — никто не придёт. Заставляет себя разлепить мокрые от навернувшихся слёз веки и посмотреть на дно. И дыхание перехватывает. И зелья, и кольцо с засохшими цветами исчезли. На дне лежит лишь кинжал в ножнах. Она вынимает его и осторожно крутит в руках. На удивление лёгкий, клинок сам ложится в руку. Она завороженно проводит пальцами по лезвию, схожему по форме с наконечником стрелы, и на дублёной коже перчатки остаётся едва заметный алый след чьей-то свежей, не до конца вытертой крови. Красивое, но без излишеств оружие кажется бритвенно-острым. — И кого только пришлось убить, чтобы получить такое? — шепчет она одними губами и убирает в ножны. Там же на дне сундука она замечает небольшое серебряное колечко. Незамысловатое, но в темноте хорошо видны зеленоватые отсветы зачарования. Ингун не может сдержать улыбки и, стянув перчатку, надевает кольцо. — Мастер Элгрим, — говорит она дрогнувшим голосом, пряча оружие под полу, словно постыдную улику. — Сюда заходил кто-нибудь? — А… Да, друг твой, ящер этот, — отзывается он. — Помнится, ещё на улице вопить тогда кто-то начал. Чего-т порылся в сундуке да ушёл. Я уж шугнуть его хотел, думал, вор, а он ключ твой показывает — я и вспомнил, ты же предупреждала, что ему его отдала. И сказал ещё передать тебе, что пока занят и не может встретиться. Говорил, кажется, что-то вроде… как его... «жди и береги себя». Ингун не сдерживает улыбки. У неё и свой кинжал есть, чтобы беречь себя, но оставленный подарок отзывается в душе теплом. И что-то подсказывает ей, что тот, другой, прижатый к бедру, непростой. Но Ингун не собирается просто ждать сложа руки, пока ящер соизволит решить свои дела и прийти на помощь. Ингун намерена действовать. — Ты бы завязывала с мальчиками-то… — бормочет под нос мастер. — Ладно бы ещё добрый какой парень был, а то ящер. И вообще, поверь словам старика, Ингун — брак никогда ещё не способствовал науке. — Мастер Элгрим, — отзывается Ингун, не обращая внимания на укор и лишь со смешком косясь на постель, где дремлет старушка-жена алхимика. — Я уезжаю. Пообещайте, пожалуйста, никому не говорить, что он был здесь и что-то передавал. Можно мне такой подарок на прощание? Старик фыркает, но Ингун видит по глазам — прячет улыбку в усах. — Иди уже, вертихвостка. Не скажу я никому. С плеч словно падает тяжёлый груз, и даже сточный смрад уже так не душит. Ингун почти бесшумно поднимается по скрипучим ступенькам на верхний уровень города, но чей-то стон заставляет её замереть и осмотреться. У самых дверей ночлежки Хельги Сиддгейр (его меховая оторочка на одежде слишком узнаваема) прижимает к стене хозяйку заведения. По движениям и приглушённым стонам даже в темноте ясно, чем они увлечены, и незамеченная Ингун, беззвучно хмыкнув, поворачивается и идёт в обход. Даже если воспользоваться случаем и устроить скандал, мать не расторгнет помолвку просто так. *** — Ярл, вы правда собираетесь ехать через Хелген? — спрашивает один из телохранителей. Тот хмыкает, пришпоривая пегого жеребца. — Я не собираюсь ехать через пол-Скайрима из-за одной разрушенной деревеньки, Хелвард. Ингун понимает и разделяет тревоги хускарла. Но этот короткий путь ей выгоден не меньше. — Там могут быть бандиты, мой ярл. — Хелвард, я не для того держу тебя и не затем нанимал этих головорезов, чтобы бояться бандитов, — отрезает Сиддгейр. — Сказано — едем через Хелген, значит, поедем через Хелген. Хелвард хмурится, но больше не возражает. Когда пронзительно-холодный горный воздух разбавляет тепло фолкритского солнца, но на склонах вокруг ещё виднеются снега, вдали показываются развалины Хелгена. — До того, как здесь всё выжег дракон, тут варили отличный можжевеловый мёд, — комментирует Сиддгейр. — Может, подумаешь над рецептом? — Можжевеловый? Учитывая свойства ягод, можно будет провернуть под маркой более полезного продукта. И похмелье будет слабее, чем от чёрного вереска, — размышляет Ингун, забывшись. — Но разве ближайшие можжевеловые кущи растут не в Пределе? Сиддгейр задумывается, хмыкает и пожимает плечами. — А даэдра его знают, может, и в Пределе. Видимо, были поставки. Стойте здесь. Хелвард, ты идёшь со мной. Сиддгейр спешивается, подходит к запертым воротам и стучит в них с криком: — Рунтир, открывай! Наверху слышится какое-то движение и шаги, а затем на той стороне что-то скрипит и стучит. Дверь отворяет заросший норд в потрёпанной сыромятной броне и мрачно зыркает на Сиддгейра. — Зачем пришёл? Долю мы выплатили. Или опять прижать кого надо? Деньги наперёд давай, понятно? — Я проехать хочу, — отвечает ярл и идёт к лошади, не дожидаясь ответа. — Только пройти выйдет, уж извиняй, — склабится бандит и открывает ворота нараспашку. — Тут всё завалено, не покатаешься. Так что уж напрягите ножки, пройдите до западных ворот сами. Ингун слезает с лошади, на всякий случай держа ладонь на рукояти дарёного клинка в ножнах. Похоже, развалины Хелгена облюбовала разбойничья шайка — очевидно, с лёгкой руки вошедшего в долю Сиддгейра. Теперь понятна ещё одна причина, почему мать остановилась на его кандидатуре — ещё несколько банд головорезов в кармане. Ещё несколько банд, которые можно послать за головой Ше-Джарра. И не его одного. Ингун вводит лошадь в ворота следом за напрягшимся Хелвардом и осматривается. То самое место. Разломанные башни, обрушенные арки и каменные стены, не успевший развеяться пепел, обгорелые до черноты доски. В этом месте, некогда кипевшем жизнью, теперь царит лишь тлен. Одни только вороны да шустрые сороки оглашают округу криками и суетятся в развалинах. Поживиться им здесь есть чем. Ингун ступает по обугленному камню мостовой, где когда-то ходили жители Хелгена. Где когда-то везли в повозке на казнь тощего связанного аргонианина в лохмотьях. Смотрит на остов высокой башни, живо представляя на ней чёрный силуэт дракона, принёсшего сюда смерть и пламя. Это место кажется едва ли не священным. Здесь рассказы Ше-Джарра, невероятные и так похожие на легенды, обретают плоть. Она осматривается почти с трепетом, не обращая внимания на пристально наблюдающих за ними бандитов. — Так вот почему ты настаивал ехать через Хелген. И сколько ты им платишь? — говорит она, нагоняя Сиддгейра, ведущего коня под уздцы. — Да, милая, у меня везде знакомые. И не я им плачу за неприкосновенность, а они мне. Тех, кто не согласился с условиями ярла, вырезал один мастер своего дела, — ухмыляется он, впрочем, не производя желаемого впечатления, и оборачивается к Денгейру. — А ты, дядя, смог бы тут пройти, а? Или поехал бы в обход через весь Вайтран? Денгейр презрительно кривится, не отвечая. Ингун его понимает — в самодовольную рожу ярла хочется плюнуть. Но это удовольствие она оставляет на потом. *** В Фолкрит они приезжают ближе к вечеру. В долине намного теплее, чем в горах, и меховой плащ Ингун уже лежит без пользы на крупе лошади. Милое место. Лес с вековыми елями, небольшой городок с лесопилкой, фермой и даже алхимической лавкой. Ингун прикидывает, что здесь нетрудно будет наладить промысел — озеро Илиналта расположено недалеко от города и богато на дары, как и полные дикого зверья леса. Владение явно видало лучшие дни — с уничтожением Хелгена, граничащего с Сиродилом, исчез важный пункт торговли, а немногочисленные форты, судя по рассказам Сиддгейра, теперь разрушены либо заброшены и заняты его дружками-бандитами вместо солдат и стражи. Фолкритское кладбище производит впечатление, что мёртвых в этом городе куда больше, чем живых. Ингун прогуливается меж каменных надгробий, невзначай срывая стебли сладко-пахучего паслёна. Участок под застройку будущей медоварни она осматривает равнодушно. Уединённое местечко минутах в десяти езды от Фолкрита, скрытое посреди леса с видом на озеро, кажется ей подходящим больше под уютный просторный дом, но причин не строить здесь медоварню она не видит и сдержанно кивает. Есть место, где пчёлы будут пить, есть медоносные растения, а скала рядом отлично сэкономит материалов на ограждающий частокол, который можно нарубить тут же из елей. Да ещё и выход глины и карьерного камня с жилой корундовой руды позволит рабочим добыть материалы для строительства прямо здесь, сэкономив кругленькую сумму. Мать будет довольна. — Теперь самое время поужинать. Проголодалась с дороги? — спрашивает Сиддгейр. — Я не слишком голодна, но не откажусь, — вежливо кивает Ингун, не глядя на него. Никакого ужина за большим столом со всеми родственниками, как ожидала она, не происходит. Молодой ярл исчезает в своей комнате и отдаёт несколько быстрых распоряжений слугам. Одна служанка передвигает небольшой круглый столик в его покоях поближе к середине помещения (насколько это возможно, учитывая, что центр комнаты заняла огромная кровать), вторая несёт ещё один резной стул в дополнение к имеющемуся. Затем они приносят по бутылке вина, эля и черноверескового мёда с парой серебряных кубков. Скоро на столе оказывается дымящаяся оленья отбивная с печёным картофелем, горшок наваристой говяжьей похлёбки с картофелем и капустой, нарезка местных сыров и сладкий рулет, щедро политый не успевшей застыть сахарной глазурью. Сиддгейр перехватывает взгляд Ингун на тесный столик, на котором едва умещаются яства, и усмехается: — Да, Ингун, у жизни ярла есть свои плюсы. Еду для меня готовят в местной таверне отдельно. Теперь ты будешь есть самое сочное мясо и пить лучший эль. Прекрасная жизнь, не правда ли? — Я не жаловалась на пищу и дома, — отвечает она прохладно и неспешно принимается за похлёбку, которую слуги разлили по плошкам, прежде чем деликатно прикрыть дверь с внешней стороны. — Конечно, я заметила отсутствие общего стола, но твой выбор места ужина несколько… необычен. Особенно учитывая время суток и то, что мы даже не супруги. — Какая же ты недотрога всё-таки, — миролюбиво тянет ярл, наливая себе в кубок пенящийся эль. — Выпьем? — Если настаиваешь, — Ингун откладывает в сторону плошку супа и наливает из только что вскрытой при них бутылки «Алто». — За что пьём? — За помолвку и новую жизнь, конечно! — Сиддгейр подносит кубок к её и, звякнув металлом о металл, залпом выпивает и крякает, закусывая печёной картошкой. Ингун отставляет вино в сторону, едва пригубив. — Чего? Не понравилось? — кивает Сиддгейр на этот жест. — Или не рада? Смурная ты какая-то. — Мне больше нравится «Бархатная удача», — отвечает Ингун уклончиво. — Меня однажды угощали ей в Рифтене. — Что это? Не слыхал такого. Вино какое-то имперское? — ярл заинтересованно придвигается ближе. — Особый напиток из местной таверны. Ты когда-нибудь пробовал смешение мёда и пряного вина с ежевикой и толикой паслёна? — А по тебе и не скажешь, что любишь пробовать необычное, — глаза Сиддгейра нехорошо блестят. — Подходящих ингредиентов у нас, конечно, нет, — игнорирует его слова Ингун, — но, может, хочешь попробовать смесь мёда и вина? — А давай, — соглашается он с готовностью. Его страсть к алкоголю Ингун заметила ещё в день сватовства. Слишком часто велел подлить мёда. Она отпивает из своего кубка половину и добавляет черноверескового. Золотистая тягучая медовуха напитывает в себя алую тьму вина, медленно растворяется, когда Ингун слегка болтает кубок в руке, разгоняя напиток по стенкам. Пробует под ожидающим взглядом, смакует на языке кисловатую сладость с лёгкой вересковой горчинкой и протягивает кубок. — Признаться, я больше алхимик, чем медовар, но нотки близкие. Попробуй. — Из одного кубка? Мне нравится! — усмехается Сиддгейр и осушает ёмкость в мгновение. Судя по прилившей к лицу крови, от смеси алкоголя пьянеет и горячится даже быстрее Ингун, обильно закусывающей рулетом. Ужин проходит развязно-напряжённо. Она ожидает, что будет. Он ожидает, когда можно начать. Своего рода игра в гляделки. Напившись, Сиддгейр вытаскивает из угла украшенную лютню и, бренча по расстроенным струнам, завывает какую-то слащаво-романтическую ересь — судя по хромой на все ноги рифме, собственного сочинения. Ингун морщится и с тоской украдкой крутит на пальце дарёное кольцо, оглаживая грани металла. Тихий, слегка напевный рассказ Ше-Джарра вспыхивает в воспоминаниях как никогда живо и кажется сейчас ещё поэтичнее. Может, от внезапно занывшей в сердце тоски, а может — просто на контрасте с терзаниями неудавшегося барда в лице пьяного ярла. — Думаю, мне пора. Уже поздно. Спасибо за ужин, — Ингун отряхивает крошки рулета с кафтана и штанов и поднимается с места. — Стой, — Сиддгейр встаёт, чуть пошатываясь, следом. Язык его уже начинает заплетаться. — А ты где ночевать собралась? — Как и ты вчера — сниму комнату в таверне. Деньги у меня при себе есть. — Не пойдёшь ты ни в какую таверну. Не хватало ещё моей невесте ошиваться где-то по кабакам. — А ты можешь предложить мне свободную комнату здесь? Я их не вижу здесь. Да и тебе помолвка вчера не помешала заглянуть в ночлежку. Сиддгейр хмурится, а затем расцветает в пьяной улыбке. — Так ты ревнуешь? Ну чего ты, это же так, не всерьёз… Иди сюда. Ингун отдёргивает руку, когда он тянет её за рукав, и тогда выше локтя ощущает уже требовательную жёсткую хватку. — Иди сюда, — говорит настойчивее он и одним рывком опрокидывает её на постель. — Всё равно рано или поздно здесь будем. Нависает сверху, отрезая путь к отступлению. Ингун не удивлена и не слишком испугана — этого стоило ожидать с самого начала. Её просто тошнит от запаха пота и перегара, и она лишь надеется, сжав зубы, что это скоро закончится. Только сейчас она, пригвождённая к простыням крепкими руками, осознаёт, насколько силён этот детина. Так просто не переборешь. — Поверь, Мавен превратит твою жизнь в кошмар, когда узнает. А она узнает, — произносит она дрогнувшим голосом. — Мавен плевать, и поэтому ты здесь, — раскусывает он её блеф и пытается одной рукой расстегнуть её пояс с ножнами, но с пьяных глаз никак не может вспомнить, как, и в итоге просто задирает её кафтан и порывисто пытается стянуть штаны. Ингун лягается, молотит ногами и извивается ужом. Особенно, когда отчётливо видит сквозь полы мантии его возбуждение. От осознания беспомощности накатывает запоздалый страх. — А ну не вертись! Удар затылком об изголовье кровати вышибает искры из глаз, и, вскрикнув, Ингун несколько мгновений видит лишь темноту и слышит приглушённый гул собственной крови в ушах. Когда последствия удара проходят, её штаны, исподнее и сапоги уже лежат на полу, и она чувствует себя донельзя униженной. До обиды и жгучих слёз в уголках глаз. Горечь сменяется триумфом, когда она видит, что Сиддгейр перед ней в не менее унизительном положении. Всё его возбуждение в какой-то момент успело сойти на нет, и он, рваными движениями ладони безуспешно пытающийся исправить ситуацию, лишь бросает на неё затравленный, полный неловкости и досады взгляд, а гладко выбритое скуластое лицо — мечта молодой деревенской нордки — покрывается багровыми пятнами. — Да что за… Троллье дерьмо! Всё же ловко подмешанное в винный мёд снадобье Ингун подействовало. Глупо было бы идти сюда, не перестраховавшись. Она облегчённо выдыхает, откидывает голову на подушку и заливисто хохочет, видя, как всё гуще багровеет ярл, и откровенно веселясь. Теперь ей уже хочется отыграться. — Что, купил жеребца, да сесть невмочь? — смеётся она, подбирая голые ноги, ступая на холодный пол и поспешно одеваясь. Теперь её уже не держат. Сиддгейр сжимает кулаки до дрожи в руках, скрипит зубами, и глаза его полыхают яростью. — Ведьма! — едва одевшаяся Ингун вовремя уворачивается от замаха кулака, упреждённая нечеловеческим воплем, и тут же отшатывается от второго. — Тварь! — Эй, не я же виновата, что кое-кто… — Пошла вон, скотина! — ярл, кажется, срывает голос на последнем истерическом слоге, и его дальнейшую отборную брань слышит, несомненно, весь дом. Ингун едва успевает выскочить в тронный зал, когда в только захлопнутую дверь за спиной что-то со свистом прилетает и звонко разбивается. Вылетая стрелой на улицу, она переводит дух под косые взгляды стражи и поправляет пояс на талии. А затем в голос смеётся, запрокидывая голову к ночному небу и привлекая лишь больше озадаченных взглядов. Всё прошло отлично.