Витражи

Как объяснить людям, живущим в темноте, понятие «свет»? Они не поймут. Они не видели неба – откуда им знать, что такое высота? Что такое космос? Полет? Ветер? Нет, их даже не пугает все это! Как можно бояться того, чего не осознаешь? У них другие глаза, они не видят, не могут видеть крупные масштабы, не могут постигнуть Величие. Совсем. Как аборигены, «не заметившие» парусник в море. Когда фрегат европейского путешественника впервые подошел к островам Новой Гвинеи, его никто не увидел, и только потом, когда на воду спустили лодки, аборигены смогли заметить… лодки, вдруг появившиеся из ниоткуда. А сам фрегат был так далек от их понимания, что они просто не могли его осознать. Тимур говорит, что я «хренов романтик» и «тупой идеалист». Что я одноглазый в мире не то, что слепых – а парализованных, слепо-глухо-немых инвалидов, и вообще странно, как меня до сих пор не сожгли на костре, с моей-то наивностью. Ох, как же он прав… Но в дальние миры, типа этого, закидывают именно для того, чтобы научить людей ВИДЕТЬ. Не переделать их общество, упаси бог! А просто научить их видеть больше обычного. Притом, инициатива должна идти «изнутри», потому что только их сознание может породить Идею, понятную другим, таким же, как они. Я могу показать им «Мону Лизу» – и они уставятся на нее, как те аборигены на парусник. Могу даже заставить их построить точную копию Сикстинской капеллы, благо, мастеров тут хватает – но она им не понравится. Они не поймут ее. Не оценят. У них должна быть своя «Мона Лиза», своя капелла и своя Идея Величия. Потому что у них совсем другой мир. Мы с Тимуром не очень-то сюда рвались. Угодили под какое-то плановое распределение, жеребьевку, и дать задний ход, увы, не получилось. Хотя мы и пытались. Да что там пытались – упирались всеми четырьмя лапами! Но у начальства по этому поводу было свое, конечно, единственно-верное мнение: нам повезло, и мы должны гордиться. «Вот уж повезло, так повезло… – мрачно прокомментировал Тимур, только-только собравшийся свозить семью на отдых, куда-то к морю, то ли в Сочи, то ли на острова. – Ну, что ж, поздравляю, Кир! Мы везунчики! На лугу пасется кто? Правильно. Мы с тобой». Я на это только вздохнул. Сказал что-то пафосное о родине, которая нас не забудет – а потом пошел и напился. Вусмерть. Он потом два часа искал меня в коридорах ИПП, Института Пространственных Перемещений, куда я зачем-то вперся посреди ночи, пьяный и злой. В итоге нашел меня под столом в одной из лабораторий. Как оказалось, я перебил им все мензурки, сломал какой-то важный аппарат, не понятно, что делающий, и выжрал все запасы медицинского спирта, какие сыскались в шкафах. Сам я этого не помню, конечно. Да и Тимур делает вид, что не помнит, хотя не был пьян. Он бы и сам лежал под этим столом, но ему еще надо было поговаривать с женой, объяснить ей, что отдых у моря откладывается… как минимум, на годы. Потому что нам «повезло». А мирок оказался хуже, чем мы думали. Затянутый мощным перманентным слоем газов, темный, свинцово-серый, никогда не видевший солнца. Богатый на полезные ископаемые. С мягким постоянным климатом. Даже с какой-то растительностью, но унылой до безобразия. Больше всего тут было… мха. Мох дикорастущий, мох культивированный, съедобный, ядовитый, лекарственный, декоративный… Тысячи видов мха. И плесень – в таком же богатом ассортименте. Были еще какие-то грибы, но я не особенно в них разбирался, причисляя к «той же дряни», ибо на вид и на вкус никакой разницы не было. Фауна оказалась куда богаче. Много аналогов земных птиц и животных, правда, бледных и невзрачных, но все-таки. А вот насекомых – минимум. Черви, мокрицы, жуки, всяческая пакость в этом духе, но паразитов почти нет, как и кровососущих. Вместо последних… человеческое население. Вот что было хуже всего. Люди! Сказать, что у них Темные века – это ничего не сказать. Жестокие. По-звериному кровожадные. Властолюбивые, угнетающие друг друга, постоянно грызущиеся, хладнокровные… И при этом – с богатейшими традициями. Как это получилось, до сих пор понять не могу. Вообще, наверное, стоит рассказать о первом человеке, которого я тут увидел. Капсула транпортера ИПП обычно сама выбирает наиболее подходящее место, куда упасть – это должен быть обязательно глухой безлюдный район, плохо просматриваемый, но и недалеко от цивилизации. Чтобы не пугать местных жителей, но и не искать их потом, теряя время. Так вот, наша капсула выбрала такой район. Пикнула зелеными огоньками, что можно выходить, и мы с Тимуром вышли, спокойно, не боясь на кого-то наткнуться – людей тут по определению быть не могло. Вышли… и увидели человека! «Вот тебе и новые технологии», – проворчал Тимур и тут же затих. Слова были понятные, но язык чужой, непривычный. Нам, как и было обещано, вплавили в мозги один из местных диалектов. Я тоже посмотрел на Тимура, удивляясь, что понял его, и опять повернулся к человеку. Тот маячил на вершине холма. Вроде бы стоял, но… как-то странно. Голова опущена, руки болтаются, спина прямая. Лицо занавешено грязными патлами длинных волос. «Мертвый», – нашел единственное объяснение Тимур. «Видимо, да, – кивнул я. – Пойдем, посмотрим». Мы поднялись на холм. Оттуда открывался вид на долину и цепочку озер, соединенных узкими протоками, а вдали, почти у самого горизонта, темнела в тумане россыпь невысоких домиков. Похоже, деревня. Надо всем этим плавали, сворачиваясь клубами, низкие темно-серые тучи. Я не удержался и глянул на часы: по местному времени было едва за полдень, хотя освещение – как в сумерках. «Мрачновато, – сказал Тимур, оценив пейзаж. – Люди здесь, наверное, в постоянной депрессии. Или…» Он повернулся к человеку, стоящему на холме, поднял брови и как-то рассеянно договорил: «…Или нашли способ от нее избавляться». Я тоже посмотрел на человека – и замер. Да, он был мертв. С того места, где упала наша капсула, этого не было видно, но теперь, взглянув на него со спины, я убедился окончательно. Прямо за ним торчал железный столбик, утыканный короткими шипами, и сверху на столбике был зажим, повторяющий формой человеческую шею, типа ухвата. Этот зажим не давал несчастному ни сесть, ни отойти от шипов, ни опереться на столбик. Долгая, жуткая и невероятно мучительная смерть. «Интересно, за что его так?» – нахмурился я. Тимур подошел к мертвому, долго разглядывал его, потом охнул – и принялся лихорадочно щупать пульс. «Он живой!» «Да ну?» «Живой, говорю тебе! Давай бегом тащи резак! Надо снять этот ошейник, пока он не задохнулся!» Я не стал спорить и метнулся в капсулу за резаком по металлу. Страшный зажим удалось разрезать только со второй попытки, хотя обычно такие действия занимают секунду – и безвольное тело грохнулось нам на руки. «Почему его капсула-то не заметила?» – спросил Тимур. Потом опять посмотрел на спасенного человека и сам же себе ответил: «М-да… вряд ли выживет». Он оказался прав. Человек умер за считанные минуты и даже не пришел в себя. Мы потом осмотрели его и нашли следы пыток. «Чувствую, не понравится мне этот мир, – вздохнул я. – Ладно. Пойдем, что ли, знакомиться с местными жителями?» К концу дня местные жители поведали нам, за что они, собственно, казнили одного из своих. Тот был простым крестьянином и недостаточно быстро поднялся со стула, когда к нему домой зашел знатный господин. А пытали его ради… ну, ради удовольствия. В этот день еще и какой-то праздник наметился, людей собралось много. А надо же как-то развлечь толпу! В этом мире вообще не любят праздники без крови. Это как свадьба без спиртного – весело, но чего-то не хватает. В общем, первое, что я сделал, оценив масштаб предстоящей работы – это выругался. Грязно, нецензурно, и с такими оборотами, что даже Тимур удивился. А потом заявил, что мне, конечно, «не трудно быть богом», и от своих обязанностей я не отлыниваю, но и болтаться в этом средневековье, как… цветок в проруби, тоже не хочу. Тимур на это философски заметил, что мы сами по себе и можем «хоть коммунизм тут замутить, пока никто не видит». Это, кстати, было правдой. Никто не стал бы проверять, чем мы тут заняты. Для этого сотрудникам ИПП пришлось бы ехать сюда, к нам. А ехать к нам – значит, застрять тут на годы с нами вместе. «Коммунизм, да?» – криво улыбнулся я. Тимур пожал плечами, кивнул – и началась работа. Около двух месяцев я потратил на то, чтобы собрать данные. Кто правящая верхушка, кто оппозиция, кого надо подкупить-заменить-убрать, а кого переманить на свою сторону. Хоть тут мне повезло: в маленьком государстве, где мы оказались, не было почти никакой религии, за исключением веры в колдовство, зато была непонятно как возникшая феодальная монархия. Которая имеет свойство превращаться в капитализм, если верно ее направить. Потом была длительная подготовка, чтобы занять место Тенебриса – главы государства. Между прочим, есть удивительно похожее слово на латыни – «tenebris», оно значит «тьма, сумрак», поэтому Тимур и зовет меня иногда «темнейшеством»... Потом тихая, незаметная ликвидация самого Тенебриса. Потом – выматывающие диалоги с Советом, в который входили сорок шесть Цирий, феодалов разных областей… И вот он я. Глава этой жуткой, сумрачной, унылой страны под названием Ганния. Тимур, кстати, называет ее «Гавния», в чем я его полностью поддерживаю. Так и есть. Натуральная Гавния. С рабовладельческим строем, вездесущей плесенью и без намека на какой-нибудь просвет в облаках. Как, в этом мире найти Величие? Я не знал ответа. * * * Проснулся я от того, что Нил, завернутый в покрывало как в кокон, тихо воет в подушку. Сначала мне показалось, что он плачет. Но нет – судя по всему, он крепко спал и видел во сне что-то страшное. Я протянул руку, но так и не осмелился к нему прикоснуться. Только напугаю еще сильнее… Вместо этого посмотрел на часы – было уже почти шесть – поднялся и, накинув халат, присел на корточки рядом с ним. – Эй, подарок! Нил! Просыпайся. Повторять не пришлось. Едва только услышав мой голос, он подскочил, как ошпаренный, и завертел головой. – Тебе кошмары снились, – пояснил я. – Но еще рано, если хочешь – повернись на другой бок и досыпай. Он удивленно моргнул и весь как-то подобрался, съежился. А я вдруг подумал, что выглядит он… ну просто никаким! Обычная серая моль. Тонкие блеклые волосенки, худое лицо, глаза даже не серые, а какие-то бесцветные, тусклые. Вчера ночью лицо, озаренное огнем масленых светильников, казалось хотя бы рельефным, а теперь и это пропало. Мистер Никто-и-звать-никак. – Ладно, как хочешь, – сказал я. И вдруг добавил, поддавшись какому-то хулиганскому порыву: – Пойду в купальни… Ты со мной? Он округлил глаза и опять замер, как статуя. – Не бойся, шучу, – усмехнулся я. – Лежи. Встав под горячие тугие струи (какое все-таки счастье, что в этом мире есть водопровод и гейзеры!), я стал думать, чем бы занять свое новое… приобретение. Днем он будет один. А просто так сидеть в чужих комнатах, где ничего трогать нельзя, и тупо ждать возвращения законного хозяина – это тяжело. У парня и так нервы на пределе. Чего доброго, вернусь, а он тут и мою люстру опрокинул… Значит, надо придумать ему дело. Нетрудное – чтобы не ставить в тупик, но и не унизительное, типа мытья полов и чистки ботинок. И такое, чтобы было интересно. Когда тебе поручают интересную работу, не так погано себя чувствуешь, да и время летит быстрее. Например, можно дать ему разобрать бумаги. И мне польза, и ему – непыльная работенка. Интерес тут, конечно, сомнительный, но… хотя бы так. Когда я вышел из ванной, мой подарок, по самую шею замотанный в халат, уже заправлял постель. Покрывало он сложил отдельно, на «своей» половине, как будто боялся, что я теперь не захочу им укрываться. Ну и ладно, пускай делает, что хочет. Я обогнул его и выглянул за дверь, где уже стоял слуга. – Завтрак, – сказал я, – и мунго. Мунго – местный заменитель кофе, помогал проснуться точно так же, как и коньяк – уснуть. Я, правда, не знал, из чего они делаются. Да и знать не хотел. Вариантов было всего два: или мох, или какая-то мерзкая плесень. Слуга побежал исполнять приказание, но я вдруг вспомнил кое-что и удержал его за рукав. – Погоди. Зайди-ка сюда. Он зашел, и я указал ему на Нила. – Видишь парня? Надо ему найти одежду по размеру. Белье, рубаха, штаны, обувь. Все по два комплекта. Сделаешь? Он подошел к Нилу, придирчиво осмотрел и кивнул. – Вот и замечательно, – сказал я. – Нил, тебе твои прежние тряпки дороги как память или можно от них избавиться? Мальчишка мотнул головой. Делайте, мол, что хотите. – Тогда на выброс, – решил я. И опять слуге: – Одежда нужна сегодня. Принесешь сюда, отдашь ему. Понял? Он послушно склонил голову и убежал. А я опустился в кресло, жестом приказал Нилу занять другое и кивнул ему на стол: – Вон, видишь гору бумаг? Вчера ты обломал мою коронацию, поэтому сейчас мне тупо некогда разбирать почту. Займешься? Будем считать это… если не наказанием, то хотя бы платой за ущерб. На столе действительно накопилось корреспонденции. Часть перешла ко мне «наследием» от бывшего Тенебриса, часть – потом, за пять недель моего правления. Нил посмотрел на бумаги. На меня… и вдруг неожиданно деловито спросил: – Как именно разобрать? – Те письма, что на мое имя и с пометкой «срочно» – в одну стопку. Те, что адресованы прошлому Тенебрису – в другую. Ну, а все, что осталось – в третью. И разложить надо по датам, самые ранние внизу, последние сверху. Понятно? Он спокойно кивнул. – Повтори! – не поверил я. – Три стопки: одна – ваши письма с пометкой «срочно», вторая – к бывшему Тенебрису, третья – то, что можно оставить на потом. В порядке получения от ранних к поздним. Я удивленно поднял брови. А мальчик-то молодец! Запомнил, повторил своими словами… Не пришлось даже заставлять его учить приказ дословно или записывать на бумажку. Не все потеряно! В голове как-то само собой всплыло мое любимое словечко – «адекватный», но я отмахнулся от него, как от назойливой мухи, вспомнив ехидство Тимура. Еще посмотрим, адекватный или нет! По одной удачно построенной фразе и удачно опрокинутой люстре человека не судят. Слуга прикатил тележку с завтраком. Забрал ту, на которой был ужин, и хотел тихо выйти… но тут я увидел, что он принес, и нахмурился. – А почему одна порция? – Господин просил… – Я просил завтрак. И ты видел, что я не один. – Да, но ведь это раб… – Во-первых, не «это», а «он». Во-вторых, ты уже приносил нам ужин на двоих и знал, что он провел тут ночь. Как, по-твоему, я должен поступать? Морить его голодом или свою порцию делить на двоих? Молчание. – Быстро метнулся и принес ему завтрак! – не выдержал я. – И потом не забудь принести обед и ужин. Меня не будет в течение дня, а он пока не может выходить из комнат, я ему запретил. Поэтому, будь так добр – зайди к нему, узнай, чего он хочет, и принеси ему это. Надеюсь, не надо уточнять, что это касается не только сегодняшнего дня? Пока он тут, его надо кормить. Иди! Слуга исчез со скоростью пули. Я поморщился, сжал двумя пальцами переносицу, выдохнул и пошел одеваться. Нил, замерев, глядел на меня круглыми глазами. Молчал. – Не принесет еду – ябедничай сразу, не бойся, – вынимая из шкафа костюм, сказал я. – Он вообще-то ничего. Расторопный, понимающий… Только вот с человечностью проблемы. Как и у всех, впрочем. Нил как-то неуверенно пошевелился, кутаясь в халат. А я продолжил: – За дверь не выходи. Там охрана, они тебя не выпустят. А если и выпустят – потом обидеть могут. Ванная, буфет, стол в твоем распоряжении, в комнате делай, что хочешь, единственное – не лазь по шкафам и не пей коньяк… без меня. Я буду поздно. В девять – в лучшем случае, но скорее в одиннадцать, в двенадцать. – А вы… – М-м? – я повернулся к нему, уже застегивая рубашку. – Я хотел спросить. Церемония… – Не будет никакой церемонии! – жестко оборвал я. – У меня и зала-то нет, чтобы ее провести! Буду Цириев по одному принимать сегодня... И вообще. Мне не нужен подарок. Мне нужен... помощник, собеседник, союзник… Партнер, наконец! Да кто угодно, только не подарок! В этом мире найти, кого бы изнасиловать, почему-то проще, чем найти, с кем поговорить… – Как вас зовут? – вдруг спросил Нил. Я замер, удивленно посмотрел на него – и чуть не расхохотался. И правда, я ведь даже имени своего не сказал! Думал, он и так знает… – Можно просто Кир. Или… Кирилл. Последнее, земное имя тут было не в чести. Когда я только готовился стать Тенебрисом, главой государства, то придумал себе псевдоним, адаптировав его под здешний диалект – Кирриан Гонт. Этот самый «господин Кирриан» был крупным землевладельцем, богатым наследником знатного рода, не женатым, тридцати пяти лет. У него было несколько цирцерий – участков земли, где трудились рабы и крестьяне, два больших поместья и даже какая-то армия, состоящая, правда, в основном из наемников. А вот Кирилл Гонтарев… Сотрудник ИПП и владелец однушки в сорок пять квадратов… Остался на земле. Его имени тут никто не слышал. Честно говоря, я и сам не знал, зачем представился Кириллом. Захотелось представиться. А мой подарок лишь спокойно кивнул и опустил голову, чтобы не смотреть, как я одеваюсь – это было невежливо. Опять явился слуга, прикатив за собой вторую тележку с завтраком. – Про одежду не забудь! – напомнил я. И пододвинул к Нилу кувшин с мунго: – Наливай, пока горячее. И мне тоже. Завтракали в полном молчании. Я просматривал книгу с древними, давно не актуальными, но почему-то до сих пор соблюдаемыми законами, которые хотел поменять, Нил возился с яичницей, пытаясь как можно тише стучать вилкой о тарелку. Но потом, когда дошла очередь до мунго, я все-таки посмотрел на него: – Что-нибудь непонятно еще? Вопросы есть какие-то? Он открыл рот, но тут же закрыл и быстро помотал головой. – Да не бойся, спрашивай, – подбодрил я. – Нет, я… Вы же сами сказали, что подумаете, как со мной поступить. Глупо спрашивать о том, чего вы пока не знаете. Я усмехнулся. Умный мальчик! – Послушай, Нил. Не буду ходить вокруг да около, скажу прямо. Ты мне нравишься, и твоя выходка с люстрой меня скорее впечатлила, чем разозлила. Но я действительно пока не знаю, что с тобой делать. Могу сказать только, чего бы мне хотелось. Я много работаю, возвращаюсь домой всегда злой и уставший, и хочу с кем-то расслабиться. Тупая игрушка будет меня только раздражать, поэтому я ищу спокойного, терпеливого… адекватного человека, который не будет выводить меня из себя. Если он согласится быть еще и моим любовником – прекрасно. Нет – ладно. Отведу эту роль кому-то другому, хотя я и не сторонник… скотоложества. Но предупреждаю сразу: на то, чтобы заводить какие-то отношения, у меня нет ни времени, ни желания. Поэтому любви и романтики не будет. Только секс. Но и насилия тоже не будет, все добровольно. Вот это – то, чего хочу я. Теперь о том, что требуется от тебя. Подумай: хочешь ты со мной пожить или нет? Если да – то в каком качестве. Если нет… держать не буду. Останешься на пару дней, потом подпишу тебе вольную, дам немного денег – и свободен! С ответом не торопись. Ты меня не знаешь, я тебя тоже. Поэтому осваивайся, думай, смотри… А я посмотрю на тебя. Вполне возможно, ты не тот, кого я искал, и тогда я просто тебя отпущу, без претензий. Такой ответ тебя устроит? Нил, напряженно молчавший все время, пока я говорил, будто опомнился, медленно прерывисто выдохнул… и я увидел, как сильно дрожат у него губы. – Вы это серьезно? – А похоже, что я шучу? – Н-нет, но… Я думал, вы меня продадите! В лучшем случае... – Да тебя никто не купит, подарок! – усмехнулся я. – Долг раба ложится на хозяина, а ты мой Церемониальный зал по камешкам разнес! Как, по-твоему, сколько стоит его отремонтировать? У меня и денег-то таких с собой нет, придется ехать в цирцерию! На самом деле, «цирцерией» была капсула ИПП, в которой стоял Универсальный Копир, до молекулы повторяющий все, что в него попадало – хоть деньги, хоть украшения, хоть ценные бумаги. Все, кроме сложной органики. Но мы с Тимуром надежно спрятали эту капсулу в одном из моих поместий, так что до нее действительно надо было ехать. – Зачем вам это? – прошептал Нил. – Что именно? – В Ганнии много людей… А вы правитель, с вами кто угодно… – Кто угодно что? Будет разговаривать по-человечески? Не думаю! Ты, кстати, и не похож на раба, слишком умный и своевольный. Меня бы в шестнадцать лет продали какому-то Тенебрису, я бы тоже пошел и обломал ему все веселье. Потому что, действительно – какого черта? Нравится издеваться над людьми, будь готов к тому, что они ответят тем же! Правильно? Он пожал плечами. Сказал совсем тихо: – И все-таки… Почему я? – А почему нет? Попробовать-то никто не мешает! Мне все равно надо искать «мальчика на ночь», здесь так принято, а ты вроде ничего. Плюс, мне очень нужны люди. Настоящие. – Настоящие?.. Я кивнул, но ничего объяснять не стал. Да и как объяснить парню из этого мира, какого это – скучать по настоящим людям? Каково быть здесь одному? И чувствовать себя некой долбанной пародией на философа Диогена – того самого, который зажигал факел и ходил с ним средь бела дня, заглядывая во все углы. А на вопрос, что он делает, отвечал: «Человека ищу»… Ганнийцам такого не понять. По крайней мере, большинству из них. Отставив пустую кружку из-под мунго, я встал и накинул куртку. – Ладно. До вечера, Нил. Про бумаги не забудешь? – Я все сделаю, – тихо отозвался он. – Спасибо, – кивнул я. И увидел, как он в очередной раз поднял на меня дикие глаза. Да уж, видимо, «спасибо» ему говорили нечасто... * * * День у меня выдался едва ли не хуже, чем предыдущий. Вместо церемонии, где я мог бы всем и сразу объявить, что признаю их вассальное подданство, пришлось принимать всех Цирий по одному, от каждого выслушивать поздравления и заверения в «вечной любви». Почему вечной – не знаю. В бессмертие души тут не верили, как и в саму душу. Но так, видимо, пафосней звучало. Тимур плевался ехидными комментариями, зевал и тихо матерился, глядя на бесконечную очередь Цирий. По этикету в моем присутствии он не должен был сидеть или заниматься чем-то еще – только стоять истуканом, внимая Тенебрису и гостям. В конце концов, я не выдержал и отпустил его. Дел у него было невпроворот. Как и у меня – но я-то при всем желании не смог бы сейчас выбраться из зала Приемов. Как проходят приемы? О, это надо видеть! На стуле (который здесь почему-то именуется Троном), сидит глава государства. То есть, я. За моей спиной полукругом выстроились Думающие Старцы. По левую руку, чуть позади Трона – злой и готовый уже завыть от безделья Тимур, Помощник Тенебриса, делает вид, что очень рад гостям. А гости… Подходят, рассказывают, кто они, откуда и по какому поводу прибыли (хотя я все это уже знаю, и они знают, что я знаю), потом долго витиевато рассыпаются в поздравлениях, клянутся в верности, повествуют о том, как у них дела в цирцерии… и вообще, затягивают свой монолог как можно дольше. Все они стояли в очереди по несколько часов, и теперь, добравшись до меня, хотят запомниться сильнее других, привлечь мое внимание именно к своей персоне. Поэтому длина монологов с каждым новым Цирием растет в геометрической прогрессии. Потом, когда им уже нечего сказать, они выпивают со мной ритуальный напиток, что-то вроде слабого пива. И только тогда уходят, насмешливо поглядывая в конец очереди и радуясь, что все-таки «произвели впечатление». На официальном приеме я бы поднял стакан и все. Тут – приходилось пить. Хотя, зная коварство этого зелья, только по вкусу напоминающего пиво, а на деле наркотического, я просто делал вид, что пью. Подносил стакан к губам, но не глотал. И даже не смотря на это, опьянение чувствовалось. Напиток разъедал губы, я их облизывал и мало-помалу косел. Раз в несколько часов Тимур подсовывал мне таблетку абсорбента и бутылку воды, но под конец вечера я все равно с трудом соображал, где я и кто я. Выйти пообедать, разумеется, тоже не вышло. Поэтому, семнадцать часов спустя, когда прием закончился, я хотел только двух вещей: спать и есть. Ну... и еще удавиться. – Тяжела она, шапка Мономаха, да? – хмыкнул Тимур, помогая мне встать с трона и удерживая за локти, когда я покачнулся. – Ой, да иди ты! – буркнул я. – Где там твой блокатор опиатов, принес? Он вытащил ампулу из кармана и помахал ей у меня перед носом: – А больше пить не будешь? Я скривился. Блокатор – штука хорошая, но колоть его можно только, когда уверен, что сегодня в твой организм больше не попадет наркотиков. Иначе смерть. – Давай, коли уже! Он снова хмыкнул и быстро сделал мне укол. Через минуту в голове прояснилось. Я поморгал глазами, убедился, что картинка не расплывается, и кивнул: – Спасибо. Из чего хоть его делают, это «пиво»? Ты не знаешь? – Из плесени, – пожал плечами Тимур, – тут есть такой вид, наподобие нашей спорыньи. Только в нашей – алкалоиды, а в местной – опиаты. Ну, их аналог, я имею в виду. – Понятно. Зря спросил, – я направился к выходу из зала Приемов. – Погоди! – догнал меня Тимур. – Ну, ты куда? А рассказать? – О чем? – А сам как думаешь, о чем? Подарок твой! Как он тебе – адекватный, нет? – Сам пока не понял. – Ты его не обижай, Кир, – сказал он вдруг. – Он вообще-то хороший пацан. Мы с ним по пути поговорили… – Опа, так с ним еще и говорить можно было?! – Не смешно! Короче, мы поговорили, и я его спросил, как он не побоялся разнести зал. И знаешь, что он ответил? – Что не было выбора. – Нет. Что ему было плевать, кого мы там коронуем, он в этом участвовать не будет! Я выгнул бровь: – Так и сказал? – Ага, – весело сощурился Тимур. – Слово в слово. Нетипично для этого мира, да? Я промолчал и задумался. Да, если не кривить душой, то на фоне здешнего фатализма такое поведение и правда было… не совсем нормальным. Ганнийцы мыслили так. Не хочешь становиться «подарком» – беги. Не получилось сбежать – прорывайся с боем. На худой конец, пойди и соверши самоубийство – все лучше, чем умирать в муках, среди толпы пьяных аристократов, которые тебя насилуют! А Нил… у него была какая-то своя логика. Бежать он, конечно, попытался, для проформы, но не особо надеялся, что ему повезет. Самоубийство, как вариант, вообще не рассматривал. И вместо того, чтобы отдаться на волю господ, которые хотели с его помощью украсить свой прием – пошел и обломал им этот прием. Вот так просто. А потом еще и дождался, пока его приведут к виновнику торжества, Тенебрису, чтобы в глаза ему заявить: «подарком не буду, и делайте со мной, что хотите!». Мне такое поведение хоть и доставляло неудобства, но импонировало. А еще… я вдруг поймал себя на мысли, что Нил действительно мне нравится. По-человечески. – Идите-ка вы спать, ваше темнейшество, – глянув на меня, сказал Тимур. – А то у вас морда лица, простите, как будто вы Цирий весь день принимали. Я хмыкнул, пожал ему руку и действительно пошел к себе. Время было не очень позднее – около десяти, но спать и впрямь хотелось. Ничто так не выматывает, как тупые, совершенно ненужные монологи, которым тебе приходится внимать с улыбкой. У двери стоял слуга. Я жестом поманил его к себе: – Обед приносил парню? – Да, господин, – поклонился он. – А ужин? – Да. И одежду, как вы просили. – Хорошо. Подай нам что-нибудь легкое перекусить. Он кивнул, быстро исчез за углом, и я зашел в комнату. Нил сидел на стуле у самой дальней стены. Вместо халата на нем теперь были штаны и рубаха, все какого-то невнятного серого цвета, как и положено рабам. Натуральные материалы тут все бесцветные, а вот колеры – это уже дорогое удовольствие, мало кто может их себе позволить. Хотя вообще-то новая одежда была ему к лицу. В прямом смысле. Такая же… никакая. В руках у него я заметил папку с моими документами, но закрытую. Видимо, он подкладывал ее под листы бумаги, чтобы удобнее было писать или рисовать. Я так и не понял, что он там делает – заметив меня, он тут же подскочил на месте и прижал папку к груди. Уставился как-то виновато. – Привет, – сказал я. – Ну что, разобрал почту? Он кивнул. – Молодец. А теперь что делаешь? – Я… простите, я знаю, что вы запретили трогать бумагу… – Хм, ты ведь не на документах рисуешь? – подозрительно сощурился я. – Нет, я на чистой… – Покажи. Нил неровной походкой подошел ко мне и протянул несколько листков, исчирканных пером. Я взял. Опустил взгляд и… …Да, это были рисунки. Точнее, наброски. Что-то в стиле Да-Винчи – тонкое, легкое, очень красивое. Видимо, Нил пытался поймать ускользающие образы и повторял их по много раз, тщательно вырисовывая то одну, то другую деталь. То птичье крыло в разных положениях и с разных ракурсов, то задние ноги коня в тот момент, когда он отталкивается копытами от земли, то прихотливо изогнутую шею… Последний набросок объединял все это в единую композицию. Лошади и хищные птицы отрывались от земли и неслись куда-то на луч света, пробивший облака. Ветер мешал им. Заставлял напрягать спины, низко гнуть головы, жмурить глаза. Тучи бесновались вокруг. Темные клубы пара, озаренные тем самым лучом, одним единственным, как будто сопротивлялись – хотели сомкнуться и закрыть просвет. Но движение уже началось, и фигурки в каком-то невозможном, диком, рвущим жилы порыве летели и бежали к свету, не видя пропасти под ногами. Я посмотрел на Нила. Тот стоял, переминаясь с ноги на ногу – бледный, худой, невзрачный… Никакой! Стоял и упрямо сжимал кулаки, будто думал, что я разозлюсь на него за своеволие и все-таки применю по назначению кнут и цепи, до сих пор валявшиеся в углу. – Это ты нарисовал? – спросил я. И закашлялся – голос почему-то охрип. – Простите… – Я спрашиваю, это ты нарисовал? – Да. Нашел бумагу, и… – Учился где-нибудь? – Нет. – А откуда… такая идея? Ты хоть раз видел солнце? – Что видел?.. – Ну, такой луч, как у тебя нарисован? Он помотал головой. – Хм… Знаешь, я ведь и сам когда-то… – опять кашлянув, я отдал ему наброски и перевел дыхание. – В общем, бумаги полно. Если надо – бери! Потом еще поройся в комоде, там где-то краски должны быть. Они называются «акварель», разводятся водой. И кисточки тоже там. И карандаши где-то валялись, и сангина… Короче, все что найдешь – твое! Понял? Все равно я уже не рисую, а ты вон как… – я недоверчиво усмехнулся. – Ладно, пойду-ка я в душ! Удивил ты меня, подарок... Он проводил меня каким-то нечитаемым взглядом, все еще не двигаясь с места и прижимая рисунки к груди. Душ окончательно прогнал остатки опийного опьянения. Десять минут спустя, отмокнув и расслабившись, я сел на низкую кушетку и стал думать. Художник. Притом, художник-самоучка. На самом деле, художники в этом мире водились. Как и архитекторы, и музыканты, и писатели… Но у всех была одна общая черта – безыдейность. Тут было принято украшать, а не демонстрировать индивидуальное видение, уж не знаю, почему. Писатель, например, мог называться таковым, если в его работах перечислены факты, но с кучей прилагательных, эпитетов и словесных финтифлюшек. Музыкант – это тот, кто впихнул как можно больше «гармоний» в одно свое произведение. Ну, и архитектор по тому же принципу – взял набор простейших элементов, скомпоновал их, украсил… и вуаля! Появилось новое здание. У Нила все не так. У него поиск, у него динамика, у него хоть какой-то мыслительный процесс видно. И вообще… от этих его набросков у меня что-то болезненно сжалось внутри, как будто иголку загнали под сердце. А потом дико, прямо до зубовного скрежета потянуло домой. Захотелось плюнуть на все, сгрести в охапку этого мальчика, закинуть его в капсулу – и убраться к черту. Я помотал головой и горько усмехнулся. Нет, не выйдет. Капсула будет аккумулировать энергию еще как минимум два года, а то и все пять, если не повезет. Был бы тут солнечный мир… Она бы подзарядилась за несколько месяцев. Но тут постоянная тьма, небо, затянутое мощным слоем газов, и ни единого просвета в облаках. Когда я, наконец, вышел из ванной, Нил сидел на стуле, а в центре комнаты стояла тележка с едой. – Ты будешь? – спросил я. Он помотал головой. – Да брось, я знаю, что ты ужинал, но хотя бы чаю со мной выпей, за компанию! Или хочешь, коньяка тебе налью? Мне-то уже хватит на сегодня… напитков, и так весь день с Цириями пиво дегустировал. – Из-за меня? – вдруг спросил он. – Потому что я… сорвал вам церемонию, да? – Ну, в общем, да, – подумав, ответил я. – Только ты здесь не причем. Давай, двигайся к тележке, поедим – и спать. Нил судорожно вздохнул, как будто ему предложили не выпить чай, а войти в пещеру к дракону, но все-таки подчинился. Лицо у него было какое-то виноватое. Я быстро проглотил ужин, потом переоделся в простые домашние брюки, дабы не смущать своего нового… сожителя – и завалился на кровать. Спать мне почему-то расхотелось. То ли душ так подействовал, то ли Тимуров укольчик, но состояние было из тех, когда работать уже лень, а вот заняться чем-то расслабляющим, типа просмотра фильмов или чтения книги – в самый раз. Кровать позади меня прогнулась под тяжестью тела. Погас свет – Нил действительно ложился спать, как я ему и говорил. А мне вдруг захотелось… поэкспериментировать. Он ведь должен хоть примерно понимать, каково это – жить со мной, делить со мной постель? Я предложил ему выбор: остаться или уйти. Но он же не знает, что будет, если он останется! А вдруг я – страшный монстр? А вдруг ему не понравится со мной? Или мне с ним? А вдруг я начну вести себя грубо, пожелаю каких-то извращений, да мало ли, что у меня в голове творится! – Иди сюда, – тихо позвал я. Нил замер. Потом медленно, будто через силу, пододвинулся ко мне и лег на спину, зажмурив глаза. Видимо, он давно ждал этого и успел напридумывать всяких кошмаров, а теперь стоически готовился их терпеть. Когда ты раб, сопротивляться хозяину в его же собственной постели – это верный способ заполучить наказание. После которого тебя все равно положат в постель, но только теперь уже в цепях и со следами порки на теле... А тут не просто хозяин. Тут целый Тенебрис! – Не бойся, – шепнул я. – Мы только попробуем. Будет неприятно – скажи, и я тут же остановлюсь. Хорошо? Он не ответил, и я мягко погладил кончиками пальцев его лицо, убирая за ухо пряди волос. Взял за руку. Дождался-таки утвердительного кивка, нагнулся – и поцеловал. Едва касаясь, бережно, неторопливо… Губы у него были, как и он сам: сухие и тонкие. Никакие. Но я почему-то думал не о них – а о птицах, летящих наперегонки с конями к далекому лучу света. Что за немыслимая сила живет в этой серой невзрачной оболочке, если он может рисовать подобное? Что делается у него внутри? Мне мерещилось какая-то гигантская темная волна, которая вспухает, поднимается с низким рокочущим гулом, но так и не может найти выхода из его головы, а потому создает в ней чудовищное давление. Хотелось укротить ее. Успокоить. Дать отдых измученным нервам, снять напряжение, создать шлюз, через который эта «волна» сможет выплескиваться наружу и не терзать его больше. Сам не знаю, откуда взялись эти ассоциации. Я просто чувствовал его. Чувствовал как себя, еще в то далекое время, когда преподавал живопись в Академии Искусств. Люди могут рисовать что угодно: хоть натюрморт, хоть обнаженную натуру, хоть какой-то пейзаж – но это всегда будет автопортретом. И скажет о человеке больше, чем самые красочные слова. Поэтому я не видел ни бледной кожи, ни серых волос. Я видел суть. Нил попытался ответить на мой поцелуй, но как-то неискренне, будто это была его обязанность. Я провел рукой по его шее. По худой груди, по впалому животу, добрался до паха… И он дернулся, пытаясь отстраниться. Я не пустил. Только сильнее впился в его губы, второй рукой подхватывая под затылок, и мягко погладил внизу живота. Этот мальчик вызывал во мне какое-то пронзительное трепетное чувство, похожее на нежность пополам со страхом. Тонкий хрупкий сосуд с ядерным ураном внутри – вот каким я его видел. И когда он все-таки отозвался на мои прикосновения, потянулся за ними, выдохнул задушенный стон, я готов был его зацеловать от радости и какой-то глупой гордости за себя. Черт знает, почему. Он целовался плохо. Неумело, испуганно, стыдливо. Постоянно вздрагивал, будто в ожидании удара, тыкался губами, как неразумный щенок… Я не торопил его. Мне не хотелось его учить или демонстрировать собственные навыки, я просто хотел, чтобы он расслабился. Почувствовав, что моя рука больше не доставляет ему дискомфорта, я осторожно стянул с него белье. Потом поймал его ладонь и прижал к своему паху, прямо поверх штанов. Снова обхватил его член, поцеловал в шею… И обнял, когда он выгнулся мне навстречу, задохнувшись от этого нового ощущения. Никаких лишних действий. Только руки. Только плавные неторопливые касания, легкие поцелуи, целомудренные объятия. И ни в коем случае не наваливаться сверху, прижимая к постели. Мы просто экспериментируем. Узнаем друг друга, пытаемся понять, нравится нам или нет… Хотя за себя я мог сказать точно – нравится! Нравится запах: что-то сухое и терпкое, наводящее на мысли о степи, ветре, диких травах и холодных озерах. Нравится вкус кожи: чуть сладковатый, но какой-то очень правильный, подходящий ему. Нравятся эти неумелые движения узкой ладони. Румянец на бледных щеках… Но больше всего – нравится его правдивая и очень искренняя реакция на все, что я делаю. Без этих фальшивых стонов и фраз типа «еще, господин», которые так любят местные рабы. Обычный парень. Самый-самый обычный. Именно то, чего мне и хотелось. Он кончил довольно быстро, да и я отстал от него на какие-то доли секунды – хватило двух-трех движений его руки. Потом он отдышался. Открыл глаза и с непонятной паникой глянул на меня. Я двумя пальцами поднял его подбородок: – Все хорошо? Молчание. Вздохнув, я поднялся, сходил в ванную и принес мокрое полотенце: – Вот, держи. Приведи себя в порядок, а я пока сполоснусь, ага? Нил опять не ответил, но полотенце взял и принялся лихорадочно обтирать им живот. Я не стал ему мешать. Вынул из шкафа чистое белье и пошел мыться. Все-таки, кончить себе в трусы – мало приятного. Через пять минут, выйдя из ванной, я обнаружил его завернутым в покрывало чуть не с головой. Подумал – и решил ничего не спрашивать. Лег на свою половину кровати, подгреб его к себе и уснул так, зарывшись лицом в его волосы. Почему-то в эту ночь, несмотря на отсутствие коньяка, меня совсем не мучили кошмары.