Живу на небе.

«Изменила я мотив, Господи, зачем? Не вернуть тебя ни криком, ни плачем. А прощенье вводится на конце иглы… Забивается тоска во все мои углы. Забивается тоска во все мои углы.»

***

Если долго смотреть на яркий свет, можно на время ослепнуть, потерять чувствительность, лишиться зрения. Как в жизни бывает. Нельзя. Теряется чувствительность к реальному. Стерильный свет люминесцентной лампочки с перегоревшими участками выжигает сетчатку — не могу разглядеть, что в волосах, у самых луковиц. Не справляюсь одной щеткой, она под кожей. Нестерпимый зуд. С безразличием выбросила осыпавшиеся пряди в мусорное ведро, как тут же меня охватил приступ тревоги, а затем — жуткий кашель — астмы. Ингалятор в шкафчике, прямо за абсолютно чистым— без пятен от зубной пасты— дверцей-зеркалом. Мне больно. Моя боль рождается где-то в бронхах, боль чернилами вбивается в кровь, кровь обволакивает камеры сердца, сердце разносит черную заразу к органам, органы утробно воют от боли, словно киты, боль чернилами в кровь, кровь в камеры… Порой бывает, что самое сложное — не победить, а перестать бороться. Сложить оружие и признать, что битва просто не имеет смысла. Особенно, когда в горле стоит ком, а сил хватило бы еще надолго. Мне хватает. Светка говорит, что я человек удивительной силы духа, я с ней согласна, но, разве, чтобы оставаться сильным, нужно обязательно изнутри сочиться болью? Почему обратная сторона воли к жизни обязательно переполнена уродством? Она сравнима с потерей ребенка. Того мальчика с «Механиком» и колесиками тяжело выносить в себе из-за возраста. Ему больно, когда от него отказываются. В детской психике, наполненной трогательной и безотносительной нежностью, что-то необратимо умирает. Все еще держу своего мальчика за рукав зеленой рубашки в клетку — носит навыпуск. Иногда зашиваю оторвавшиеся сколотые пуговицы, часть из которых даже расплавились по краям, и мажу зеленкой разбитые коленки, содранные в кровь локти, предварительно убрав мертвые лоскуты кожи, свисающие, отделенные от красного мяса. С каждым ударом по розовым беззащитным щекам теряю, всего ломаю, вытягиваю, словно гармошку цветной трубочки для сока — сложить обратно не получается. Ужасаюсь неправильности холодных и громоздких свинцовых цепей на тонких детских щиколотках, всех в маленьких язвочках — кровь с молоком. Слизываю красные бусинки с кожи и не могу отделаться от мысли о том, что я плохой детский врач. Мне вдруг стало невыносимо одиноко — я не смогла спасти его? Или потому, что не смогла обзавестись поистине близкими людьми за свою немаленькую жизнь. Иногда кажется, что я скоро не смогу выносить столько любви к людям между прозрачными оболочками сердца. По моим кровеносным сосудам течет безумный поток человеколюбия, я потому за эвтаназию. Все объяснимо. Для чего, скажи, ежесекундно переживать агонию человеку с эпидермолизом, когда незаживающие раны на его теле бесконечно перевязывают: перевязывают после ужина, ночью, после туалета, днем, после обеда, после часового сна, перед улицей, после улицы, вечером, после душа, перед еще одним часовым сном, потому что кончились силы, после часового сна, утром, после обеда… А в особо кровоточащие периоды между перевязками по двадцать восемь дорогостоящих уколов. Тебе тяжело. Родственникам тяжело, потому что не нужен. Есть конец? Они перевязывают, ты должен быть благодарен, что есть кому. Разве это умаляет масштаб одиночества? Нейтрализует необратимость болезни? Только не естественная смерть, увольте. Но за секунду до взрыва почему-то жить хочется. Воля к жизни, гляди. Перед тем, как скачок напряжения выбил холодный свет из комнаты, всмотрелась в темные глаза напротив — такие же, как у моего мальчика — большие. Вчера заметила, что его белая кожа истончилась до крови.