Витражи

Утро в кои-то веки началось приятно: с теплого дыхания на шее, чириканья каких-то пташек за окном и красноречивой выпуклости, упиравшейся мне в бедро. Не открывая глаз, я поцеловал Нила куда-то в щеку, развернул его спиной к себе, обнял поперек туловища и, мягко погладил внизу живота. Он застонал во сне и придвинулся ближе. Тогда я осмелел, сунул руку ему под белье и сделал несколько осторожных движений ладонью, пытаясь не слишком прижиматься к его спине и ягодицам. Это было просто выше моих сил. Он чуть прогнулся в пояснице, откинул голову, громко задышал сквозь зубы и… Проснулся. – Господин Кир… – Лежи спокойно, – велел я. – И не надо называть меня в постели «господином». Еще раз услышу – отшлепаю. Так и знай. – Но… – Тебе неприятно? Хочешь, чтобы я перестал? Он зажмурился и опустил голову: – Н-нет, но… Я просунул вторую руку под подушкой, обнял его, не переставая двигать ладонью, и уткнулся губами в мягкие волосы. – Все хорошо, Нил, не бойся. Я ничего не сделаю, пока ты сам не захочешь. Вместо ответа он зажмурился и отчаянно застонал. Для меня эти стоны были – как музыка. Очень хотелось видеть рядом не зажатого паренька, который злится и боится, а художника с тонким чувственным восприятием, свободного, только-только познающего эти простые удовольствия. По сути, он ведь еще подросток. Его не успели окончательно сломать, изуродовать и превратить в… ганнийца. Значит, не все потеряно! Надо только приложить немного усилий, отогреть его, показать, что не все люди – сволочи… Минут через пять он задрожал всем телом, изогнулся дугой на смятых простынях и кончил мне в руку. Я тут же встал. Принес ему мокрое полотенце, а сам закрылся в ванной – принимать душ и тихо спускать пары в одиночестве. Пусть не думает, что обязан «платить мне услугой за услугу» каждый раз, как я к нему прикасаюсь. Когда я вышел, он до сих пор лежал в постели. Это было странно, потому что обычно он поднимался одновременно со мной и даже успевал одеться, пока я в душе. Видимо, такое понятие как «утренний секс» было ему в новинку. Я хмыкнул и присел на край: – Ты как? – Я… все хорошо, господин Кир, только зачем вы… – Опять «господин»?! Что я тебе говорил по этому поводу? Он замер и побледнел. – Вот именно, – кивнул я. Без лишних слов сдернул с него одеяло, перевернул на живот – и звонко шлепнул по заднице. Нил замер. Полежал немного, уткнувшись лицом в подушку… Потом, видимо, понял, что это все и больше ничего не будет, оглянулся на меня через плечо и уставился круглыми глазами. – Теперь понятно? – хмыкнул я, с удовольствием наблюдая, как целая гамма эмоций меняется на его лице. От страха и недоумения – к облегчению, пониманию и даже тщательно скрываемому веселью. – Да, гос… э-э-э, Кир. – Смотри у меня! – я шутливо погрозил ему пальцем. – Еще раз услышу – так легко не отделаешься! – Простите. – И прощенья не проси! Сколько можно? Не одно, так другое, да? – Я вовсе не хотел вас обидеть. Извините, госпо… – он быстро глянул на меня и зажал себе рот ладонью в притворном испуге. Нет, он явно меня провоцировал! Догадался, что больно я ему не сделаю – и с удовольствием включился в новую игру: «глупый раб и нервный хозяин в одной постели». Надо же… Оказывается, он и так умеет! Я зарычал и навалился на него сверху: – Ну все! Прижал его запястья одной рукой, другой схватил за подбородок и впился в губы поцелуем: сначала грубым, почти болезненным, потом постепенно все нежнее и мягче. Ослабил хватку. Бережно обвел кончиками пальцев его лицо, убрал со лба светлые волосы – и отпустил. Он остался лежать распластанным на смятых простынях, с покрасневшими щеками и затуманенным взглядом. Я помимо воли засмотрелся на него. Такой он был… трогательный, беззащитный, расслабленный. И совершенно меня не боялся. – Нил, – я приподнялся на локте, – скажи, у тебя кто-нибудь был, ну… по взаимному согласию? Хоть раз? Он мотнул головой. – А первая любовь? Мальчик там, девочка, не важно… Еще одно отрицательное движение головы, но не такое уверенное. Вздохнув, я погладил его по волосам: – Может, тебе и правда лучше остаться в цирцерии? Тут много твоих ровесников. И работа найдется. Жил бы в этой комнате, расписывал стены фресками или помогал тому художнику, который в домике с флигелем живет… А? Мальчишка замер и несколько секунд, не дыша, сверлил меня испуганным взглядом. Теперь уже – по-настоящему испуганным. – Я что-то сделал не так? – наконец, прошептал он. – С чего ты взял? Я просто тебя спрашиваю. – Но ты же… предлагал мне стать Виссаром, жить вместе! А теперь… – он закусил губу и зябко поежился, будто от холода. – Это из-за того, что я не… я… – Что? – Из-за того, что у меня кто-то был? – его голос сорвался на хриплый шепот. – Из-за того, что меня кто-то… а теперь со мной приходится возиться, сдерживаться… Ты и тронуть меня не можешь, потому что обещал, и что со мной делать, с таким… ущербным, не знаешь. Это ведь непросто. Я понимаю. Ты, наверное, об этом не подумал, когда предлагал мне статус, а теперь… Я нахмурился: – Что за ерунда? По-твоему, я сам себя загнал в ловушку какого-то мнимого благородства, а теперь пытаюсь дать задний ход? Я всего лишь спросил, хочешь ли ты остаться! Он поднял на меня подозрительно блестящие глаза. А я подумал, какой он все-таки молодчина – прекрасно все понимает. Я ведь и сам не так давно прикидывал, нужен мне такой… «ущербный подарок» или не нужен. А потом решил, что нужен. Как бы эгоистично это ни было с моей стороны. И оставлять его в цирцерии я не хочу. Не хочу – и все тут! Я хочу его себе. Его рисунки, его тихий голос, его манеру извиняться через слово, где надо и где не надо, его тонкие руки и бледную жилистую задницу. Хочу приходить домой и смотреть, что он нарисовал, пока меня не было. Утаскивать его в душ и наблюдать, как он краснеет, пока раздевается. Обнимать в те моменты, когда совсем паршиво… Не знаю, чего я так проникся этим пацаном. Но вот – проникся. Причем, настолько, что готов был его отпустить, если ему так будет лучше. У него ведь даже первой любви, как таковой, не было! И «секс» рифмуется с «насилием», и никакого положительного опыта… А тут я. Взрослый дядя, от которого взаимности не дождешься. Мне он, конечно, нравится, даже очень… Но тех ярких, первоначальных ослепительных эмоций, которые бывают у подростков, я ему дать не смогу. И что, из-за моей прихоти лишать его возможности быть любимым? Найти кого-то подходящего? Нил серьезно посмотрел на меня: – Ты говорил, в цирцерию можно будет уехать, когда угодно, так? Я кивнул. – Вот я и уеду, – сказал он, – если ничего не получится. А пока – можно я с тобой? – Просто мне казалось, тебе здесь спокойнее, – попытался объяснить я. – Никаких знатных господ, придворных интриг и все такое. Плюс, ты мог бы найти тут кого-то… своей возрастной категории. Не такого, как я. – Что значит «своей категории»? – Ну, одного с тобой возраста. – А я не хочу одного со мной возраста, – вдруг заявил он. – Я хочу… как есть. Да уж, мрачно подумал я, вновь обнимая его за плечи и прижимая к себе. Если даже это «как есть» кажется ему лучше свободной жизни, то боюсь представить, какой она была, эта жизнь. Хотя, что тут представлять? Выйди на улицу в Аротахе, посмотри вокруг – и сразу все будет понятно… Я поцеловал его в висок и рывком встал с постели: – Ну, что ж! Тогда пять минут на сборы – и поехали назад, в мой террариум… то есть, в тенебрию! Он просиял и подскочил с постели. Натянул рубаху, штаны, куртку, метнулся в ванную, завязал шнурком свой обычный «хвостик» на затылке… И через пять минут вытянулся передо мной в полной боевой готовности. Я за это время успел только позвать слугу и потребовать мунго. Все остальное было обговорено еще вчера: наемники ждали моего сигнала в казармах, бумаги были упакованы, а повозка, запряженная четверкой бледных тенебрийских коней и нагруженная золотом, стояла у ворот, готовая в любой момент отправиться в путь. Нил об этом, конечно, не знал. Увидев мунго и меня, развалившегося на диване в одних домашних штанах, он с недоумением поднял брови. Зачем было так торопиться? – Готов? Молодец, – похвалил я и кивнул ему на диван рядом с собой: – Садись. Выпьем этой гадости, позавтракаем и поедем. Сегодня мы налегке: одна повозка и пятеро конных наемников. После обеда уже будем в Аротахе. – А как же «пять минут на сборы»? – недовольно проворчал он, пододвигая к себе кувшин. Я немного смутился. – Ну… это шутка была. Все равно без нас никто не уедет – они ведь эскорт, а я ими командую. Просто забавно было наблюдать, как ты носишься по комнате туда-сюда. – Ясно, – Нил внимательно посмотрел на меня, сощурился и пожевал губами. – Да, смешно получилось, господин Тенебрис. Вы веселый человек. Я не выдержал и захихикал, с удивлением сообразив, что он… иронизирует. Боже, прелесть какая! И эта выгнутая бровь, и недовольное, почти сердитое выражение лица, и голос – ворчливый, как у старой бабки… Никогда его таким не видел! Надо чаще над ним шутить по-глупому. А еще мне пришла в голову мысль, что сегодня мы проведем как минимум семь часов наедине. В уютной крытой повозке. И там будут мягкие диваны, шторки на окнах, заначенная бутылка коньяка под сиденьем и целая гора мягких подушек. Я усмехнулся сам себе и покачал головой. Вот ведь! Год жил без секса и ничего. А теперь появился этот мальчик – и у меня уже целый вагон фантазий «на тему»… * * * Дорога домой всегда короче. И, хотя мои комнаты в тенебрии можно назвать «домом» с большой натяжкой, я все равно спешил туда, потому что там Тимур, и незаконченные дела, и наполеоновские планы… У сотрудников ИПП вообще, где планы – там и дом. Хотя бы временный. Повозка катила по дороге, то и дело подпрыгивая на камнях, наемные солдаты ехали обычным строем: один далеко впереди, двое в авангарде, двое замыкающих… И по крыше мелко барабанил дождик – один из тех противных ганнийских дождиков, которые, кажется, вот-вот пройдут, но в итоге затягиваются на неделю. Поглядывая на мокрых наемников, я втихомолку радовался, что никаких рабов мы в этот раз не везем, а значит, можно сидеть в тепле. Повозка отапливалась: в "багажном" отделении была кочегарка, нагревающая воду, и эта вода бежала по трубам под сиденьями. Каждый час кто-то из наемников подкидывал туда брусок сухого мха, не давая огню погаснуть. Поэтому температура в повозке была вполне комфортной, чуть выше комнатной. Вскоре поднялся туман – вечный спутник дождя. Окна запотели, каменистая пустошь за ними растаяла в молочной дымке, и мы ехали, будто внутри гигантского облака. Даже в повозку просачивалась холодная сырость. Нил вообще старался не поднимать глаза на окна. Я так понял, в его родной цирцерии Айвэ туманы стояли чуть не каждый день, и вспоминать о покинутом доме ему не хотелось. Это нагоняло на него тоску. Первые часа два я пытался отвлечь его разговорами. Рассказывал обо всем подряд: о ветряках, о том, как Тимур однажды спутал съедобный гриб Коэ с ядовитым Кохэ, сожрал его, запил вином с перепугу – и выяснил, что в сочетании с алкоголем яд не опасен, однако, действует, как сыворотка правды… О том, как я задавал ему каверзные вопросы, пользуясь случаем, и припоминал потом ответы… О мастере с Южных островов, который изобрел «педальную лодку» (что-то типа катамарана) и переплыл на ней залив Четырех Ветров… Нил слушал с интересом, однако, стоило мне замолчать, он опять погружался в меланхолию и косился на туман за окном. В конце концов, я не выдержал. Задвинул шторы, зажег маленький светильник на стене, едва разгоняющий темноту – и сполз на пол между сиденьями. – Что ты делаешь? – растерялся он. – А сам как думаешь? – я принялся по одной расстегивать пуговицы на его штанах, глядя снизу вверх и насмешливо улыбаясь. – Лечу тебя от уныния! Давно хотел попробовать… в повозке. А тут и повод нашелся. Нил растерянно поежился на сиденье. Пробормотал что-то наподобие «господин Кир», замотал головой, будто открещиваясь от собственных слов, и попытался поднять меня обратно за плечи. Не тут-то было. Я надавил ему на грудь, заставляя откинуться на спинку, стянул с него штаны до самых щиколоток и бесцеремонно раздвинул колени. В тенебрии на такие вот «эксперименты» времени уже не будет. А сейчас мы в пути. Ехать еще полдня, за окном туман, а мой мальчик решил удариться в неприятные воспоминания. Действительно, чем не повод? Конечно, с бОльшим удовольствием я разложил бы его тут, на этом диване, в красивой художественной позе, пооткрывал все окна, чтобы у него и в мыслях не было ассоциировать дождь и туман с чем-то еще – а потом долго, медленно, вдумчиво двигался в нем, пока впереди не покажется городская стена. Плевать на наемников, которым пришлось бы часами слушать крики и стоны. Они все равно немые, никому не скажут… А Нил бы раз и навсегда забыл, каково это – впадать в меланхолию во время дождя. Но не сейчас. Сейчас я, максимум, покажу ему на практике несколько полезных приемов. Может, и сам освоит когда-нибудь… Я погладил худые бедра. Провел по ним ладонями от паха до коленей, мягко массируя, потом наклонился и поцеловал напряженный живот. Нил, уже привыкший к моим рукам, не сопротивлялся, только хватал ртом воздух и заворожено наблюдал за мной, опустив глаза. Должно быть, та еще картинка – Тенебрис на коленях перед рабом… Хотя сам я не видел в этом ничего особенного. В моем мире понятия «комплексов» и «аморального поведения» давным-давно изжили себя, да и прикасаться к молодому крепкому телу было приятно, тем более, после года в одиночестве. Он пах луговыми травами и озерной водой. Смешно вздрагивал, когда я спускался губами вниз по его животу, и сосредоточенно хмурился, словно боялся сказать или сделать что-то не то. В очередной раз подняв на него глаза, я увидел, как он кусает губы. Сильно, чуть не до крови… И меня это почему-то завело. Подумать только, какие дикие образы роятся в его голове! Пустая дорога, дождь, туман, пятеро наемников скачут по грязи буквально в двух шагах, а он тут – в роскошной повозке с закрытыми шторами, освещенной теплым сиянием масленых светильников, сидит на диване, раздвинув ноги, с отменным стояком, и штаны у него болтаются где-то на щиколотках. А самый главный человек в Ганнии, Тенебрис Кирриан Гонт, жадно глядит на него снизу вверх. И целует в живот, постепенно продвигаясь к паху… Да. Закусить губу – это не слишком эмоциональная реакция в таких обстоятельствах. Мне вдруг захотелось услышать его крики. Не стоны, а именно крики, чтобы даже наемники оглянулись. Так шокировать его, так удивить его каким-нибудь бесстыдным действием, неприемлемым для «господина» по отношению к рабу, чтобы он не выдержал и заорал. Он всегда был тихим, спокойным, сдержанным. Когда ему было страшно – стискивал зубы и каменел, как статуя, когда больно – жмурился и молчал, когда хорошо – тихо постанывал… Интересно, он вообще умеет кричать? Я спустился, наконец, к его члену и одним движением вобрал его в рот, пытаясь расслабить горло. Получилось плохо – я едва не закашлялся с непривычки. Все-таки подобную науку за один раз не освоишь, тут нужна практика. Но Нилу мой энтузиазм, похоже, понравился, он выгнулся на диване и зашипел сквозь зубы, отчаянно хватаясь руками за обивку и жмуря глаза. Я подхватил его под ягодицы. Потянул к себе, заставив лечь спиной на сиденье, облизал пальцы и осторожно толкнулся внутрь, не прекращая работать губами и языком. Для себя я давно решил, что пока мы не вернемся в тенебрию, и он сам не попросит, я даже не попытаюсь миновать эту черту, пусть будут губы и руки – но не больше. А если что-то пойдет не так, сразу остановлюсь. Хотя вообще-то было странно, что Нил позволяет к себе прикасаться. Жертвы насилия обычно ведут себя более сдержанно, не доверяют, боятся, испытывают отвращение… Он, конечно, не кисейная барышня, для которой это травма на всю жизнь… Но и не бесчувственный чурбан, забывающий любую жестокость на утро. Тогда почему? Откуда такое доверие? Когда я только готовился вступить в должность Тенебриса, мне довелось побывать на гулянке знатных господ. У них это называлось «церемонией посвящения в Совет», или чем-то вроде, но по сути это была обычная гулянка. Много выпивки, много музыки и рабы для развлечений. Тогда я еще не знал, что эти рабы куплены специально, чтобы их насиловали и убивали. Пришел на сабантуй только «для галочки»: объявить начало, поздороваться с богатыми Цириями и сказать тост. Говорить надо было с возвышения в центре зала. Уже на обратном пути, спускаясь по лестнице, я мимоходом глянул на череду колонн у дальней стены. Там устроились два здоровенных мужика. Один из них держал поперек туловища молодого мальчика-раба, голого, худенького, чем-то похожего на Нила, а второй стискивал его бедра и вбивался в тонкое тело изо всех сил. Мальчишка не двигался, хотя ему, наверняка, было больно – по ноге у него стекала тонкая струйка крови. Лишь стискивал зубы да глотал слезы. Я матюгнулся и хотел уже пробраться к нему сквозь толпу, но Тимур вовремя поймал меня за локоть. «Не надо, – сказал он, – у тебя нет полномочий забирать отсюда рабов. Пойдем». И я ушел. Позволил себя увести. А потом так насмотрелся на всякие зверства, что эта сцена просто выпала из памяти, смешавшись с другими, куда более жестокими, и уже не казалась такой страшной на их фоне. Зато теперь я вспомнил об этом и подумал: что если Нилу пришлось через такое пройти? И как, КАК он может после этого кому-то довериться?! Почему подпускает меня так близко? Нет, я, конечно, не делал ему ничего плохого… Но и хорошего, по сути, тоже не делал. Относился к нему, как… человек, наделенный властью, относится к милому, но бесправному существу, которое не может само о себе позаботиться. Да, у меня были на то причины. Я совсем не знал его и в любой момент ожидал подвоха: какой-нибудь выходки в ганнийском стиле типа желания пойти, посмотреть на казни, или попытки убить меня во сне, или еще чего-то подобного… Не хотел разочаровываться. Мне проще было поверить в «милого и бесправного», чем в умного, искушенного, но при этом адекватного парня, который, живя в этом мире, не стал его частью. Однако, Нил оказался на удивление добрым, чистым и открытым человеком. Когда я узнал его получше, мне даже стало стыдно за себя. Это не он вел себя, как истинный ганниец – а я. Это я стал частью этого мира, это из меня пер гадким потоком неоправданный скепсис пополам с жестокостью. И это я, вместо того, чтобы освободить мальчишку, таскал его за собой, как щенка на привязи, лапал и учил трахаться. Кирилл Гонтарев, человек с Земли, так бы не поступил. Его бы совесть замучила. А вот Кирриан Гонт, правитель Ганнии, никогда не был моралистом, он вообще сначала делал, а потом думал. Ему ничего не стоило загнать парня в угол, привязать к себе обещанием работы и нового статуса, едва не изнасиловать – и только потом понять, что зря, наверное, он так себя ведет. Но Нил-то почему мне все это позволил?! Он ведь неглупый мальчик и прекрасно понимает, что если человек выглядит хорошим на фоне козлов – то это вовсе не значит, что он действительно хороший, это значит, он просто «меньшее из зол»! Как он мог мне довериться? …А с другой стороны, теперь это не важно. Он едет со мной. Он будет жить в моих комнатах, спать в моей постели, работать под моим началом – а мне остается только «сглаживать острые углы». Учить его самоуважению, открытости и умению получать удовольствие. Объяснять, что секс может быть и приятным, а партнер – это не насильник, думающий только о себе, а чуткий, внимательный и осторожный человек. Который не сделает ему больно. Которому можно доверять. Правда, выходило у нас… почти комично. Когда мы выехали на Феофановы холмы – самый грязный и разбитый участок дороги, нашу повозку затрясло так, что мы начали синхронно подпрыгивать на диванах. Тут и сидеть-то было сложно, не говоря уже обо всем остальном! Член то и дело выскальзывал у меня изо рта, голову мотало из стороны в сторону, а сам я периодически утыкался Нилу в пах то носом, то подбородком. Хотелось высунуться из окна и крикнуть кучеру: «А ну притормози!», но я слишком хорошо знал своих наемников: как только повозка остановится, они тут же захотят узнать причину задержки, сунуться внутрь – и прощай, наш нелепый дорожный секс… Так что останавливаться было нельзя. Первое время мы усердно делали вид, что не замечаем тряски. Но потом я звезданул его членом куда-то себе под глаз, матюгнулся и сощурился, лихорадочно пытаясь проморгаться, а Нил, увидевший эту картину с высоты сиденья, не выдержал, хлопнул себя ладошкой по лбу, и совершенно неприлично захохотал, откинув голову назад. Я поднял слезящиеся глаза. Посмотрел на него… А потом одним движением сгреб в охапку, уткнулся лицом в живот – и тоже от всей души рассмеялся. Вот никогда со мной такого не было! Даже с самым раскрепощенным любовником. Так дико ржать над самим собой, чувствуя, как по затылку тебя гладят осторожные тонкие пальцы, как вздрагивают мышцы живота под твоей щекой, как ходят ребра под ладонями, а все еще не опавший член упирается куда-то тебе в грудь… Легко. В первый раз мне было с кем-то так легко. И не только в Ганнии – а вообще. Поймав себя на этой почти пугающей мысли, я поднялся, опираясь на сиденье одной рукой, подхватил Нила под затылок – и жадно поцеловал в губы. Какое он все-таки чудо – этот мальчик! Целиком бы проглотил. Вдавил в себя одним широким движением, и никуда, никогда бы не отпускал… Как ни странно, это внезапное веселье ничуть не помешало нам испытывать возбуждение. Наоборот, чем больше мы смеялись, тем проще и свободнее ощущали себя друг с другом. Я опять наклонился к его члену, а он даже осмелился положить руку мне на затылок, чтобы хоть как-то зафиксировать голову – тряска была жуткая. Меня это окончательно добило. Я захихикал, издавая какие-то ухающие звуки, и смеялся до слез, до бессильной дрожи в коленях и вспотевшей спины. До цветных кругов под закрытыми веками… А он вдруг плавно качнул бедрами вниз, выскальзывая из моих губ и одновременно насаживаясь на пальцы, которые я так и не убрал. Это было настолько неожиданно, что я даже замер от удивления. Попытался мягко высвободить руку… Но тут повозку опять тряхнуло на выбоине – и, вместо того, чтобы выйти, пальцы протолкнулись до самого конца, одним резким движением. Нил пронзительно зашипел сквозь зубы. А я не придумал ничего лучше, чем придвинуться ближе, вновь обхватить его губами и ускорить темп, отвлекая от неприятных ощущений. Не прошло и пяти секунд, как он отчаянно вскрикнул в голос – именно так, как я и хотел – вцепился меня, изогнулся дугой на сиденье и бурно излился мне в рот. Похоже, этот контраст между болью и удовольствием стал для него последней каплей. Я немного привстал и заглянул ему в лицо. Черт возьми… Кто сказал, что у него невыразительная внешность? Да он просто великолепен! Со своими покрасневшими щеками, запрокинутым лицом и дрожащими ресницами, в мятой рубахе, задранной чуть ли не на грудь, напряженным животом, капельками пота на лбу… И все еще с тенью улыбки на припухших от поцелуев губах. Такой открытый. Желанный до черных мушек перед глазами, до ломоты в ребрах… Я прижался лицом к его бедру. На ощупь расстегнул свои штаны и сунул руку под белье. Всего пара движений – и я уже улетаю куда-то в астрал, вцепившись в него мертвой хваткой и зажмурив глаза. – Ох, Солнце… Какой ты… Нил в ответ бережно погладил меня по затылку. Минут через пять, когда мы оба немного отдышались, я уселся на диван и подтянул его к себе – прямо так, со спущенными штанами. Обнял. С наслаждением зарылся пальцами в растрепанные светлые волосы, наклонился и поцеловал куда-то в висок: – А ничего так поездка! Куда веселее обычной. Он покосился на меня, устало щуря глаза, и хмыкнул: – Ты думаешь? – Знаю. Как твоя меланхолия, кстати? Прошла? – Да с тобой что угодно пройдет, – отмахнулся он. – Только теперь… тебе придется учить меня тому же. Ехать-то еще долго. Я удивленно вскинул брови. – А ты меняешься, Солнце! Вон как заговорил… – Так научишь? – Если только сам захочешь. Он хитро посмотрел на меня: – Не хотел бы – не спрашивал. Да и дорога стала ровнее. Будет не так смешно. – Нил, послушай меня, – я взял его за подбородок и заставил поднять голову. – Мне не нужна… благодарность, понятно? Мне нужна взаимность. Я ведь говорил тебе с самого начала… – Я помню, – кивнул он. Вывернулся из-под моей руки и внимательно посмотрел в глаза. – А еще я помню, что ответил «да». * * * Тимур долго, с подозрением двигал бровями. Щурился, наклонял голову то вправо, то влево, обходил меня по кругу, будто непонятный экземпляр какого-то редкого животного… Потом усмехнулся и заявил: – Знаешь, а тебе на пользу этот мальчик! – Что?.. – я сделал вид, что не расслышал. – Я говорю, на пользу тебе этот мальчик. Вон, даже лицо немного посветлело. Не такое мрачное стало. Я тебя прямо не узнаю! Ты ведь его не обижал, нет? – Разве что чуть-чуть. – Ки-и-ир! Ну, ты как обычно… – Зато я решил оставить его тут и назначить Виссаром, – заявил я. – Подготовишь бумаги? Вольную с погашением долга, новый статус, официальное заявление… – Что, правда? – удивился Тимур. – Правда. – А… на кой черт, можно узнать? Я передернул плечами: – Он художник. Рисует прекрасно, а главное – не в ганнийской манере. Хочу его на работу взять. У нас же помещение под новый зал Приемов ремонтируется, вот и пускай он там стены оформляет. – Стены? – Тимур покосился на Нила, стоящего чуть поодаль, рядом с повозкой. Мы только что приехали, и на щеках у мальчишки до сих пор полыхали красные пятна – уже здесь, в городе, когда дорога стала совсем ровной, я уложил его на сиденье лицом вниз и медленно целовал пониже спины, завершая наши «эксперименты». Он и оделся-то пять минут назад… – Хм… – сделав для себя какие-то выводы и почесав затылок, сказал Тимур и опять повернулся ко мне. – Стены – это, конечно хорошо… Но у меня есть идея получше. Ты ведь помнишь те высокие арки за твоим стулом? – За троном? – Да какой это трон, если стул? – отмахнулся он. – Так вот, я узнал, что в этих арках когда-то были окна. Огромные, метров по шесть высотой. Их велел замуровать камнем твой предшественник, Тенебрис Фиодор Линдрэ. А, когда мы начали ремонт, я велел их разобрать и сделать, как было. В общем, теперь у тебя в зале Приемов, аккурат за стулом, жалобно зияют пустотой никак не оформленные гигантские окна в количестве трех штук. Ты об этом знал? Я выпятил губу и задумчиво поморгал глазами: – Нет… И что ты предлагаешь? – Ну, господин Фиодор, как выяснилось, был не так уж и неправ, когда их замуровывал, – сказал Тимур. – Оттуда вид на Черную пустошь. Не самый презентабельный фон для главы государства, принимающего послов, Цириев и прочий гнус, так ведь? Однако, с одним только факельным освещением в зале темновато. Он слишком громадный. Сколько не жги огонь, все равно будет полумрак. Вот я и думал: как бы так сделать, чтобы и пейзаж не угнетал, и в потемках сидеть не надо было? – Ну-ну? – подбодрил я. – И что надумал? Тимур самодовольно вздернул подбородок: – А мы там поставим витражи. Гениально ведь! И практично, и эстетично. Фишка, опять же, для Тенебриса, подчеркивает новаторский подход к управлению: «Даешь больше света в темные века!», «Культуру – в свинарник!», «Нет – мрачной реальности, да – наивным фантазиям!» и все такое… Как думаешь, твой мальчик с этим справится? Я уже все прикинул, в расценки мы укладываемся, надо только сделать рисунок и отдать стекольщикам. Они за неделю соберут. Я почесал в затылке. Вообще-то да, идея была неплохой. Красить стены могут и моляры, а Нил – художник, он способен на большее. Я, конечно, и не собирался поручать ему только покраску, думал, он сделает что-то типа фресок в тех самых арках, что за «стулом». Хотя центром внимания эти арки все равно бы не стали – на постаменте, где сидит Тенебрис, обычно горят несколько факелов, и дальняя стена за его спиной тонет в глубокой тени. Так что рисунок никто не смог бы рассмотреть, пока не подойдет вплотную. Но что-то там нарисовать все равно надо было. Хотя бы ради приличия. Тимурова задумка была лучше во всех отношениях. И в плане эргономичности освещения, и в плане эстетики, и в плане «чем бы занять Нила, пока готовятся документы на его статус Виссара». Последнее требовало как минимум нескольких дней. Надо ж ему что-то делать все это время! Да и арок уже нет. Вместо них теперь окна… – Хорошо, убедил, – сказал я. – Давай тогда сделаем так. Найди мне всех тенебрийских художников, завтра, к полудню. Скажи: господин Кирриан Гонт объявляет конкурс на лучший эскиз витражей для зала Приемов, с денежным вознаграждением. А я приведу Нила. – Стой, погоди… Ты ведь ему хотел поручить! – возмутился Тимур. – Я и поручу. Пускай работает вместе со всеми. Сделает лучше – будем воплощать в жизнь его идею. Не сделает… ну, значит, не сделает. – Жестко ты с ним. – Почему жестко? – Да брось, Кир! Там ведь соберутся маститые художники, с именем, титулом, непомерно раздутым эго и все такое… Не боишься, что у него нервы сдадут, пока он будет пытаться их переплюнуть? Я пожал плечами. – Не боюсь. Да и какая разница? Он не сможет в одиночку это сделать, у него, конечно, есть талант, но совсем нет опыта. Зато у этих, как ты говоришь, «маститых художников» опыта куча, но с талантом беда. Надо, чтобы они работали вместе. И вот как это сделать, не дав им стимула и какого-то личного интереса? Вот именно – никак! Да и вообще, вдруг они действительно сделают лучше, чем он? – А то ты не знаешь, как они делают! – скривился Тимур. – Мог бы и сам ему помочь, кстати. На кой тебе художественное образование? – Во-первых, мне некогда. А во-вторых, сам знаешь: нельзя вмешиваться в самобытное искусство других миров. Толку от этого не будет никакого. Подавать идеи, советовать, выбирать из доступных вариантов – можно. А вмешиваться нельзя. Так что мое художественное образование здесь так же бесполезно, как твое юридическое – на большом Совете. И Нил, кстати, сам захотел тут работать. Я его предупреждал, что будет тяжело. Вот и пускай привыкает к нашему серпентарию! Тимур задумчиво глянул на меня. – Знаешь, друг мой, извини, конечно… Только ты с каждым днем все больше походишь на тех земных правителей, которые без царя в голове. – Почему «без царя»? – усмехнулся я, оценив каламбур. – Я ему помочь пытаюсь вообще-то! – Тогда у тебя там конституционная монархия. – Чего?.. – Ну, это когда царь вроде бы есть, но реальная власть у тараканов, – нагло заявил он. – Серьезно, Кир! Я тебя таким счастливым за целый год ни разу не видел! Ну, пожалей ты своего мальчика, либо поручи ему этот проект целиком, либо подожди, пока он станет Виссаром и сможет сам посылать всех недовольных его работой по известному адресу! Я-то думал, ты ему дашь задание и все. А ты вон как… Совсем шарики за ролики укатились, мать твою! Не понимаешь, что ли – он ведь ЕДИНСТВЕННЫЙ, на сегодняшний день, человек в Ганнии, который тебя не бесит, из-за которого у тебя рожа хоть немного посветлела! Нашел такого – наслаждайся! И не надо с ним, как с другими, сам потом жалеть будешь! Я не ответил. Вздохнул и опять повернулся к Нилу. Да, я с ним жестко, Тимур прав. Но ведь этот мальчик понятия не имеет, как делать эскизы для витражей! Ему семнадцать, он нигде не учился, цветные краски впервые увидел только у меня, а до этого рисовал разведенным углем. Доверять ему окна в зале Приемов, собственно, главном зале тенебрии, да еще и без всякой помощи и конкуренции? Нет. Этого он пока не заслуживает. А на менее серьезные проекты мне художников не надо. Это в цирцерии можно было ткнуть пальцем в ближайшую стену, сказать, что я, мол, «хочу видеть на ней что-нибудь этакое», и предоставить полную свободу действий. Здесь так не выйдет. Здесь качество проделанной работы буду оценивать не только я, но и все ганнийские Цирии, все Думающие Старцы, все члены Совета и вообще – все, кто придет в зал. Эти витражи будут за спиной у Тенебриса. То есть, они будут его олицетворением, его символом, идеей, которую он несет. А идея у меня сложная: раскачать этот мирок настолько, чтобы он рухнул под собственной тяжестью и мутировал в нечто новое, более светлое и разумное. Поручить это Нилу? Я, конечно, наделся на него – но не настолько, чтобы доверять вот так, без подстраховки. Нужны были запасные варианты. Хотя бы несколько. А что по этому поводу говорит Тимур, меня не слишком заботило. В его словах, конечно, есть здравое зерно… Однако, мои личные отношения с Нилом и работа с ним – это две полярности, которые не стоит смешивать воедино. Я все-таки Тенебрис. А он мой подчиненный. – Ладно, идемте, ваше твердолобое темнейшество, – правильно истолковав мое молчание, вздохнул Тимур. – Отдохнете с дороги, поешьте и за работу. Здесь, пока вас не было, уже столько важных бумаг накопилось – откроете дверь в кабинет, и с головой засыплет, оставив торчать из этой кучи одно ваше непомерно высокое самомнение. Я представил себе эту мрачную картину, хмыкнул и помахал рукой Нилу, чтобы он следовал за мной.