Витражи

Всю дорогу я присматривался к людям. Как-то так получается, что самые активные и любопытные не желают ехать в повозке, выбираются оттуда при первом же удобном случае и дальше идут пешком. Но теперь, кроме повозки, была еще и телега. Поэтому самые активные и любопытные собрались там. Обычно в каждом походе я затеваю разговор «о планах Тенебриса», долго вещаю о свободе-равенстве-братстве, о том, какой я пацифист и как не люблю кровопролития. Это делается, во-первых, чтобы расположить к себе людей и дать им надежду на спокойное будущее, а во-вторых – чтобы понять, кому это будущее видится по-своему. Такие люди обязательно начинают со мной спорить. А я, тем временем, слежу за реакцией остальных и отмечаю про себя этих спорщиков. Логика у меня довольно проста. Если человек, полностью зависящий от воли Тенебриса, обязанный ему жизнью и, плюс ко всему, безоружный, начинает сомневаться в его словах – он либо идиот, либо всем сердцем верит в жестокие законы этого мира. Если первое – ладно. А вот если второе… Тогда этого человека не стоит пускать в цирцерию. Он там будет только мешать. Умные люди, коих в Ганнии было немного, старались выражать свое мнение очень-очень аккуратно или не выражать его совсем. Хитро поглядывали, скептически хмурились, кивали: ну, давай, мол, попробуй, ты Тенебрис, тебе видней… Однако, заявлять мне в лицо, что задачка с такими условиями не имеет решения – это все же прерогатива глупых. Или неисправимо жестоких. И вот теперь, в нынешней компании, мне больше всего не нравился Арри. Я только пока не понял, кто он: идиот или зверь, неспособный на эмпатию. Пока было похоже, что все-таки идиот. Притом, не вообще, а в силу возраста. Он ведь еще молодой совсем, ненамного старше Нила, вот и делит мир на черное и белое. Может, угодил в рабство, хлебнул досыта унижений, вот и ненавидит всех господ, не вдаваясь в подробности… Подумав, я все-таки решил оставить его в цирцерии, но подослать наблюдателя. У меня даже был для этого специальный мальчик, обаятельный, голубоглазый, с наивным трепетом слушающий все, что говорят, и абсолютно безобидный. Таким вот мальчикам и выбалтывают обычно все свои планы по устроению бунта. Не для того, чтобы перетянуть на свою сторону, а просто так – потому что он слушает. Этакое милое создание, которое глядит на тебя с восторгом, хлопает голубыми глазами и принимает за истину каждое твое слово. А потом это «милое создание» идет ко мне. Получает золотой и дословно пересказывает все, что успел узнать. Я вновь покосился на Арри. Тот безмятежно спал, вытянув ноги и откинув голову на бортик телеги. Нет, все-таки не похож он на будущего повстанца. Скорее, обычный подросток с максимализмом. Но и за такими надо следить. А то у меня уже бывали случаи, когда бывшие рабы начинали провоцировать остальных: давайте, мол, не будем работать на Цирия, свободные мы или кто! А у наемников с такими разговор короткий. Только видят зарождающийся бунт – сразу хватают за шкирку зачинщика и выкидывают на дикие земли. В целом это, конечно, ничего не меняет, но люди нервничают, и мне приходится их успокаивать. Объяснять, что свобода – понятие относительное, что правила тут одни для всех, а монархия есть монархия независимо от личных предпочтений самого… монарха. К моей цирцерии мы подъехали, когда было уже совсем темно. Там нас заметил объезжавший границы конный патруль. Я помахал им рукой: свои! А потом велел отряду остановиться и ждать. Нил тоже заметил патруль, подобрался в седле и как-то напряженно глянул на меня: – Это… – Это охрана, – сказал я. – Не бойся. – А почему они одеты как разбойники? – Потому что они разбойники. Точнее, были. Их когда-то моя стража поймала, а Тимур отпустил и предложил работу. Сам не знаю, чего ему так нравятся бандиты! Патруль подъехал к нам. Самый крепкий, плечистый и огромный, как медведь, наездник, оттеснил конем всех остальных, внимательно посмотрел на меня – и вдруг неожиданно гаркнул во всю силу легких: – Да ну?! Это меня глаза обманывают, или сам господин Тенебрис, мать его так, решил, наконец, отлепить задницу от трона и явиться к нам, простым смертным? Быть не может! У вас там что, плохо кормят?! Я медленно спешился. Он тоже. Мы подошли друг к другу и какое-то время стояли, не двигаясь, в оглушительной тишине. Потом одновременно рассмеялись – и пожали руки. – Рад тебя видеть, Грохот! – сказал я. – Как тут, все нормально? – Норма-ально, – отмахнулся он, – кочевники только достали. Прибегают по ночам, смотреть на ваши лампочки, и все пытаются какую-нибудь стырить, да мы им не даем. – Вот и правильно, – хмыкнул я. – Все равно они эти лампочки в костер кидают. Думают, их так можно зажечь. Грохот опять расхохотался. Это имя очень ему подходило: он весь был такой… грохочущий, большой, неповоротливый, закованный в броню и обвешанный оружием. Если пустить его в дом – он тут же перебьет всю посуду и опрокинет все столы, причем, ненамеренно. Если пустить в харчевню – обязательно со всеми подерется и тоже расколотит все, что можно расколотить. Зато и связываться с ним все боятся. Потому что действительно – страшно. Когда полгода назад он ввалился пьяный ко мне в деревню и потребовал немедленно дать ему еще выпивки, понадобилось два десятка наемников, чтобы его остановить. Причем, если бы он не промахивался по ним огромными кулачищами и не падал через каждые пять минут, все могло бы закончиться куда хуже. Но, когда его, наконец, повалили, связали по рукам и ногам и доставили ко мне, я схватился за голову. Что с таким делать-то?! Здоровенный мужик ростом два метра! Лихой разбойник! Сражается как дьявол, прет напролом, сметая все на своем пути, да еще и голос у него такой, что стены трясутся! А потом он протрезвел. И выяснилось, что этот великан – добрейшей души человек. Неотесанный, грубый, но какой-то очаровательно наивный, как большой ребенок. Тимур в него просто влюбился. И встал стеной, когда я робко намекнул, что «может, мы лучше отпустим этого медведя назад в лес, к медведю-маме и медведю-папе?..». С тех пор он и жил у меня цирцерии. Гонял кочевников и работал в конном патруле. – У-у, а это кто у нас? – прогудел он, заметив Нила. – Твое, что ли? – Мое, – категорично сказал я. И добавил: – Руками не трогай, не дай бог, еще раздавишь! – Да что его трогать-то? Я и так вижу! Бледненький – наверно, с Восточных озер, там все такие. Нил чуть нахмурился, но кивнул. – Ох ты, оно кивает! – умилился Грохот. Как будто не ожидал, что мальчишка из другой деревни способен понимать человеческую речь. – Где ж ты достал такое чудо, а, Кир? Можно и мне с ним поиграться? Я только мотнул головой и усмехнулся, глядя на простоватую физиономию разбойника. Все-таки, удивительный он человек – инстинктивно чувствует, за кого я больше всех переживаю, и дразнит его, как котенка, беззлобно и необидно, просто так – чтобы подразнить. Все другие люди его почему-то не заинтересовали. Безошибочно определив Нила, как самого ценного для меня, он сосредоточил внимание на нем и теперь искренне наслаждался моей реакцией. – А глазенки-то какие, утю-тю… – пробасил он, вытягивая губы в трубочку и склоняя голову набок. – Прямо-таки детеныш птицы востроглаза… И как же нас зовут? Как зовут мою птичку, а? – Поехали, – проворчал я. – Стемнеет скоро. Грохот как-то хитро, понимающе глянул на меня. Потом вновь обвел взглядом отряд, нахмурился и спросил уже совершенно другим голосом: – А где Тимур? – Остался. У него еще дел много. – Какие вы все деловитые, – буркнул он и опять полез на коня, жалобно фыркнувшего под его весом. – Ты бы взял меня к себе, Кир! Ну, достали эти кочевники, сил нет, прутся и прутся. Десяток выгоню – на другой день их уже два десятка. Мы и коххов на них спускали – без толку! А у вас в тенебрии, наверно, веселей. И Тимур там. Я по нему уже соскучился. Я вздохнул и помотал головой. – Нечего тебе там делать, Грохот. – Почему это? – Да потому что там змеиное гнездо. А я тебя знаю, дня не пройдет, как ты начнешь всех там крушить без разбора. А потом тебя самого убьют, с огромными потерями и ценой невероятных усилий – но все-таки. – Э-эх… – он скривил губы и отвернулся, махнув на меня рукой. Обиделся. Ну-ну. Мы выехали на вершину холма. Отсюда открывался шикарный вид на залив Четырех Ветров и мою цирцерию: несколько деревень, освещенных яркими электрическими лампочками, ветряные мельницы, поля, оранжереи… Люди замерли. Никто, кроме моих наемников, НИКОГДА не видел электрического света, и теперь все пытались понять: откуда у меня такие яркие светильники, и почему их так много. Вообще-то идея была проста до гениальности. Когда мы с Тимуром тащили капсулу, я вдруг подумал: а почему бы ее не разобрать? Она довольно большая. Провода, аккумуляторы, куча всевозможных деталей, которые не изготовить вручную, да те же лампы накаливания – там все это есть. И есть Универсальный Копир. Кладешь в него предмет, загружаешь более-менее сходное по составу сырье – и на выходе получаешь копию предмета. Причем, пользоваться этими благами цивилизации после нашего с Тимуром исчезновения никто не будет. Ну, то есть, будет, конечно… до тех пор, пока устройства не сломаются. А потом? Заменить их нечем, отремонтировать тоже не удастся, понять, как они работают – никому не под силу… Что мы теряем-то? …А на берегу залива Четырех Ветров действительно было ветрено. Мы нашли мельницу и сделали из нее электростанцию. Сначала одну. Потом наняли рабочих – и построили еще несколько, уже по нашим собственным чертежам. Потом еще… И в итоге в цирцерии Гонт появилась своя собственная электросеть – чудо из чудес, привлекающее внимание местных кочевников. Я обернулся на Нила. Тот сидел неподвижно и огромными глазами смотрел на огни, даже рот открыл от удивления. – Что? – спросил я. – Нравится? Он вздрогнул и заворожено кивнул. – Только не смотри на лампы, когда ближе подъедем, – предупредил я. – С непривычки глаза будут болеть. Потом, завтра посмотришь. Понял? Он кивнул опять. Медленно повернул ко мне голову и шепотом спросил: – А это… что такое? – Электричество, – сказал я. – Вообще-то нас с Тимуром за такое «прометейство» гнать бы надо в две шеи, да некому. Вот мы и колдуем потихоньку. – Так это колдовство? – неожиданно спокойно поинтересовался Нил. – Нет. Но чем-то похоже, наверное. Ты тут много нового увидишь: колючая проволока по периметру, каналы для орошения, подъемные механизмы… Ничему не удивляйся. Просто мы с Тимуром… изобретатели. Он посмотрел на меня слегка недоверчиво, как смотрят на человека, который назвался богом, кивнул, и вновь повернулся к электрическим огням. То ли не поверил, то ли просто решил пока ни о чем не спрашивать. Мы спустились с холма. Конный патруль, ехавший впереди, подал знак открыть ворота, и тяжелые створки поспешно отворили. За ними уже стоял наизготовку Управляющий. Я спешился и повернулся к своему отряду. – Всё, мы на месте! Это цирцерия Гонт, она принадлежит мне. Сейчас отдыхайте, все вопросы обсудим завтра утром. И ничего не бойтесь. Тут вас никто не обидит. Потом подозвал Управляющего, привычно пожал ему руку и сказал, уже в полголоса: – Привет, сегодня никаких докладов. Новичков покормить, отвести в купальни, выдать чистую одежду и расселить по комнатам в общинном доме. Наемникам и кучерам – выдать бочонок браги. А в мою спальню подать ужин на двоих. Ясно? Управляющий кивнул, улыбнулся мне и, молча, побежал выполнять поручения. «Ну, хоть этого выдрессировал, – втихомолку порадовался я. – Хотя ничего нового он не делает, все это уже привычно. Только ужин на двоих в мою спальню понесет впервые…» Махнув на прощанье Грохоту, я подал знак Нилу идти за мной и направился к своему поместью. Поместье – большое каменное здание с застекленными окнами и железной крышей, находилось совсем рядом, по ту сторону площади. Справа были казармы, слева – общинный дом, конюшни и хозяйственные постройки. Ничего особенного. Однако, Нил смотрел на мои владения, как на райские кущи, и постоянно вертел головой. Мне даже пришлось взять его под локоть, чтобы не застрял с открытым ртом посреди улицы. Видимо, его родная цирцерия выглядела куда хуже. Фонари так и вовсе привели его в восторг. – Как их зажигают? – недоуменно спросил он, щуря глаза на лампы. – Они же… высоко! По лестницам поднимаются? – Нет, – хмыкнул я, – это долго объяснять. Давай я тебе завтра покажу, ладно? Сейчас устал. Ехать весь день по ганнийским дорогам, да еще и с похмелья – это даже для меня слишком. Нил тут же подобрался и посмотрел на меня. – Так вы… – Что? – Хотите оставить меня здесь? – Пока нет, – вздохнув, сказал я. – Но, если мы с тобой не уживемся, ты сможешь сюда уехать. На правах свободного человека, разумеется. – Тут, наверное, много таких «свободных», да? – вдруг насупился он. – Хотя… Здесь в общем-то неплохо. – Неплохо? – Светло, – пояснил он. – И на центральной площади вместо позорного столба – фонарь. У вас что, никого не наказывают плетьми? – Нет. Половина жителей – бывшие рабы, они при таком отношении и взбунтоваться могут. Поэтому за мелкие огрехи я просто вычитаю из жалования. Поверь, это куда эффективнее. – Даже если воруют? – Особенно если воруют. – А если… вас кто-нибудь оскорбит? – Ну, смотря кто и смотря как. Могу в должности понизить. Могу свет отключить. Могу запретить появляться у меня с просьбами или вообще отдать под руководство бывшего хозяина этой цирцерии… Но меня тут редко оскорбляют. – А когда кто-то дерется, насилует, убивает? Я вздохнул. – За драки иногда штрафую, хотя и редко. А за все остальное – выгоняю к чертовой матери и отдаю имущество пострадавшим. Если удается доказать вину. Но Тимур нашел тут один гриб, который, если особым образом приготовить и подмешать в алкоголь, заставляет говорить только правду. Человек просто не может выдумать никакой лжи. Поэтому здесь понапрасну никто никого не винит – за клевету я тоже штрафую. В первое время многих пришлось выгнать, конечно… Нил вдруг нахмурился и замотал головой. – Погодите, вы… даже за насилие выгоняли? – Что значит «даже»? Разумеется, выгонял! На кой мне тут всякие уроды? Цирий издал указ: насилие и убийства караются изгнанием. Не подчиняешься Цирию – иди, куда хочешь. Люди, настолько несдержанные, что ради своей похоти могут ослушаться господина – это не те, кому я готов помогать. Абсолютная монархия имеет свои плюсы, да? Он какое-то время обдумывал мои слова, потом как-то скованно кивнул, поджал губы – и накрепко замолчал. * * * Моя спальня находилась на втором этаже дома, и вид из окон открывался чудесный: на залив, темную цепочку островов и деревню, освещенную огнями. Я немного постоял у окна, покурил, дожидаясь, пока принесут ужин, и опять повернулся к Нилу. Тот мялся неподалеку, разглядывая комнату. Хотя смотреть было особо не на что. Самая обычная комната: кровать, стол, низкий диванчик, шкаф, забитый каким-то хламом… Больше всего Нилу понравились чертежи, висящие на стене. – Что это? – спросил он, подходя ближе. – Мельницы? – Нет, это… приспособления, чтобы получать свет. Видишь лампочку на потолке? Он задрал голову, сощурился от непривычной яркости и тут же заморгал глазами, утирая слезы. – Привыкнешь, – усмехнулся я. – Хорошо хоть тут мощность маленькая, ветряки много не выдают. – Ветряки?.. – Ветряные электростанции. Он не понял, но я не стал ему объяснять. Да и как выдать курс физики мальчику из этого мира? Ему это как заклинания. Хотя он неглупый. Даже читать умеет, судя по тому, как легко разобрался с моими бумагами… Кстати. – Нил, а где ты научился читать? Он посмотрел на меня сквозь мокрые ресницы, нервно закусил губу, но все же ответил: – Я… меня отец научил. – Научил – а потом продал в рабство? Как так? – Он просто думал, что я буду работать с ним. В книжной лавке. Там пропитывают клеем страницы пергаментов, чтобы чернила не расплылись от сырости, а потом соединяют эти пергаменты вместе, в единые книги. Чтобы не напутать очередность страниц, надо было уметь читать. А потом я… сбежал, в общем. – Сбежал? – Да, хотя и ненадолго. Через день меня поймали. Привели обратно, а на отца наложили долговое обязательство. Вот ему и пришлось меня продать. – Погоди, какое «долговое обязательство»? – За попытку побега. В моей цирцерии это преступление. И, если сбежавшему нет восемнадцати, расплачивается не он, а глава его семьи. Деньгами, работой, телом… Чем угодно. Отец просто разочаровался во мне. Он не хотел платить мои долги. Тем более, если я потом опять сбегу. – Вот как, – задумчиво произнес я, – а что, с отцом было так плохо? Он передернул плечами. – Понятно. Можешь не объяснять. Но, чтобы ты знал – из этой цирцерии уходить не запрещается, только надо заранее сказать Управляющему. Он подберет кого-то тебе на замену, выдаст деньги за работу и поможет продуктами. Нил скептически фыркнул: – Знаете, никто не сбегает оттуда, где не держат. Я улыбнулся, подмигнул ему… И вдруг подумал, что он, в отличие от большинства ганнийцев, прекрасно понимает, что происходит. И какой на самом деле мерзкий этот мирок, и как в нем не хватает света, и почему я так отчаянно пытаюсь что-то изменить, хотя мои попытки, скорее всего, обреченные на провал… И что правитель здесь – это тот, у кого власти столько же, сколько ограничений, а люди так долго ходят по замкнутому кругу, что и забыли уже, куда хотели дойти… Все он понимает. Вот только сделать ничего не может. Как и я, но у меня, по крайней мере, хватает наглости пытаться. Слуга прикатил тележку с едой: жареное мясо, какие-то непонятные овощи, хлеб из грибной муки и напиток вроде чая. Мы поужинали, потом по очереди сходили в душ (хотя Нил все никак не мог понять эту «странную привычку» – мыться дважды в день, утром и вечером), а потом пошли спать. День сегодня выдался хоть и спокойный, куда спокойнее обычного, но дорога меня все-таки утомила. Ганнийский тракт и похмелье – вещи несовместимые. – Ложись, – я кивнул на кровать, застеленную чистыми простынями. Он, ни слова не говоря, скинул одежду и забрался под одеяло, подтянув его чуть не до подбородка. Испуганно глянул оттуда на меня. Я нахмурился. Чего это он так нервничает? Совсем недавно был спокоен, и говорил спокойно, и ел… А теперь? Потом до меня дошло. Он ведь сегодня утром сказал, что хочет «попробовать со мной пожить»! И безо всяких дополнительных мальчиков, функция которых сводилась бы к удовлетворению господина Тенебриса в постели… Ну что ж, тем лучше! Все равно я этих «мальчиков» на дух не переношу. Как и «девочек», и всех, кто бездумно следует приказам господ, а включать мозги даже не пытается. Погасив свет, я лег на кровать, но под одеяло забираться не стал – в комнате было жарко натоплено. Наоборот, содрал эту тряпку с Нила и подтянул его к себе. Он тут же замер и затих, будто кролик перед удавом, боясь пошевелиться. – Ну чего ты? – тихо спросил я. – Передумал? Он мотнул головой. – Тогда расслабься. Больно не сделаю. Он тяжело вздохнул и действительно попытался расслабиться, но вышло так себе. Я отстраненно подумал, что надо было как-то его подготовить, почаще прикасаться, говорить обо всякой ерунде, чтобы вызвать доверие, целовать хоть иногда… Но, с другой стороны, зачем? В Ганнии нет такого понятия как «совершеннолетие», только в отношении наследования собственности, а дети здесь довольно развитые, надо сказать. Никаких сантиментов я ему не обещал, честно и прямо озвучил свои условия: только секс, никакой любви. И он знает, что я не жестокий тиран. Это все, что ему нужно знать. А все остальное… Привыкнет со временем. Я осторожно обнял его за плечи. Погладил по спине, успокаивая, шепотом уговаривая не бояться, довериться мне. Потом распутал шнурок, стянувший волосы, и с удовольствием зарылся пальцами в мягкие пряди. От волос пахло травяным настоем и мылом. Все-таки ему очень подходит этот запах – особенно горьковатые полынные нотки. Хотя полыни тут, конечно, не растет, это какая-то местная разновидность… Но мне, по большому счету, было плевать, что это такое. Я наслаждался. Самые простые, незамысловатые ласки, ощущение теплого дрожащего тела в моих руках, дыхания где-то в районе ключиц, биения пульса… Господи, как же мне этого не хватало! Подумать страшно, сколько я был один. Сначала из-за работы, которая занимала все мое время, потом из-за подготовки к этому полету… А здесь, в Ганнии, ко мне вообще никто не прикасался целый год! Иногда Советник или Управляющий подсылали каких-то рабов, но я только отмахивался, кривя губы. На них даже смотреть было больно. Сломанные тупые существа, которых буквально с пяти лет учат быть постельными игрушками. Господи, да у земных шлюх и то больше достоинства, они хоть деньги получают за свои услуги! А эти… Вообще не думают о себе. Этакие куски мяса, обезличенные, мертвые, не способные к диалогу… Нил, наконец, немного расслабился, но совсем не так, как я ожидал. Просто взял и обмяк в моих руках. Губы сжаты в узкую линию, глаза крепко зажмурены, руки безвольно болтаются… Да что с ним такое?! Нервы шалят? Я бережно провел кончиками пальцев по его щеке. Коснулся губами шеи, надеясь, что постепенно он оттает, как в прошлый раз, и проявит инициативу. Но нет – чем дольше я целовал его, тем напряженнее он становился. Минут десять я пытался его расшевелить: гладил, что-то тихо говорил, спускаясь поцелуями по его груди, обводя светлые ореолы сосков кончиком языка, мягко поглаживал пах, прямо сквозь тонкую ткань белья… Без толку. Он вообще никак не реагировал на мои прикосновения. Только сердце колотилось под ребрами, а дыхание сбивалось от испуга. Не знаю, почему, но меня это рассердило. Он ведь согласился! Ну, так зачем говорить «согласен», если не согласен? Я ведь не торопил его. Ни к чему не принуждал, не устанавливал сроков. Он мог бы хоть неделю думать, хоть месяц, да мог бы вообще отказаться, в конце концов! Но нет, прошло три дня, и он заявил: «хочу попробовать». А теперь каменеет в моих руках, будто я его насилую. Да и что изменилось? В тот раз он отвечал мне и вполне искренне! Или это как с той люстрой: пока не было выбора, он с отчаянием смертника кидался в любые авантюры под девизом «Плевать!», а потом, когда выбор появился, тут же растерял всю свою браваду? Неожиданно для себя, я начал злиться. Церемониться с парнем больше не хотелось, хотелось просто взять и трахнуть его как следует, в назидание, так сказать. Ненавижу, когда люди говорят не то, что думают! Особенно, если их мнение готовы учитывать. В Ганнии все такие, черт возьми! Спрашиваешь человека: «Ты хочешь работать в поле?». Он говорит «Хочу», а на другой день приходит к тебе с жалобой, что его тонкие пальцы портного не годятся для черенка лопаты. Нет, чтобы сразу сказать: «Я портной и хочу работать портным»! Вместо этого он будет кивать и отводить глаза, пока я сам не выясню, что отправил человека на неподходящую должность и теперь надо искать ему замену. Вот и с Нилом так же. Сказал и не подумал. А теперь, посмотрите на него – этакая жертва обстоятельств, даже глаза открыть боится! – Нил, ты точно этого хочешь? – прямо спросил я. Он вновь испуганно глянул на меня и кивнул. Я только выматерился сквозь зубы. – Ну, что ж. Давай тогда, на живот! Он завозился в постели, то отодвигая одеяло, то бросая на меня дикие взгляды, то приподнимаясь на локтях. Меня это окончательно взбесило. Без лишних слов я развернул его лицом вниз. Одним движением стянул белье, сунул под живот подушку и погладил худые крепкие ягодицы. Он только замер, хватая ртом воздух. Интересно, скажет или нет? Или надо и в самом деле его трахнуть, чтобы потом получить признание: мол, «я не готов»? Нависнув над ним сверху, я поцеловал острую лопатку и медленно провел кончиками пальцев по выступающим позвонкам, сверху вниз. Надо же, совсем худой… Каждую косточку на просвет видно. И побледнел так, что кожа почти сравнялась цветом с простынями. Что ж ты творишь, маленький идиот? Ты ведь успел уже худо-бедно разобраться, с кем имеешь дело, ну и зачем тогда подчиняешься? Стоп. Я вдруг остановился, пораженный внезапной мыслью. А что если он… что если у него просто никого не было? Тогда понятно, почему он так нервничает! Оказаться в постели Тенебриса, большого страшного дядьки с поганым характером, да еще и собственного хозяина – и не суметь доставить ему удовольствие, потому что опыта у тебя ноль, а красотой ты не блещешь… это, пожалуй, действительно страшно! Поймет, что толку от тебя никакого, и выгонит к чертовой матери. А ты вот даже примерно не знаешь, как ведут себя «мальчики для забав». И рад бы, но тебя этому не учили. Тебя учили пропитывать клеем страницы пергаментов и потакать жестокому отцу, который продал тебя «на убой» этому самому Тенебрису… Я медленно выдохнул, пытаясь успокоиться, и тронул его за плечо. – Нил, ты… это у тебя в первый раз? Он перестал дышать. Подтянул руки к лицу, уткнувшись губами в стиснутые кулаки, а потом глухо и как-то обреченно сказал: – Нет. Вот теперь замер уже я. Глаза у меня медленно расширились от подступающего понимания, страшного, логичного и простого. Черт подери… Да ведь его же насиловали! Нет, я знал, что в Ганнии с рабами не церемонятся. И догадывался, что в мою тенебрию Нила привезли далеко не сразу, а сначала потаскали от одного хозяина к другому. Но мне почему-то и в голову не приходило, что такой упрямый пацан мог даться кому-то в руки. Даже несмотря на следы от веревок у него на запястьях и отметины от кнута. Он ведь… – Прости, – шепотом сказал я. Опять закутал его в одеяло, подтянул к себе и крепко обнял, уткнувшись губами в растрепанную макушку. – Прости, прости, маленький… Какой же я все-таки идиот, а! Надо было сказать, я бы тебя и не трогал… – Нет, – тихо отозвался он куда-то мне в шею, – я не хочу, чтобы вы… чтобы еще кто-то… – Тихо-тихо, – я провел рукой по его волосам. – Это все ерунда, слышишь? Не забивай себе голову. Мне нравится, что ты рядом. Что ты рисуешь свои картинки, говоришь со мной, ненавязчиво поддерживаешь… Именно ты. В Ганнии таких очень мало, будь моя воля, я бы вас в Красную книгу заносил и хранил под стеклянным колпаком, как редкие растения… А спешить нам некуда. Будешь готов – скажешь. Только не закрывайся от меня, ладно? Я не стану давить. Хочешь, будем спать отдельно или просто в обнимку – мне, наверное, и этого хватит... Или можем баловаться, как в тот раз: только губы и руки, не больше… Нил поднял голову и недоверчиво посмотрел на меня: – Вы… – Что? Я год уже без секса! Знаешь, почему? Он помотал головой. – Потому что противно… с этими. Как будто нельзя по-человечески: понравились друг другу, посидели-выпили-поговорили, потом переспали. Ну, что может быть проще! Так нет. Иерархия, законы, этикет, люди все поголовно ведут себя, как скоты, одни кичатся титулами, другие ползают на брюхе, третьи тебя задушить готовы, когда ты уснешь… Иногда, кажется, вроде бы нормальный человек, а потом узнаешь его чуть ближе – и самому противно становится, – я потянулся к тумбочке за сигаретами, выпустив Нила из объятий. – Но ты… от тебя ощущение совсем другое. Искреннее. Настоящее. У меня тут ни с кем такого не было, даже намеком, а это дорогого стоит, поверь мне. Я, конечно, тебя не знаю, мы с тобой знакомы-то всего три дня… Но если выбирать между невинными поцелуями с тобой и скотоложестовом – я однозначно выбираю поцелуи! – Вы странный. Очень странный, – тихо сказал Нил. И вдруг неожиданно успокоился. Я хмыкнул и прикурил сигарету, вновь обнимая его за плечи одной рукой. – Да, мне часто это говорят… Ну, так что? Ты согласен? Или опять скажешь «да», а потом окажется, что «нет»? – Господин Кир… – Давай уже без «господинов», а? – поморщился я. – К-кир, – с трудом выговорил он и поежился, будто обозвал меня бранным словом. – Я ведь ничего не умею. И каким бы… особенным вы меня не считали, вам совершенно не обязательно думать о моих ощущениях. Вы же Тенебрис, а я… Простите, но я не могу понять, зачем такие сложности? – Сложности? Он удивленно нахмурился, не понимая вопроса. – Взаимность – это не сложности, – усмехнулся я. – Да и вообще, кому охота иметь дело с бревном? Он нахмурился еще сильнее. Ну да, в Ганнии деревьев не растет, откуда ему знать, что такое «бревно»? – Ладно, – я вздохнул и затушил сигарету в глиняной пепельнице. – Давай так. Ты попытаешься просто получить удовольствие. Условия те же – только балуемся, никаких… проникновений. Забудь, что я Тенебрис, забудь, что ты пока еще раб, обо всем забудь, в постели это не важно. А потом поговорим. Идет? Он недоверчиво глянул на меня, но кивнул. – Вот и отлично, – я бережно обхватил его за плечи, укладывая на спину, – закрой глаза! Он покорно зажмурился. Я погладил его по щеке, убрал за ухо растрепавшиеся пряди светлых волос. Медленно, едва касаясь, поцеловал в уголке губ и двинулся ниже, вдоль шеи, потом по груди, постепенно спуская одеяло. Оказалось, что нежная кожа над ключицами у него очень чувствительная. Когда я провел по ней языком, он вздрогнул и стиснул зубы, чуть запрокинув голову. А я подумал, что ему, наверное, было очень страшно и больно, когда кто-то… И кто же эта тварь, интересно? Хотя какая разница, все они одинаковые… Мне вдруг до невозможности, прямо до отчаяния стало жалко этого паренька. Умный, добрый, талантливый. И, как это часто бывает в Ганнии, абсолютно беспомощный. В чьих-то жестоких руках. Ломающих это тонкое тело, выкручивающих суставы… Господи, как я ненавижу этот мир! Здесь же девяносто процентов – натуральное зверье, и десять – такие, как Нил, чистые, светлые, но забитые и запуганные до полусмерти. Хотя Нил при этом еще и рисует никем никогда не виданное солнце. Как – он и сам, наверное, не понимает… Я поймал его руку, поцеловал в теплую ладошку и крепко прижал к своей щеке. Он не двигался, только едва заметно вздрагивал всем телом, будто не веря, что его можно так искренне целовать. Хотя пятнадцать минут назад я делал то же самое. А потом сам же все испортил, идиот… Ну, ладно. Я исправлюсь. Меньше всего мне хочется, чтобы этот мальчик меня боялся. Обведя языком узкую впадинку пупка и огладив нервно вздымающиеся ребра, я двинулся ниже и вдруг с удивлением понял, что он возбужден. Вот, значит, как с тобой надо? Сначала разговоры, обещания, потом секс, да? Недолго думая, я обхватил губами небольшой аккуратный член и всем телом почувствовал, как Нил дернулся от неожиданности. М-да, это у него явно в первый раз! Успокаивающе сжав его ладонь, я начал двигаться. Сначала медленно, осторожно, давая ему привыкнуть к новым ощущениям и справиться с шоком от того, что сам господин Тенебрис пожелал доставить удовольствие рабу – в Ганнии это было что-то неслыханное – потом ускорил темп. Честно говоря, опыта в таких делах у меня было немного. Мой мир, давно переживший все половые и межрасовые предрассудки, все-таки не стал миром свободных нравов, и я экспериментировал только по молодости, когда еще учился в Академии Искусств. А потом… Была работа, много работы. Так много работы, что о личной жизни думать было некогда. Но я старался, и через несколько минут был вознагражден тихим отчаянным стоном и плавным движением бедер. Нил часто дышал подо мной. Выгибался, стискивал мою руку, запрокидывал голову… Еще немного – и он сдавленно вскрикнул, пытаясь отодвинуться. Но я не пустил и крепко прижал к постели. На вкус он оказался таким, как я и ожидал: чуть сладковатый, терпкий, с примесью диких трав и озерной воды. Надо же… Все-таки люди этого мира во многом отличаются от землян. По вкусу можно понять, где он родился. Цирцерия Айвэ. Бесконечные заливные луга, степь, редкие зубцы скал, покрытые мхом и оплетенные корнями сциофитов, десятки маленьких камышовых озер и сотни родников… Я поднялся. Нил смотрел на меня, как висельник на палача, не веря, что после этого я оставлю его в живых. – Ты как? – тихо спросил я, укладываясь. – Все нормально? – Вы… зачем вы… – Тебе не кажется, что после этого можно и на «ты»? – я демонстративно облизнулся. – Ну-ка, повторяй за мной: «ты», «Кир». – Ты… – чуть слышно выдохнул он. И я довольно улыбнулся. – Молодец! Пить хочешь? Воды принести? – Не надо, я сам… – Да лежи уж! – я быстро поднялся, наполнил два стакана и протянул один ему. Подождал, пока он утолит жажду и спокойно заговорил: – А теперь послушай. За пределами этой спальни, да и вообще любой спальни, где находимся ты и я – существует господин Тенебрис, глава Ганнии, и Нил, его раб. Но, пока мы здесь одни, есть только Кир – просто человек, и Нил – просто человек. Мне бы хотелось, чтобы ты это понял. Со мной не надо как-то по-особенному себя вести. Твои «выканья», «господины», «простите-извините»… они мне не нужны. Не нравится что-то – говоришь прямым текстом: «мне это не нравится». Понял? Так будет проще и тебе, и мне. Хочешь чего-то – опять-таки, просто говоришь: «я хочу то-то». Если я не смогу выполнить твою просьбу, то скажу об этом сразу и объясню, почему. Договорились? И не надо жертвенности. Она никому не принесет удовольствия, ни тебе, ни мне. Он медленно кивнул, сжимая стакан двумя руками. – И еще, – продолжал я, – когда мы вернемся в тенебрию, и я оплачу ремонт Церемониального зала, официально ты уже не будешь рабом. Но можешь быть моим… как это называется, Виссаром?.. Типа личного наложника. Не очень благозвучно, согласен, но этот статус, по крайней мере, позволит тебе свободно выходить из комнаты. А у меня для тебя есть работа. Как ты на это смотришь? – Работа? – заинтересовался Нил. – Какая? – По твоей специальности. Ты же художник? Ну, вот и будешь рисовать. Подумай, как следует. У тебя два дня, пока мы не вернулись назад. Проблема в том, что статус Виссара пожизненный, как и Тенебриса. И если со мной что-нибудь случится, а это при моей… бурной деятельности вполне возможно – тебя тоже убьют за компанию. Но, с другой стороны, только так у тебя будет полный иммунитет, и ни Советник, ни Думающие Старцы, ни Цирии ничего не смогут тебе сделать, пока я жив. За это им грозит поражение в правах. А всякой мелкой шушере, типа Вакхов и тому подобных пиявок, и вовсе не поздоровится. Тебя будут охранять Золотые Панцири, как человека под личным покровительством Тенебриса. Понимаешь? Нил потупился и часто заморгал, обдумывая услышанное. – А этот статус накладывает какие-то обязательства? – спросил он. – Для всех – да. Но свечку никто держать не будет. И проверять, что мы там делаем за закрытыми дверями, псалмы читаем или трахаемся, тоже никто не посмеет. Для нас ничего не изменится, только у тебя будут развязаны руки. Я бы предложил тебе какой-нибудь другой вариант, но его просто нет. Если ты хочешь остаться со мной и работать, я имею в виду. – Что такое «псалмы»? – вдруг невпопад спросил он. Я хмыкнул. – Книжки такие свяще… умные. – А если вы… ТЫ когда-нибудь сам захочешь от меня избавиться? – Отправлю сюда, в цирцерию. Только и всего. Говорил же, между нами ничего не изменится. Просто быть Виссаром небезопасно. Поэтому – думай. Когда я подпишу тебе вольную, придется как-то объяснять наше совместное проживание. Ты можешь для всех остаться рабом, а вольную тихо припрятать у себя – тоже, кстати, вариант. Но тогда ни о какой работе не может быть и речи. Нил задумался, перебирая тонкими пальцами складки на простынях. – Мне и правда позволят рисовать? – Да. И деньги за это будут платить. Труд свободных людей должен оплачиваться, разве нет? Хотя не обещаю, что будет легко. Начальник из меня суровый, злобный и очень несдержанный на язык. – Я согласен, – твердо сказал он. – Это значит «согласен» или «сейчас согласен, а потом передумаю»? – Согласен, – повторил он. И добавил чуть тише: – Спасибо. Я вздохнул и поцеловал его в растрепанную макушку. – Эх ты… чудо в перьях. Давай спать, а? У меня завтра еще очень много дел. Он кивнул, и я бережно укрыл нас обоих одеялом.