Витражи

Встали мы по будильнику. Оба: я лениво потягиваясь и нежась под одеялом, Нил – рывком подскочив с кровати. – Ты чего так прыгаешь? – сонно спросил я. – Ложись. Тебе-то вставать не обязательно, это мне на работу надо. – Простите… – опять пробормотал он. Хотя ложиться не стал, а лишь присел на краешек постели, опустив голову и сцепив руки замком. Я поднялся, умылся, забрал тележку с завтраком, оставленную слугой прямо за дверью, и налил две кружки мунго, себе и Нилу. Спросил без особого интереса: – Что ты вообще любишь на завтрак? А то я заказываю, как себе, а вдруг ты это терпеть не можешь. – Да я… все что угодно, – тихо отозвался Нил. И добавил: – Спасибо. – Не за что. Так ты подумал? – М?.. – Останешься или нет? Он пожал плечами. Я внимательно посмотрел на него и нахмурился. Как-то странно он выглядит. И в глазах – целая гамма эмоций: удивление, страх, настороженность, растерянность… Так. Похоже, я выбил мальчика из колеи. Ну, долго с ним возиться я все равно не смогу, времени нет. Значит, надо придумать способ его как-то подтолкнуть, чтобы он сам разобрался, чего хочет. И сам сделал какие-то выводы. Без меня. – Послушай, Нил, у меня к тебе сегодня будет просьба. Найди кисточку, краски и нарисуй… нас. То, как ты видишь наше взаимодействие на этот момент. Стиль: абстракция. Никакого явного символизма, никаких фигур. Только цветовая раскладка. Сможешь? Он посмотрел на меня, подумал немного и нерешительно кивнул. – Вот и отлично. Я буду поздно, так что у тебя весь день. Это часов двенадцать, как минимум. Кстати, одну акварель использовать не обязательно, можешь смешивать техники, пробовать новые материалы, какие найдешь. Бумаги бери, сколько хочешь. Палитра… ну, придумай, из чего ее сделать, прояви изобретательность! Мне нужен один итоговый вариант. Самый точный, на твой взгляд. И не важно, насколько проработанный. – Я понял, – тихо сказал он. – Тогда перестань хмуриться и ешь. Мунго остывает, – улыбнулся я и тоже принялся за еду. Больше мы не сказали друг другу ни слова, хотя я заметил, что Нил напряженно о чем-то раздумывает и, наверное, хочет спросить, но никак не осмеливается. Давить на него я не хотел. Поэтому спокойно закончил завтрак, оделся и ушел, напоследок выдвинув ящик стола, где лежала акварель, кисточки и цветные карандаши. В коридоре уже стоял Тимур. – Тебе надо подписать бумаги, – мрачно сказал он, – о высшей мере наказания. А потом присутствовать на казнях. – Что?.. На каких еще казнях? Я две недели назад их отменил! – На тех, что были назначены до этого. Ты отменил только будущие. А людей, осужденных до пятнадцатого числа этого месяца, все равно казнят. – Это как так? – А вот так. Мне бумаги сегодня передали. – И много этих людей? – Четверо. – Твою же мать! – выругался я и потер лоб рукой. – Поправь меня, если я ошибаюсь, но указ об отмене смертной казни должен распространяться на всех, в том числе и на тех, кто уже приговорен, так? Значит, мне намеренно ставят палки в колеса. И кто-то специально добивается исполнения приговора. Кто? – Главный Советник, я думаю, – пожал плечами Тимур, – он давно с тобой враждует. И бумаги мне принес его посыльный. Точнее, как бы, не его, а всего Совета, но… – Понятно. Борьба за влияние? Отменю его приказ – и он решит, что я пытаюсь ограничить его власть? Как же мне надоел это старый интриган… Ладно, пойду, поговорю с ним. Другого способа все равно нет. – Именно, – согласился Тимур. – Хотя вряд ли он тебя послушает, слишком упрямый. Я только вздохнул, понимая, что да, затея почти бесполезная, но все-таки взял у Тимура документы и пошел к Советнику. Честно говоря, я и не надеялся, что он отступит. Советник, при всем его упрямстве, был далеко не глуп, мало того, он был одним из умнейших людей в тенебрии. Да и во всей Ганнии, наверно. Мы с ним часто не сходились во мнениях, постоянно мешали друг другу, но, по сути, это была лишь необходимая игра. Игра в «жестокого, но справедливого хранителя традиций» и «милосердного, но неопытного правителя, который ничего не смыслит в большой политике». Вот и теперь. Я шел не столько разговаривать с ним, сколько играть свою роль. И уже догадывался, как все будет. Несколько вежливых фраз, попытка продавить… Потом он объяснит мне свои мотивы, расскажет, почему необходимо провести казни – и мы начнем торговаться. Он будет настаивать, что надо казнить всех заключенных. Я – что не казнить никого. Но в итоге мы оба закусим удила, и придется идти на взаимные уступки: кого-то казнить, кого-то нет. Вообще я мог бы давным-давно избавиться от вредного старикашки, но без него я не просидел бы на троне и двух недель. Когда Советник – убежденный ретроград, знающий наизусть все тысяча пятьсот тринадцать ганнийских законов – соглашался с моими нововведениями, оспорить их не мог уже никто. А я, в свою очередь, позволял ему разные пакости, типа торговли «рабами для развлечений», мелких манипуляций Советом и публичных казней. Тимур об этом, конечно, догадывался, но наверняка не знал. Я не говорил ему. Подобные игры меняют человека навсегда, и если уж ты влез в это мерзкое болото, чистеньким уже не выберешься, как ни старайся. А мне нужна была «точка отсчета». Напоминание, что вот таким я был, так смотрел на ситуацию, так реагировал. Потому что это правильно – возмущаться, когда тебе предлагают казнить помилованных тобой же людей. И хотеть их спасти – тоже правильно. Наивно, опрометчиво, недальновидно, да! Но все-таки правильно. Казни в Ганнии очень жестокие. Именно ради того, чтобы их не было, я и выбивался в Тенебрисы, и не хотел об этом забывать, даже нахлебавшись дерьма. Кабинет Советника располагался на верхнем этаже. Каменная башня с окнами на север стояла почти особняком, и попасть в нее можно было, только пройдя по галерее, а потом поднявшись по винтовой лестнице. Охранники меня благоразумно пропустили. Я взлетел по ступенькам, постучался и, услышав какой-то звук, похожий на согласное мычание, открыл дверь. Советник сидел за столом. В его приемном кабинете, помимо этого стола, двух кресел и шкафов с книгами, не было ничего: ни ковра, ни каких-то картин, ни штор на окнах… Абсолютно нежилое помещение. Он поднял на меня глаза: – Чем обязан визиту самого Тенебриса? Я отдышался после быстрого подъема по лестнице, не торопясь подошел и уселся в кресло напротив него. Закинул ногу на ногу. – Видите ли, – начал я равнодушным тоном, закуривая местное подобие сигареты, – недавно мне сообщили о казнях, которые сегодня состоятся. И которых, по моему разумению, никак не должно быть. Я подумал, что это какая-то ошибка, ведь приказы Тенебриса не имеют временных рамок – до подписания и после. Они существуют как бы ВНЕ времени. Когда предыдущий Тенебрис велел отсекать руки всем, кто ворует, вы немедля проделали это с каждым, кто хоть когда-нибудь был уличен в воровстве. Разве нет? Поэтому теперь, увидев бумаги о смертной казни, я не поверил своим глазам. Скажите, кого мне винить в том, что эти бумаги до сих пор существуют? Или, может быть, есть особая причина игнорировать мои приказы? Если так, то мне хотелось бы ее услышать. – Причина есть, – помолчав, сказал Советник. Он был стар, и я заметил, как двигаются морщины на его лице при каждом слове. Будто складки ткани. – И какая же? Он вздохнул, откинулся на спинку кресла и сложил руки замком на столе. – Господин Тенебрис тут недавно, – сказал он, – и еще не понимает, как важно соблюдать ганнийские традиции. Их нельзя менять за один день. Любой приказ, если он, конечно, не касается улучшения жизни подданных, следует вводить постепенно. И допускать «последнюю» и «предпоследнюю» демонстрацию старого, чтобы люди привыкли. Отрезать одним махом устоявшиеся привычки, отнять любимые зрелища, такие как публичная казнь преступников – это чревато нехорошими последствиями. О чем думает господин Тенебрис, лишая свой народ подобных праздников? Ведь казнь – это именно праздник. Место общественного собрания, продажи еды и напитков, обмена впечатлениями. И не боится ли господин Тенебрис, что люди, не найдя другого способа выпустить на волю свои эмоции, устроят бунт? – Так вы поэтому обошли мой приказ? Чтобы народ «привыкал»? А тех четверых мы просто возьмем и убьем, как овец на заклании, да? Советник пожал плечами. – Если вы как следует подумаете, то поймете, что я прав. Конечно, вы не из этих мест, и видимо, там, откуда вы родом, существуют иные способы укрощения толпы. Но здесь их нет. До того, как вы заняли свою должность, людей казнили раз в две недели. Теперь минуло больше месяца, но ни одной казни так и не произошло. Хотите совсем отменить эту традицию? Ладно, воля ваша. Но не делайте это в одночасье. Или вся мощь и негодование толпы обрушится на вас как ураган и сметет, не оставив вообще никакой власти. Это невыгодно и мне тоже. Поэтому я взял на себя смелость исправить ваше… упущение и восстановить порядок, хотя бы частично. Мало того. Пока меня не снимет с должности Совет Сорока Шести – я буду настаивать на своей позиции. Я затушил сигарету о каблук, не найдя другого места, и глубоко вздохнул. – Ну, хорошо. Допустим, вы правы. Но скажите, обязательно ли казнить всех четверых? Сколько нужно… жертв, как минимум, чтобы успокоить народ? – Соглашаетесь на компромиссы? – хмыкнул Советник. – Похвально. Минимум – двое. Но я бы рекомендовал троих. – А одного недостаточно? – Боюсь, что нет. Я вздохнул и сжал переносицу. – Вы предлагаете мне решать, кем пожертвовать? В чем хоть они виноваты? Советник с готовностью открыл ящик стола, порылся там, достал какие-то бумаги и прочел: – «Государственная измена. Отказался выдать Управляющему тенебрией место нахождения беглых рабов...» – Дальше, – хмуро сказал я. – «Открыто выражал недовольство существующей властью…» – Дальше. – «Совершил кражу в пекарне, принадлежащей к цирцерии Лирума Гастия, Советника из сорока шести, оказал сопротивление, когда у него попытались отнять украденный хлеб…» – Дальше. – «Нападение на хозяина при попытке оного силой взять раба…» – Черт! – выдохнул я. – И что, за это их приговорили к смерти? – А что думал господин Тенебрис? – Я думал… Думал, они убили кого-то. Или открыто подстрекали к бунту, или подожгли поместье своего Цирия, или еще что-нибудь подобное. Но это… даже с натяжкой нельзя назвать смертными грехами! По мне так ни один из них не заслуживает казни! – И, тем не менее, вам придется выбрать, – холодно сказал Советник. – Хотя бы двоих. Поймите меня правильно: мне нравится то, что вы делаете. Это немного эксцентрично, на мой взгляд, однако, разумно. И без всяких сомнений идет на пользу Ганнии. Вы пытаетесь учить людей думать, мыслить, а не просто следовать инстинктам. А значит, нам не приходится искать, чем бы занять их во избежание бунтов. Не знаю, как вам это удается, но это работает. Однако, сегодняшняя казнь должна состояться. Не хотите выбирать – казните всех. Или разбейте на две группы: двоих сегодня, двоих потом. Я бы поступил именно так. Но вам, конечно же, виднее. Я поднял на него глаза. Он сидел, спокойный, хладнокровный, без единого намека на сочувствие к людям – и рассуждал, кого убить. – Желаю Советнику здравствовать, – пробормотал я и поднялся с кресла. Дождался почтительного кивка – и вышел за дверь. Выбрать… Вот так взять и кинуть монету: одним жить, другим умереть? Самое поганое, Советник ведь прав, не проведи я эту казнь – и можно смело готовиться к бунту. А Тенебрис после коронации обязан лично присутствовать на таких «праздниках». Сидеть и смотреть, как приговоренных бедолаг вытаскивают на площадь, истязают всеми возможными способами до тех пор, пока они не умрут, а потом объявлять о том, что «свершилось правосудие». Я опять закурил. – Ну как? – спросил подошедший Тимур. – Удалось отбиться? – Наполовину, – поморщился я. – И что теперь? – Теперь… Ты иди, занимайся ремонтом церемониального зала. А я пойду в тюрьму. – Зачем? Я хмуро покосился на него. – Ты детские считалочки знаешь? Чикин-пинин-пальчик-выкинь… – Понятно, – вздохнул Тимур. – У меня где-то водка осталась, правда, синтезированная, но не хуже настоящей. Отнесу к тебе в комнату. Вечером пригодится. Я только кивнул и пошел вниз по лестнице, туда, где располагались помещения тюрьмы. Надо было поговорить с заключенными. Массивную железную дверь никто не охранял. В этом не было необходимости – узников держали в камерах, выйти из которых не сумел бы и Копперфильд. Я приблизился к первой решетке. Заглянул – и увидел совсем еще молоденькую девушку, сидящую на полу. – Подойди ко мне. Девушка удивленно подняла голову. Посмотрела какими-то усталыми больными глазами, но потом все-таки поднялась и шагнула к решетке. – В чем тебя обвиняют? – спросил я. – Хлеб украла, – сощурилась она. – А что? Хочешь позабавиться, пока не казнили? – А если и хочу? Тогда что? – Тогда пообещай, что убьешь меня сам. И быстро. Я вздохнул. – Для кого ты украла хлеб? – Какая теперь-то разница? – она непонимающе нахмурила тонкие брови. – Для сына. – И где он теперь, твой сын? – Не знаю. Попрошайничает где-то, наверное. Он маленький совсем… У меня больно защемило в груди. И вот ее – казнить, да? За что? За то, что пыталась накормить ребенка? Нет, на это я просто не способен! – Ты сможешь его найти, если выйдешь отсюда? – Если выйду? – нахмурилась она. – Да. – Смогу-то смогу. Он, наверное, и сейчас сидит возле нашего дома, один… Только вряд ли я выйду отсюда куда-нибудь, кроме площади. Я кивнул и отвернулся, закуривая новую сигарету. Нет. Ее – точно нет. В другой камере оказался пожилой мужчина, угрюмый, седой, с поникшими плечами. – За что ты здесь? – спросил я. Он не ответил. Даже головы не повернул в мою сторону. – Беглых рабов защищал, – сказала девушка из первой камеры. – Он не говорит после пыток. – А ты можешь рассказать? – Да что тут рассказывать? Сбежали молодые рабы, две девочки и мальчик. Он их где-то спрятал. Отвлек Управляющего. А когда все выяснилось, его долго пытали, но так и не добились ответа и в итоге бросили сюда. Вот он и молчит с тех пор. Я опять посмотрел на мужчину. Сердце колотилось о ребра, как безумное. Ох, не надо было сюда приходить! Проще не видеть, не знать, отвести глаза и действительно подкинуть монету, полагаясь на случай. Вот передо мной сидит человек, спасший троих детей. А я на полном серьезе обдумываю: убить его ради увеселения толпы или не убить. Пожертвовать им или нет. И кто я после этого? Да, без меня он все равно бы погиб. Да, я отменил смертные казни, и теперь подобного уже не случится. Да, эта жизнь, вероятно, спасет множество других… Но вот как объяснить самому себе, что этот герой – а он действительно герой, в полном смысле слова – должен пойти и умереть, когда я ткну в него пальцем? У меня в голове это не укладывалось. Глупо, конечно. Столько прожить в этом мире и до сих пор жалеть людей... И я ведь знаю, что эти люди при ближайшем рассмотрении окажутся не такими хорошими, как мне показалось вначале! И девушка эта, наверняка, не такая уж безгрешная. И мужик, вполне вероятно, не выдает маленьких рабов, потому что сам уже давным-давно убил их или продал их кому-то другому… Но вот смотрю на эти лица – и не могу отвести взгляда. Третья камера сначала показалась мне пустой. Лишь потом, когда глаза привыкли к темноте, я увидел под лежанкой скрюченную фигуру. Ага. Это, похоже, раб, который «напал на хозяина». – Эй! – позвал я. – Можно с тобой поговорить? Какое-то время было тихо. Потом под лежанкой заворочались, и хриплый голос, больше похожий на воронье карканье, заявил: – Не хочу. – Это важно, – сказал я. – Всего несколько вопросов. – Ну? – Мне надо знать, что ты сделал. И почему. – Дал по морде одному ойи, – фыркнули из-под лежанки. «Ойи» на местном диалекте значило примерно то же, что у нас – козел. Я усмехнулся. – За что? – Да было за что! – Послушай. Если бы ты мог отсюда выйти – куда бы отправился? Только теперь лежащий повернулся ко мне лицом. Молодой парень. Красивый: зеленые глаза, тонкие правильные черты, сильно отросший ежик светлых волос. – Домой, – выплюнул он и опять отвернулся к стенке. Я еще немного постоял, глядя в темноту камеры, потом вздохнул, бросил под ноги истлевшую до фильтра сигарету, и пошел дальше. Последний смертник уже стоял у решетки. Ждал меня. Видимо, он сообразил, что я не просто так задаю вопросы и могу повлиять на его дальнейшую судьбу, а потому старался вести себя как можно почтительней. Выглядел он жутко: блестящая от пота лысина, по обеим сторонам которой топорщатся седые волосы, маленькие бегающие глазки, порванная одежда. Я вспомнил, что он «выражал недовольство существующей властью», и криво улыбнулся. «Выражал недовольство», значит – кричал, как его достало жить в этом болоте, да?.. – Я знаю, кто вы, – сказал узник, едва я приблизился. – Вы можете нам помочь. Сохранить жизнь… хотя бы нескольким. Вы, наверное, пришли узнать, кто из нас меньше провинился? Кого нужно казнить, а кого нет? Уверяю вас, я не причиню больше никаких неудобств, я полностью осознал свою ошибку, только не губите! – Стоп, – сказал я. – За что тебя сюда посадили? – Да ни за что! Упомянул в разговоре Тенебриса, а стражники услышали и сочли это оскорбительным. Но я ни в коем случае не хотел… – Понятно. И что именно ты сказал? Он замялся, лихорадочно соображая, что бы ответить, но я махнул рукой: – Ладно, не трудись. Куда ты пойдешь, если тебя отпустят? – К семье! – поспешно сказал он. – К жене, к деткам, у меня и внуки уже намечаются… Я отвернулся и пошел к выходу. – Ну куда вы, постойте! – взвыл человек за спиной. – Я и правда ни в чем не виноват! Клянусь вам, я не сделал ничего плохого! Что вам стоит помиловать одного заключенного? Вы же Тенебрис, это вы решаете! Прошу вас, не уходите! Не уходите!!! Я захлопнул дверь. Постоял немного, пытаясь отдышаться, потом стукнулся затылком о холодное железо, еще раз, еще – и только после этого смог сделать шаг по направлению к лестнице. Тимур, как выяснилось, никуда не ушел, остался ждать меня. Как только я поднялся, он сунул мне проклятые документы и тронул за плечо: – Возьми. Их все-таки надо подписать. Ты как? Я не ответил, взял бумаги и пошел к себе в кабинет. – В полдень! – крикнул Тимур. – И там тебя Управляющий дожидается! Я мрачно усмехнулся. Конечно, он дожидается, он ведь главный организатор всех этих «торжеств»! На скамейке у кабинета и впрямь сидел худой белобрысый мужчина неопределенного возраста, с какой-то папкой в руках. Увидев меня, он тут же поднялся. – Господин Тенебрис! Мне хотелось бы обсудить с вами сегодняшнее мероприятие. Это не займет много времени… – Идемте, – сказал я и первым зашел в кабинет. Он последовал за мной, на ходу открывая свою папку: – Вот, взгляните. План расположения помоста и маршрут приговоренных не изменились, однако, я предлагаю немного иначе расположить гостей в тенебрийской ложе… Я глянул в папку и тут же отмахнулся: – Меня не волнует, кого и куда вы посадите. Мое место должно быть в центре. По правую руку – Советник, по левую – Помощник, а всех остальных можете хоть на головы друг другу посадить, мне все равно. И еще. Перед началом действа надо объявить следующее… Возьмите перо и бумагу. Пишите: «Начиная с пятнадцатого числа текущего месяца, господин Тенебрис ввел закон об отмене смертной казни. Но в знак уважения к славным традициям Ганнии, половина приговоренных все-таки будет казнена сегодня, в соответствии с обвинениями, ибо судили их еще до принятия упомянутого закона. Другую же половину господин Тенебрис повелевает отпустить, дабы славили они милость его и верно служили»… – Отпустить? – переспросил Управляющий. – Именно. По мнению Советника, народ нужно удивлять и развлекать. Развлечения будут. А я решил добавить удивления. Посмотрим, что из этого выйдет. – Но… никто никогда так не делал! – Значит, я буду первым. Управляющий внимательно посмотрел на меня и провел по лицу рукой, будто утирая невидимый пот. – Что ж, – подумав, сказал он, – господин Тенебрис всегда был чрезмерно лоялен к своим подданным. Надеюсь только, что его мягкосердечие не обернется когда-нибудь слабостью в глазах людей… – Что? – зарычал я. – Да как ты смеешь?! Он поднял на меня испуганные глаза, но отпрянуть не успел – я размахнулся и от души влепил ему звонкую оплеуху, которая свалила его с ног. Бумаги разлетелись во все стороны, как белые птицы, с грохотом опрокинулся табурет, ноги Управляющего нелепо взметнулись вверх. Он упал, ударившись затылком о край тумбы, и глухо застонал. Я же спокойно уселся к себе за стол. Чиркнул подпись на двух приказах о высшей мере, на двух других вывел «ОСВОБОДИТЬ», потом опять невозмутимо поднялся и налил себе воды. Управляющий до сих пор лежал на полу. – Вставайте, – холодно сказал я. – И не надо так на меня смотреть, вы это заслужили. Еще хоть раз позволите себе нечто подобное – и слова «мягкосердечие» и «лояльность» применительно ко мне покажутся вам злой иронией. Это понятно? – Да, – прохрипел он. – Тогда идите и займитесь организацией. Времени мало. Или у вас еще есть какие-то вопросы? Он злобно сверкнул на меня глазами: – Ничего такого, что я не мог бы решить сам, без вашего одобрения. – Тогда пошел вон, – с чувством сказал я. – И бумаги свои забери. Он поднялся, потирая то ушибленный затылок, то покрасневшее ухо, собрал бумаги и, прихрамывая, вышел за дверь. Я вздохнул. Терпеть не могу такую пафосную «демонстрацию силы», но иначе нельзя, не поймут. А спустить на тормозах почти открытое оскорбление – это все равно, что признать свою беспомощность, позволить и дальше говорить подобное. Оглянуться не успеешь, как сядут тебе на шею. * * * До полудня я занимался всякой ерундой. Выбивал смягчение приговора, чтобы не применять совсем уж зверские методы казни. Подкупал слуг – чтобы те как можно скорее увели «оправданных» в безопасное место, подальше от разочарованной толпы, дали им немного денег и оставили адрес убежища, в котором я прятал таких вот изгоев. Потом собачился с экзекутором, искренне любящим свою работу и на отрез отказывающимся ею пренебрегать… А без четверти двенадцать ко мне заглянул Тимур. Лицо у него было бледное и сосредоточенное. – Пора, – сказал он. – Там все уже готово, одного тебя ждут. – У тебя водка с собой? – спросил я, не торопясь подниматься из-за стола. – Нет. Но я тебе успокоительного принес. Вот, – он подошел и вынул из кармана две таблетки. Я молча взял их, проглотил, не запивая, и даже не скривился от горького вкуса. – Надолго хоть эта эпопея? – Думаю… часов на пять-шесть. – На сколько?! – Ты же собираешься двоих освободить, – пояснил Тимур, – значит, те, кто остался, будут мучиться в двойном объеме. Слушай, Кир! А давай, я им какой-нибудь яд вколю? Или опиаты хотя бы? – Нет, – я мотнул головой. – Почему? – Будет… ненатурально. – Ты сам-то понял, что сказал? – удивился он. – Какое «натурально»?! Да по сравнению с казнями этого мира, наше старое доброе колесование – это мягкий массаж! – Нет, – повторил я. Он еще немного постоял, глядя на меня с какой-то непонятной смесью жалости, брезгливости и разочарования, потом скривился – и вышел за дверь. А я сидел и еще минут пять смотрел на эту дверь. В висках молоточками стучала кровь. Лицо будто онемело. Попробуй, объясни такому адекватному человеку, как Тимур, что казнь этих двоих – необходимая плата за мое спокойное правление! Что у нас с Советником такая игра, и вместе мы худо-бедно держим под контролем кровожадный народ Ганнии. Что эти зрелища заменяют хлеб, и до того, как отменить их, надо еще очень, очень много всего сделать, а если начнется бунт, у меня просто не хватит наемников, чтобы его погасить… Тимур не поймет. То есть, головой-то поймет, конечно… Но и смотреть на меня прежними глазами уже не будет. Политика политикой, а не дать приговоренным хотя бы наркоты, опасаясь, что их крики будут тише обычного и не убедят толпу – это все-таки перебор. Тяжело вздохнув, я вышел из кабинета. Надо было занять мое «почетное» кресло в тенебрийской ложе, откуда все происходящее будет видно, как на ладони. Помост приготовили еще с вечера. Каменные блоки, на них – доски из проклееного мха, типа нашего ламината, сверху – дыба. Одним краем к нему примыкала моя ложа. Я поднялся, отыскал глазами Тимура и Советника, подошел и сел в свободное кресло между ними. Дыба оказалась от меня в каких-то пяти шагах. М-да, мрачно подумал я. И захочешь – ничего не пропустишь… Ну, так тебе и надо, господин Тенебрис! Приговорил людей к смерти – вот сиди и смотри. Это тебе не бумажки подписывать, это настоящие человеческие жизни. И только попробуй отвести взгляд. Это ты сделал. У каждого решения есть последствия. Узников еще не вывели, но народу на площади собралось много. Кое-кто дежурил тут с самого утра и теперь охал, когда напирающие сзади любопытные прижали его к самому краю помоста. Кто-то вообще не успел занять выгодную позицию и теперь изо всех сил тянул шею. Дети карабкались на повозки и крыши домов, старики вынесли раскладные скамеечки – не стоять же, в самом деле! Я посмотрел на это и опять нахмурился. Действительно – праздник… Когда часы на башне пробили полдень, по специально огороженному коридору вывели четверых заключенных. Подняли на помост – и толпа восторженно загудела, увидев их. Четверо! Это, как минимум, восемь часов! Есть, на что посмотреть! Глашатай, развернув бумагу, прочел положенную формулу обращения к народу. Объявил, кого и за что будут казнить, перечислил пытки, коим будет подвергнут каждый из осужденных… А потом громким, хорошо поставленным голосом озвучил мой приказ: двоих отпустить на волю. Народ возмущенно взорвался. Как это так – отпустить?! В Ганнии никогда никого не отпускают! Но я поднял руку, призывая к тишине. Поднялся. Выдержал театральную паузу, во время которой глашатай приблизился к моему креслу, чтобы узнать имена оправданных, потом кивнул ему и медленно сел обратно. Все замерли. Интересно же, кого я отпущу! Глашатай окинул взглядом толпу, потом посмотрел на узников… и объявил, что «Господин Тенебрис отпускает этих» – он указал на девушку и зеленоглазого парня-раба. Похоже, людям мой выбор пришелся по вкусу. Оно и понятно. Я специально помиловал самых молодых и самых… презентабельных, если можно так выразиться. Страшно признавать, но спускаясь к ним в тюрьму, я хотел не столько поговорить с ними, сколько посмотреть на их внешность. Ганнийцы все-таки не чужды красоте. Им нравится видеть, как симпатичных гибких рабов наказывают плетьми или насилуют, однако, смерти таким никто не желает, скорее, наоборот. И я сыграл на публику. Сделал именно то, чего от меня ждали. Советник утвердительно кивнул, поощряя мой выбор, и почему-то от этого кивка мне стало особенно противно. Я скривился, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не встать и не прибить их всех: и этого интригана, и глашатая, и экзекутора, и Думающих Старцев, рядком сидящих у меня за спиной, и… да вообще всех! Медленно выдохнул через нос. И остался сидеть. Девушка и парень сбежали с помоста, бросив на меня изумленные и полные облегчения взгляды, толпа расступилась, давая им дорогу, и мгновенно сомкнулась опять, растворив в себе две тонкие фигурки. Я еще успел заметить, как к ним подошел подкупленный мной слуга, и немного успокоился. Все. Теперь у них все будет хорошо. Насколько вообще может быть хорошо в этом проклятом мире. Мужчина, который спас детей-рабов, тоже проводил их взглядом, а потом неожиданно повернулся, посмотрел мне в глаза – и дернул уголком рта, изображая некое подобие улыбки. Не напрягайся, мол, так и надо. Все правильно. А мне и не светило ничего хорошего… Я стиснул зубы, до боли в пальцах сжал подлокотники кресла – и кивнул экзекутору. То, что было потом… Я могу назвать только одним словом: ад. Казни в этом мире настолько кровавые и жестокие, что хочется глаза себе выцарапать, только бы этого не видеть. Человека буквально разрывают на части. Медленно. Методично. Без тени жалости и сочувствия. Кровь сбегает с помоста и льется тонкими струйками под ноги толпе, дикие вопли эхом разносятся на всю площадь, а люди радостно галдят, подстрекая палача, когда он берет новые стальные инструменты. Покосившись на Тимура, я увидел, что лицо у него уже не бледное, а какое-то зеленое. Судя по прыгающему вверх-вниз кадыку и плотно сжатым челюстям, он с трудом сдерживал рвотные позывы. А я… меня как будто заморозило. Кончики пальцев, лицо, горло, грудь – все онемело, как под действием наркоза, и только сердце бухало где-то в районе ключиц, гулко и тяжело. Час… Два… Три… Мужчина сумел продержаться до половины четвертого дня. Потом палач поднес к его губам чистый, отшлифованный до зеркального блеска нож, подержал его немного, проверяя, есть ли дыхание – и высоко поднял руку с опущенным большим пальцем. Осужденный был мертв. – Давай, – прошептал Тимур. – Твой выход… Я медленно поднялся с кресла. Прокашлялся, не будучи уверенным, что смогу заговорить, но голос прозвучал неожиданно звонко: – По воле Тенебриса Ганнии свершился справедливый суд! Толпа восторженно загудела. А место на дыбе сразу же занял другой несчастный – тот лысый, с бегающими глазками, который просил меня его пощадить. Я по-прежнему не отводил глаз. И только сжимал подлокотники, до боли, до жалобного хруста в пальцах. Не знаю, как военным это удается – сидеть и сортировать людей на «пушечное мясо», «допустимые потери» и «главный резерв». Я бы так не смог. Мне и теперь уже хотелось удавиться, глядя на то, что я натворил. А еще… в голове застряла гадкая мыслишка о смертных грехах. Я никогда не был религиозен, да в этом мире и не существовало никакой религии… однако пять с половиной часов беспрерывных воплей показались мне чертовски хорошим поводом отправиться в ад после смерти. Как известно: «благими намерениями...» и все такое. – Пойдем, – Тимур потянул меня за рукав. – Уже все, господин Тенебрис. Можете быть свободны. Я поднял на него глаза – и увидел какое-то усталое равнодушие. – Тимур… Он только отмахнулся. Скривил губы и пошел прочь, не добавив больше ни слова. * * * Как я добрался до своих комнат, понятия не имею. На автопилоте. Вошел, а точнее, ввалился в дверь, немного постоял, прислонившись спиной к косяку – и направился к железному столику, где обычно хранил спиртное. Там уже стояла принесенная Тимуром бутылка водки. Я взял ее, отвинтил деревянными пальцами крышечку, запрокинул – и жадно присосался. Когда ты в таком состоянии, водка пьется как вода. Я крепко зажмурился и все глотал, глотал, не чувствуя вкуса, пока бутылка не опустела на треть. Потом отдышался. Вытер губы. И только тогда повернулся к застывшему Нилу, который все это время, не мигая, смотрел на меня. Он сидел за столом, и на коленях у него была доска размером с дверцу от комода. На ней – четыре листа бумаги, скрепленные в один, большой. Я равнодушно окинул взглядом комнату, но так и не понял, откуда взялась эта доска, все шкафы были целые. Тогда я нетвердой походкой подошел к столу и сфокусировался на рисунке. В нижнем крае листа было… какое-то темное месиво, очень похожее на то, что я видел недавно на площади. По крайней мере, эмоции оно вызывало такие же. Кровь. Хаос. Обреченная беспомощность. Холодное равнодушие палача… …А потом – все это будто смахнули, счистили одним широким движением ладони, оставив полосу яркого света. Бирюзового с золотым. Мягкие охристые переливы отодвигали тьму, выжигали ее, будто язычки пламени – тополиный пух, и там, в глубине чистого пространства, что-то робко светилось, неуверенно, даже испуганно, как последние утренние звезды… Я застыл на месте, как вкопанный. Вырвался на мгновенье из своего «замороженного» состояния и вновь посмотрел на Нила. Господи... что я делаю с этим мальчиком? Это ведь он меня рисовал! Нас… Я велел ему изобразить «как он видит наше взаимодействие», и вот оно – взаимодействие: рваные клочья темноты, сметенные одним широким жестом. Будто кто-то взял и протер пыльное, засиженное мухами зеркало, посмотрел в него и сам удивился тому, что видит. Даже смутился кристальной четкости отражения, как иные смущаются своей наготы – но уже не смог отвести взгляда. – Встань, – хрипло приказал я. Нил медленно поднялся… А я вдруг шагнул к нему и обнял, обхватив одной рукой за спину под лопатками, а другой мягко зарывшись в волосы на затылке. Уткнулся носом куда-то в теплую шею, выдохнул и до боли зажмурил глаза. Хотелось «восстановить настройки». Вспомнить, что я человек. Нормальный живой человек, не изуродованный, не искаженный этим миром. Вспомнить, что я – это я. Не чудовище, по воле которого кто-то захлебывается криком. Не монстр. – Вы… с вами все в порядке? – тихо спросил он через несколько минут. Я постоял так еще немного, потом выпустил его и криво улыбнулся. – Нет. Поэтому я собираюсь напиться. Хочешь – присоединяйся, хочешь… сиди, рисуй дальше. А я это на стенку потом повешу, когда закончишь. – Зачем? – растерялся Нил. – Да чтоб напоминало. Что живой. Он как-то странно посмотрел на меня, потом на свою картину, опять на меня… И кивнул. А я подхватил бутылку и уселся с ней прямо на пол, согнув ноги в коленях. Почему-то в кресло мне не хотелось. В кресле должен сидеть господин Тенебрис, важный и хладнокровный, а я сейчас не он и совсем не хочу им быть. Внутренне онемение понемногу отступало. Где-то минут через десять меня начало трясти: задрожали пальцы, дыхание стало прерывистым и каким-то сдавленным, будто не хватает воздуха, в висках зачастил пульс… Я криво усмехнулся и опять глотнул водки. Да, все правильно. Каким бы цивилизованным ты себя ни считал, что бы ни думал о дикости мира, где люди готовы часами стоять на площади без еды и питья, только бы увидеть чью-то казнь – став правителем, ты примешь все это. Не сможешь не принять. А потом будешь сидеть и рефлексировать, топя свою мнимую цивилизованность в алкоголе. Искать себе оправдания. Мол, по-другому было нельзя, и Советник тебя заставил, и двоих людей ты все-таки спас… А вот не работают! Не работают эти оправдания! Потому что все они с лихвой перекрываются жуткими воплями тех, кого ты обрек на смерть. В эти моменты человек из далекого, солнечного и благоустроенного мира уже не существует. И ты не слышишь себя – мудрого и доброго. Ты слышишь, как отчаянно хрустят кости под молотком и лопается кожа под задорные выкрики толпы. К ночи я немного отошел. Хотя и напился до полуобморока, третий раз в жизни. Первый был еще лет в семнадцать, по глупости, второй – когда меня отправили сюда. И вот сейчас третий… Комната поплыла перед глазами, щеку оцарапал жесткий ворс ковра, лампа показалась нестерпимо яркой – и я зажмурился, даже не подумав закрыть ладонью лицо. Вроде бы кто-то пытался меня поднять. Вроде бы даже гладил по плечу, уговаривая встать, смачивал лицо мокрой тканью… Безуспешно. Я был уже не в том состоянии, чтобы двигаться хоть куда-то. Потом голову приподняли, и вместо ковра под щекой оказалась мягкая подушка. Сверху опустилось покрывало. Думать о том, кто это такой добрый решил обо мне позаботиться, просто не было сил. Может, слуга. Или Тимур, заглянувший сказать, какая же я все-таки сволочь. Или Нил… Нил?.. Я с трудом разодрал тяжелые веки. Мальчишка сидел рядом со мной и, видимо, намеревался тут же и спать. М-да… Если господин Тенебрис по некой причине изволил напиться до поросячьего визга и дрыхнуть на полу, то и рабу никаких удобств не полагается. – Иди… на кровать ложись, – прохрипел я. Он тут же вскинулся: – А вы? – А я здесь. Давай. Не знаю, когда он ушел. Я еще успел подумать про будильник, который так и остался незаведенным, про завтрашнее совещание, опять про Тимура… И на этой мысли, наконец, отключился.