Живу на небе.

Так бывает. Те, кто кончает самоубийством, не говорят об этом с родными, друзьями, близкими. Их боль выгнивает изнутри, захватывая ещё живые клетки, быстро даёт метастазы в паренхиматозные, а там и жизненно важная жидкость начинает чернеть, истончаться и редеть, словно самое хрупкое волокно. Кровь болеет. А я не рассказывала, я только пела. Мне хотелось выстрадать себя любовью к музыке. Желание свести счёты с жизнью — великолепный катализатор. Вообще, любое жизненное потрясение способно расколоть твою жухлую скорлупу до самих сухожилий, выносить гения и протащить через свое нервное больное сердце к людям. А знаешь, я не напишу больше ни одной песни. Для тебя грустное заключение. Во мне огромное количество слов, состоящих из пустоты. Я не хочу больше, не имею никакого права марать тошнотворно белые листы полосками бессмыслицы. Материнство — слишком тяжёлая ноша. Мне полагается кесарево, второй мой умер. Карма. Господь отпустил мне грехи заочно, он здесь. Est Deus in nobis, est deus in nobis. Ты не получишь это письмо до того, как произойдёт одно важное событие, об этом не говорят с друзьями…

***

Когда тебя не стало в моей жизни, часть её рухнула, потянув за собой все остальное, как карточный домик. Рухнуло все, карта за картой. Туз остался под завалами требухи из безымянных разных мастей. Я не помню названий, словно мне за девяносто, и я госпитализирована с деменцией. Я даже забыла твое имя. Господи, как я боялась, что ты меня оставишь. У тебя так же, как у меня, не получилось сорвать самое больное, те самые залитые чёрной кровью шестерни, как позвоночник выстроившие меня. У людей принято, что вещи, пришедшие в негодность, чинят, их рождают заново кропотливой заменой старых частей. Несут в мастерскую, дедушке с ороговевшими гибкими ладонями, тёплыми как очаг, платят деньги, забирают свои исправные вещи. Словно новая жизнь. С чистого. Правильно. Что в моем случае — безнадежно. Чинить самостоятельно сил нет, а без тебя уже и смысла пытаться соскрести грязь. Знаешь, мне так неловко стоять у края платформы замученного, как сама Смерть, метро. Только могильный холод пробирает до кости. А они зачем будут на меня смотреть своими стеклянными в глазницах. Десятки таких будут глазеть на чужое подобие человека, которое только что завершилось очень легко. Кричать, как дикари, прятать своих диких детей. Плотнее сжимать пальцами сумки и пакеты со всякой дрянью. А если у машиниста все ещё есть душа, — я судорожно прикрыла рот от страха за нее… — вдруг из-за меня она тоже заболеет? Покажите ему мои лучшие песни, скорее!! Я сделала шаг.