Вереск и паслён

«Мёртвым припарки» — название донельзя оптимистичное для алхимической лавки. Впрочем, Ингун нравится неравнодушие местных к мрачным названиям и традициям. Это создаёт контраст для слишком солнечного и мирного Фолкрита. Молодая редгардка за прилавком оглядывает Ингун с любопытством. — Здравствуй, — кивает она торговке. — Могу я воспользоваться алхимической лабораторией? Женщина разочарованно поджимает губы и выходит из-за прилавка. — Пользуйся, только приберись потом, — отвечает она. — Купить, продать ничего не хочешь? Ингун задумывается и снимает с шеи подаренное ожерелье. — Могу предложить кое-что получше. Если поможешь мне извлечь эти рубины и перетереть их в пыль, то остальное ожерелье сможешь забрать себе. Также мне, возможно, потребуется твоё наставничество. Я ещё не слишком уверенно чувствую себя как алхимик. В глазах редгардки вспыхивает жадный огонёк. Она недоверчиво смотрит на ожерелье, затем на Ингун. — Не знаю, зачем тебе это понадобилось, но дело твоё. Но если просишь наставничества, вот тебе первая задачка. Рубин, если это действительно он, а не обычная розовая стекляшка — камень твёрдый. При попытке перетереть его в пыль ты скорее измельчишь ступку. — Алмаз твёрже, — Ингун постукивает ногтем по радужно мерцающему камню. — Используем его как абразив. Здесь, в Скайриме, знание об алхимических свойствах драгоценных камней не распространено, но даггерфолльские алхимики используют и их. Редгардка хмурится, а затем поднимает на Ингун впечатлённый взгляд. — А ты соображаешь. Меня Зария зовут. — Я Ингун, — кивает она с улыбкой. Они принимаются за дело. На словах это проще — на деле же отогнуть металлические закрепки (Зария делает это крайне осторожно по понятным причинам) крайне трудно. Склонившись вдвоём над одним ожерельем, они больше мешают друг другу, чем продвигаются в деле. — Давай-ка я сама, — не выдерживает редгардка, когда столовый нож в руке Ингун в очередной раз срывается и царапает металл в опасной близости от пальцев женщины. Та не возражает и садится рядом на стул, снимая перчатки со вспотевших ладоней. — Ты невеста ярла, да? — внезапно спрашивает она, не поднимая головы. Ингун кивает. — Вроде того. Но надеюсь, что до свадьбы не дойдёт. — И правильно надеешься. Этот вертопрах занимается лишь попойками, бабами да охотой. Денгейр хотя бы действительно заботился о Фолкрите. — Да, я слышала об этом. На некоторое время в лавке воцаряется тишина, нарушаемая лишь треском еловых поленьев в очаге и скрипом металла о металл. — Что-то подсказывает мне, что ты не новичок в алхимии. Училась у кого-то? — В Рифтене, у мастера Элгрима. Он говорил, что у меня прирождённый талант, — Ингун вздыхает. — Но я боюсь, что, ободряя меня на словах, в душе он порицал меня за ошибки. — Порой мы даём слишком много свободы своим домыслам, — говорит она, высвобождая первый рубин и демонстрируя Ингун. Та с улыбкой пожимает плечами. Зария уже в который раз как-то слишком долго задерживает взгляд на ладони Ингун — той, где на пальце поблескивает серебряное кольцо. Редгардка отвечает на немой вопрос девушки: — Просто пытаюсь понять, на что зачаровано. — Я и сама пока не знаю. Это подарок, — она не сдерживает тёплой улыбки. — А ты можешь сказать? — Я по молодости имела дела с чарами. Если дашь посмотреть поближе — думаю, скажу. Ингун не без опаски снимает с пальца кольцо. Зария вертит его в руках с внимательным взглядом. Надевает (ей маловато), закрывает глаза, касается плеча Ингун, хмурится и качает головой, подходит к двери — Ингун готова в любую минуту сорваться с места и догнать, — но лишь проводит пальцами по замку и бесшумно скользит за её спиной обратно за стойку. Когда Ингун уже готова спросить, что всё это значит, Зария касается алхимического стола. И вздрагивает. — Вот оно, — она оборачивается. — Хорошее колечко. Не продашь? Я хорошо заплачу. — Нет, — Ингун настойчиво едва не вырывает кольцо из чужой руки и поспешно надевает обратно. — Так что за чары на нём? — На алхимию. Хорошие чары. Тот, кто дарил, должно быть, хорошо знал тебя, — коротко отвечает Зария и возвращается к своему занятию, пока Ингун остаётся молча рдеть. Какое-то время они сидят в тишине. — Со мной всё понятно. Но тебя что привело в Фолкрит? — спрашивает она. — Семья не одобряла моей страсти к смертельным ядам и смерти в целом, — честно отвечает редгардка. — А тут было самое большое кладбище в Скайриме. Должна признать, здесь я впервые за долгое время почувствовала себя дома. Ингун отмечает, что Зарии, верно, всё же одиноко здесь, раз она так охотно идёт на беседу. И сама слишком хорошо её понимает в этом отчуждении от суеверных жителей. — Надо же. У меня тоже моё увлечение не любят. Если бы только мать позволила мне посвятить свои способности настоящей тьме, она бы потом гордилась мной, — с долей обиды проговаривает Ингун. Зария на миг отрывается от занятия и задерживает на ней взгляд. — Когда-то я служила тьме. Мне не понравилось. Ингун смотрит на неё с ожидающим вопросом. — Пятнадцать лет назад я состояла в культе некромантов, но ушла, поняв его природу и увидев всё своими глазами, — поясняет Зария неторопливо. Кажется, её совсем не смущает собственное прошлое, раз она так открыто делится им с незнакомкой, и последнюю это удивляет. — Года два спустя, когда я уже обжилась здесь, приходил ко мне один громила. Не помню лица, но не ушёл, пока не выпытал, где находится один из тех культистов. Ратхир — так его звали — служил здесь в Зале Мёртвых. Зария замолкает, поджимая губы и пытаясь высвободить камень. — И что было дальше? — напоминает Ингун. — На следующий день его нашли убитым. Ингун не удивляется. Она слишком часто слышала о таких случаях из разговоров матери с Хеммингом. Зария тихо заканчивает: — Тогда я хорошо уяснила, что тёмное прошлое всегда будет напоминать о себе и всегда найдёт тебя. Так или иначе. — Пятнадцать лет назад… Но ты… Сколько тебе вообще лет? — Ингун поднимает взгляд. На лице редгардки видны лишь пара-тройка небольших морщин. Та от души смеётся, отрываясь на миг от работы, и мотает головой. — Похоже, я всё-таки лучший алхимик, чем думала о себе, — отзывается она со смехом и лукаво смотрит на Ингун. — Или лучший колдун. Больше она не задаёт вопросов. На следующий день снадобье уже готово. *** — А что это горит в лесу? — спрашивает Ингун, завидев чёрные клубы дыма над верхушками вековых елей. — Слышал, имперцы какую-то облаву устроили, — недовольно отзывается Денгейр, сидящий рядом на лавке. — Но что-то здесь нечисто наверняка. Зашевелились, когда на их драгоценного императора покусились, теперь, видно, рыщут в поисках виноватых. Жаль, что не добили, — старик презрительно сплёвывает. — На императора покушались? — Ингун оборачивается. Как много она успела пропустить за эти два дня, когда была слишком увлечена алхимическими экспериментами и попытками не пересекаться с Сиддгейром? — Вчера. Капитан стражи, легат Скулнар, поздней ночью получил срочное донесение из Солитьюда. Ищут какого-то аргонианина теперь по всему Скайриму. Ингун качает головой. На душе становится отчего-то ужасно неуютно при взгляде на этот дым. Возможно, ей кажется, но земля под ногами будто подрагивает и гудит. — Может, Сиддгейр что-то прознал и запросил имперского подкрепления? — Денгейр переходит на шёпот и подозрительно бегает глазами по пустой улице. — Сомневаюсь, что они тогда развели бы кумар до самого города, — качает Ингун головой. — Но вы правы — они здесь сейчас очень некстати. Она поднимается с лавки. — Посмотрим, уедут ли к завтрашнему дню. А пока пойду переговорю кое с кем. Денгейр понимающе кивает. — Будь осторожна, дитя. К ночи разыгрывается гроза. Сквозь дробь дождя о крышу, треск поленьев в очаге и бренчание бардовской лютни Ингун слышит, ворочаясь на жёсткой постели таверны, конское ржание и стук копыт. *** На рассвете в день отъезда Ингун неслышно выскальзывает из таверны. Она крадётся под пологом леса, ступая по приглушающему шаги мху к месту вчерашнего пожара. Лагерь имперских солдат под городом может сорвать её план, и запасной она пока не продумала достаточно — а права на ошибку нет, и потому холодный пот то и дело прошибает её. Глазам предстаёт то, чего она ожидала меньше всего. Развороченная взрывами земля. Опрокинутые сгоревшие телеги. Обугленные трупы имперских солдат. Чьё-то тело, пригвождённое к ели десятками стрел. Всё это походит на какой-то жуткий кошмар. Ингун нравятся кошмары. Любопытство подстёгивает каменная дверь с изображением черепа, что обнаруживается в тени скалы. Она осматривается — никто ведь не видит? А потом присматривается к распятому телу, и капюшон на его голове кажется ей знакомым настолько, что в жилах стынет кровь. И отдышаться получается лишь тогда, когда она откидывает его и видит всего лишь безволосую голову нордского старика. Но сходство капюшонов не даёт ей покоя. Тот же покрой. Те же швы. Та же плотная ткань с зеленоватым призрачным сиянием зачарования. Она с надеждой обращает взгляд к двери, надеясь за ней найти ответы. А желательно — Ше-Джарра. Живым и желательно здоровым. Стоит со всей силы потянуть дверное кольцо, как сиплый шёпот из глубин скалы заставляет отшатнуться: — Что есть музыка жизни? Ингун замирает. Она не может представить, чтобы этот голос принадлежал живому существу. От его слов веет могильным холодом и чем-то ещё, чего она осознать пока не может. Словно нечто наблюдает за ней из тени. Клубится незримой расползающейся тьмой. Пронизывает. Заглядывает в самую душу. И ждёт. Но неужели кто-то есть на той стороне? Перебарывая проснувшийся в душе страх и волнение, она пытается дозваться: — Ше-Джарр? Это я, Ингун! — Недостойным дороги нет, — неумолимо отзывается шёпот, и это пронизывающее чувство спадает, будто предрассветный морок. И снова светит золотое фолкристкое солнце сквозь лапы елей, снова где-то вверху посвистывает птица. Словно ничего и не случилось. Ингун досадно от своей ошибки, и вместе с тем вся эта загадка, это мгновение неизвестного, соприкосновение с некоей тайной будоражит её. Она стучит, но кулак лишь беззвучно бьётся о камень и отзывается тупой болью, а голос больше не отзывается, и с той стороны не слышно ни единого звука, как ни прикладывай ухо. Может, она бы попробовала последить за дверью из кустов и узнать эту тайну фолкритского бора, но сегодня — день отъезда, и её должны волновать другие дела. — Ну и ладно. Я ещё вернусь! — Ингун шутливо грозит черепу кулаком и уходит, хотя беспокойство за Ше-Джарра сеет в её душе тревогу. Дверь хранит молчание.