Витражи

В мое отсутствие немного изменилось. Ремонтные работы шли своим чередом: и в зале Приемов, и в Церемониальном, после того феерического падения люстры Виконтия Первого. Главный Советник все так же задумывал что-то против меня, Тимур пытался поймать и завербовать его шпионов, а он – поймать и завербовать шпионов Тимура, хотя у обоих выходило одинаково плохо. Цирии методично грызлись между собой и писали друг на друга доносы и жалобы. Золотые Панцири шастали по городу, отсекая руки тем, кто ворует, и нещадно избивая плетьми тех, кто отказался платить налоги. В очередной раз поймав себя на мысли, что черпаю воду решетом, и толку от моих стараний не будет никакого, я выругался – и сел за работу. Обещанная лавина бумаг на деле оказалась не такой уж страшной. Тимур, умница, уже все просмотрел сам и разложил по стопкам: «одобрить», «запретить» и «непонятно, что делать». Поэтому я, не глядя, чиркнул подписи на первых документах, поставил жирные кресты на вторых – и занялся третьими, непонятными. К таким относились в основном прошения Цириев. Кто-то хотел вынести на Большой Совет проблему кочевых разбойников, нападающих на деревни: мол, пускай те, кто живет вдали от Каменной Пустоши, посылают своих людей помогать тем, кто живет на границе. Кто-то просил денег. Кому-то не хватало ресурсов, и он готов был выменять их на своих людей. Кто-то женился на дочке соседа и хотел объединить две цирцерии в одну, создав таким образом что-то типа «государства в государстве»… Короче, все эти бумаги надо было рассматривать в комплексе и подолгу думать над каждой из них. Я так увлекся, что просидел до самого утра. А потом пришел Тимур – с кувшином горячего мунго и ехидной улыбкой на лице. – Что, ваше темнейшество, «царь сам решает, когда наступает утро», да? Семь часов! – Сколько? – я поднял от бумаг покрасневшие глаза. – Семь. А к восьми тебе на совещание. Выпьешь мунго или пойдешь, поспишь хотя бы минут сорок? – Мунго, – твердо сказал я и потянулся, хрустнув суставами. – Слушай, а как получилось, что у меня столько прошений без ответа? Тимур фыркнул: – Как это «как»? Сам прикинь! Во-первых, коронация. Мы ее сколько, четыре дня готовили? Ну вот. Потом еще день ты принимал Цирий. Потом были казни – это еще день. Потом три дня в цирцерии. Ну и сколько, по-твоему, у тебя прошений могло накопиться за это время? Я стиснул зубы и нахмурился. М-да. Если бы не Тимур – меня и правда завалило бы горой бумаг. Почему-то, когда мы только приехали в Ганнию и с кривыми усмешками говорили о том, чтобы занять место Тенебриса и встать во главе государства, я не думал, что все будет так. Мне казалось, правитель – это такой вальяжно восседающий на троне господин, которому люди подчиняются без вопросов, и стоит ему шевельнуть пальцем, как его воля мгновенно будет исполнена. Ха! Если бы! Оказалось, что работа Тенебриса на девяносто девять процентов состоит из бюрократии. А унылая возня с бумагами, притупляющая внимание и отнимающая силы, маскирует страшные «подводные камни», заметить которые можно, только с головой погрузившись в политику, стратегию и всяческие финансовые расчеты. Пропустишь хоть один такой «камень» – и все, хана твоему господству. Поэтому, вместо вальяжного восседания на троне, я занимался… тем, что Тимур ехидно именовал «сортирным дайвингом» – то есть, глубоким погружением в ганнийскую бюрократическую систему. Не сказать, чтобы мне это нравилось, но вариантов было немного. Либо так, либо вообще не вмешиваться. С документами я возился еще минут пятнадцать, попутно вливая в себя мунго лошадиными дозами. Потом запер все бумаги в ящик стола – и побежал к себе. Времени до совещания осталось немного, а я еще хотел принять душ, переодеться и, может, позавтракать, если успею. В следующие четыре часа будет не до этого. Нил на мое появление в комнате отреагировал спокойно. Поднял с подушки голову, кивнул, промычал что-то в знак приветствия и опять завалился спать. Видимо, ждал меня вчера до глубокой ночи. Я ведь так и не сказал ему, что не приду... Вздохнув, я покачал головой. Интересно, как долго он тут просидел, не решаясь лечь в мою постель без меня? Судя по темным кругам под глазами – долго. Черт возьми… И что я за Тенебрис такой? Ведь можно было заскочить на минутку, предупредить, что меня сегодня не будет, или хотя бы слугу отправить с посланием! Так нет, я даже не вспомнил. Мне казалось, такие вещи и пояснять не надо: хочешь спать – ложись да спи… Видимо, Нил еще не до конца разобрался, как со мной себя вести. Можно ли спать на кровати в мое отсутствие, можно ли не вставать, когда я прихожу… Он, конечно, понял, что я не беспощадный тиран и не стану его бить, насиловать, морить голодом или держать на цепи, но и расслабиться в моих комнатах тоже не мог. Потому что я все-таки был его хозяином. А он – моим рабом. Как тут расслабишься, если у тебя никаких прав, только выданные «господином» разрешения? Ну, ничего. Привыкнет. Ему просто нужно немного времени, вот и все. Да и не вечно он будет рабом, вольная уже подписана, документы на Виссара готовятся… Я бы тоже не доверял тому, кто имеет надо мной полную власть, даже если он этой властью не пользуется. Тимур на совещание не явился, только сунул мне в руки толстую папку документов, ободряюще похлопал по плечу и ушел заниматься своими делами. В общем-то, его присутствие было и не обязательно. У Помощника нет права голоса на Совете, и единственное, чем он может помочь – это тихо подавать мне бумаги в порядке очередности. Ну, и пересказывать ему, до чего мы «досовещались» потом не придется. Главный Советник при виде меня нахмурился и отвел глаза, как будто чувствовал себя виноватым за проделки Думающих Старцев. Я сначала не понял, откуда у него это выражение лица, но потом, выслушав доклады, сообразил: мне опять вставляют палки в колеса. Во-первых, та больница для бедных, идею которой мы с Тимуром пытались продвинуть на Совете уже четвертую неделю, накрылась медным тазом. Никто не хотел тратить деньги из бюджета на всякую ерунду типа лечения бродяг и нищих. Доводы о чернухе, завезенной на Юг именно такими бродягами, незаметными, вездесущими и одним своим появлением способными погубить целый город, почему-то не работали. Да и тот факт, что Ганния буквально тонет в «болезнях грязных рук», тоже никого не занимал. У нас, в тенебрии, были свои врачи. У каждого знатного господина был свой лекарь. А что там делают «простые людишки», когда им плохо, господам было по боку. Нет, вообще-то в Аротахе водились… эскулапы, но они, по сути, ничем не отличались от работорговцев. За свои услуги они брали дорого, лечили безо всяких гарантий, а если кто-то не мог заплатить, предлагали выход: отдать в рабство кого-то из своих близких. Того, кто помоложе и поздоровей. А потом… Потом жены и дети «исцеленных» чудодейственными эликсирами бедняков перепродавались кому-то еще, за бОльшие деньги. Хотя эликсиры зачастую и не были какими-то лекарствами. Опиумный чай, травка со слабительным эффектом, змеиный яд, больше травящий, чем исцеляющий, а то и вовсе подкрашенная вода… Короче, мне это надоело. Я составил план, выделил из бюджета необходимую сумму, чтобы закупить койки, белье, повязки и все необходимое, договорился с Южными торговцами о поставке нормальных лекарств, нанял врачей… Даже выделил здание рядом с тенебрией, чтобы сделать там больницу. Но, пока меня не было в городе, все это умудрились испортить. Как? Да очень просто! Перво-наперво двух врачей обвинили в колдовстве. И, раз уж я запретил казни – тупо выгнали из города, заклеймив на прощанье каленым железом. Остальные, увидев, какая печальная участь постигла их коллег, сбежали сами, от греха подальше. Работа в тенебрии – это, конечно, хорошо, и платят немало, но перспектива заполучить на лоб выжженный знак колдуна не прельстила никого. Ну, а дальше понятно. Зачем покупать лекарства, когда нет врачей? Вот именно. Незачем. И доводить до конца ремонт, и тянуть трубы водоснабжения, и складывать печи в котельной… А деньги, выделенные на все это, логичнее пустить на что-нибудь более полезное. Например, на военную школу. Ту самую, где выращивают Золотых Панцирей, палачей и неимоверно тупую, но исполнительную охрану. Я прикрыл глаза и медленно выдохнул. – Вы же Думающие Старцы. Что, нельзя было подумать о последствиях? Ну, хоть на секундочку представить себе, что я не просто так решил основать больницу, и у меня была для этого какая-то причина? Типа высокой смертности среди населения Аротаха, например? И вообще. Кто вам позволил решать такие вопросы в обход меня и моего Помощника? Ладно, врачи, ладно, лекарства. Но деньги-то зачем было тратить куда попало?! В ответ, само собой – гробовое молчание. Нет, я понимал, почему так вышло. Не так давно я пытался протолкнуть на Совете иную программу обучения в военной школе, которая предполагала бы именно ОБУЧЕНИЕ, а не только жесткую муштру. Но тут местные традиции оказались тверже моего авторитета. Кому нужны умные воины, если тупые быки гораздо охотнее выполняют приказы? В итоге я плюнул и отступился, но все-таки нанял двух мудрецов из более развитой соседней державы, чтобы учили детей хотя бы грамоте. Мое вмешательство не прошло бесследно. Теперь при каждом удобном случае мне пытались нагадить – из тех соображений, что я «лезу не в свое дело» и «нарушаю традиции». В общем, когда я покинул зал Советов, настроение у меня было ниже плинтуса. Как и всегда. С больницей надо было что-то делать, а еще – как-то вычислить того гения, который за моей спиной провернул эту схему. Это мог быть кто угодно из Думающих Старцев, но вот кто именно, и почему остальные его поддержали – я понятия не имел. Плюс, нужно было выяснить, как распорядилась отданными ей средствами военная школа. Почему-то я был уверен, что еду, лекарства и новую одежду для детей они не покупали. Тогда что они купили? На что потратили немалую, в общем-то, сумму? И если еще не потратили – то удастся ли ее вернуть? Отойдя от зала Советов на приличное расстояние, я закурил и глянул на часы. Стрелки уже вплотную подобрались к отметке «двенадцать». А в полдень у меня была встреча с художниками. И за Нилом еще надо зайти… Подумав о Ниле, я как-то сразу успокоился и даже улыбнулся краешками губ. Странное ощущение: будто ты участвовал в отвратительной базарной сваре, где пьяные тетки визжат друг на друга, брызгая слюной, а потом поднял глаза – и увидел бабочку, легко и невесомо порхающую над их головами. Вроде ничего особенного, бабочка и бабочка, но на фоне этих теток она была как существо из иного мира, более чистого, правильного и настоящего. Того, о котором ты уже и забыл. И вот ты стоишь, смотришь на нее, и до тебя внезапно доходит, что эти два мира, ее и твой – на самом деле, один и тот же мир. А значит, не все так плохо. Не все потеряно. Еще неделю назад мне не хватило бы одной сигареты, чтобы избавиться от приступа отвращения. Я бы весь день ходил злой как черт, плевался ядом в окружающих и не смог бы заснуть без коньяка. А теперь вот… Подумал о мальчике, который ждет в моих комнатах и, неверное, что-то рисует акварелью – и мгновенно стало легче. У входа в зал Приемов уже толпились художники. Я выглянул из-за угла, пытаясь не обнаружить своего присутствия, и быстро пересчитал их глазами. Оказалось довольно много, человек тридцать. И в самом деле – маститые! Этакие солидные бородатые дядьки в ярких, почти попугайских одеждах, демонстрирующих высокий статус. У каждого в руках была пачка бумаг и карандаш. Ну, местный его аналог – завернутый в ткань кусочек графита. Я еще немного посмотрел на них, потом забежал к себе в кабинет, взять приготовленные Тимуром чертежи окон в масштабе один к десяти, и направился в свои комнаты. За Нилом. Тот сидел на подоконнике. Уже не такой бледный, как утром, но непривычно задумчивый. Одет он был как-то странно: вместо сереньких штанов и такой же серенькой рубахи – темные, почти черные брюки и небесно-голубая сорочка. Слуга бы ему такие вещи не принес. Я выгнул бровь: – Откуда это? Нил встрепенулся, резко поворачиваясь ко мне, и едва не свалился с подоконника. – Твой… Помощник заходил. Сказал, надо переодеться. – Понятно, – кивнул я. Очень похоже на Тимура. Волнуется за мальчишку больше меня. И ведь правильно! Появись Нил перед художниками в своих шмотках раба – его бы там заклевали. Может, вслух бы никто ничего и не сказал, пока я рядом, но смотрели бы так, что хотелось бы сквозь землю провалиться. А он и без того смущается по любому поводу. Только этих надменных взглядов ему и не хватало. – Тебе идет, – сказал я, заметив, что Нил немного напрягся. – И цвет… хороший. Надо тебе еще что-нибудь такое заказать. Ладно, обувайся и пошли со мной. Он не стал спрашивать, зачем и куда, просто натянул ботинки и двинулся следом. Я вывел его к залу Приемов. Толкнул дверь, впуская толпу художников, и громко объявил: – Заходите! Вон к тем окнам, с ними вам и придется работать. Художники пестрой кучей ввалились внутрь и задрали головы. Окна были огромные. Они заполняли собой почти всю дальнюю стену зала, а внизу, под ними, стоял на небольшом возвышении мой стул, он же трон. Сейчас, когда не было стекол, можно было увидеть внизу тонущие в грязи городские задворки, а дальше – унылые каменистые холмы Черной Пустоши, над которыми клубился густой желтоватый туман. Я, как и художники, смотрел на это впервые и был вынужден согласиться с Тимуром: да, картина и впрямь гнетущая. – Витражи будут здесь, – сказал я, когда вся толпа собралась под окнами. – Как именно они будут выглядеть, решайте сами, но никаких людей, коней, цветочков и тому подобных стандартных образов не надо, пусть будет абстракция. Я хочу видеть… чистый свет, превалирующий над мелкими тенями. Структуру, подавляющую хаос. Нечто большое, уверенное и новое, устремленное вверх, на контрасте с той невнятной возней, что происходит внизу. Понятно? Все призадумались, почесали в затылках, но спорить никто не посмел. – Скажу честно: времени мало, – продолжал я. – Поэтому: три дня на эскизы, потом выберем из них самый достойный – и еще две недели на доработку. Автор лучшего эскиза получит руководство над проектом. Будет следить за вами, за стекольщиками и за установкой готовых витражей. Чтобы все было так, как ему видится. Эскизы могут быть любыми: грубыми, недоделанными, со сбитым масштабом – это не важно. Важно, чтобы вы ухватили суть. Кто это сделает, тот и победит в конкурсе. Судить, у кого из вас лучшая работа, буду я, и со всеми текущими вопросами – тоже ко мне. Можно приходить и показывать какие-то промежуточные варианты. Советоваться, уточнять, если не понятно. Хотя для этого вам придется бегать по всей тенебрии в поисках меня и терять время, так что не советую. Идея всем ясна? Художники как-то неуверенно закивали. – Тогда разбирайте чертежи, – я кивнул на рулон бумаг, – и можете быть свободны. Если кому-то захочется прийти сюда и посмотреть на окна, для вдохновения, вас пропустят. Только скажите, что вы художники. Ах да! И еще… Я порылся в карманах и вынул сложенный вчетверо Нилов рисунок, который забрал еще утром. Тот, с конями и птицами. Развернул и поднял повыше: – Посмотрите на это. Все вытянули шеи, пытаясь разглядеть, что я им показываю. Кто-то поморщился. Кто-то тихо проворчал под нос: «какая нелепая выдумка» и брезгливо отвернулся. Кто-то вовсе не стал демонстрировать своего отношения… И только Нил, увидев свою работу, покраснел до самых корней волос. – Это – еще один штрих к тому, что мне хотелось бы видеть, – сказал я и положил руку Нилу на плечо. – Рисунок сделан вот этим парнем. Он пока не имеет ни титула, ни художественного образования, однако, будет работать вместе с вами, поскольку его понимание идеи, на данный момент, наиболее точное. – Но ведь он… раб? – нахмурился один из художников. Похоже, он где-то видел Нила. В комнатах для рабов или потом, когда мы выходили во двор… Я спокойно улыбнулся и кивнул: – Пока да. Но хочу, чтобы вы поняли: мне не важно, кто будет автором эскиза. Хоть раб, хоть слуга, хоть Главный Советник. Если мне понравится то, что он сделал – руководителем проекта будет он. Толпа возмущенно загудела. Как это так?! – А что вас не устраивает? – хмыкнул я. – Боитесь, что мальчишка без почетной ленты на груди вас переплюнет? Неужели вы так неуверенны в своих силах? Или вас каким-то образом оскорбляет его участие, не хотите, чтобы его работа стояла в одном ряду с вашей, даже если она лучше? Повисла тишина. – Вот именно, – кивнул я. – Значит, еще раз: тема – контраст. Большой свет, подавляющий мелкие тени, структура на фоне хаоса, высота, движение, порыв – на фоне унылого болота. Ваши интерпретации тоже приветствуются. Главное обойдитесь без «украшательства», символизма и четкой симметрии… Пока художники совещались под окнами, я оставил их в покое и быстренько отошел посмотреть, как там дела в зале. Колоннаду почти закончили. Осталось только добавить последние мелочи – и все. А вот на верхних галереях, огибающих зал по периметру, конь еще не валялся. Такими темпами легко можно не успеть до праздника Варнавы Кровавого, а он проводится только в тенебрии и только в зале Приемов. И какой черт меня дернул затевать тут ремонт? Ну и пусть бы торчали эти колья в полу и крюки в стенах – для так любимых прежним Тенебрисом казней государственных преступников на глазах у правителя. Мне-то что? Тимур вот предлагал повесить на них кашпо с цветочками. Надо было так и поступить, меньше было бы проблем… Зато теперь, видимо, придется самому следить за работой в зале, чтобы все успеть вовремя. Когда я вернулся к художникам, они уже переключились с обсуждения эскизов на обсуждение Нила с его статусом раба и совсем не рабской одеждой. Кто-то подчеркнуто его игнорировал, кто-то строил догадки о его «талантах», позволивших подняться так высоко, имея скудный художественный опыт… Иные пытались его разговорить и узнать, кто он и откуда. Но без особого толка – мальчишка сверкал глазами из-под нахмуренных бровей и молчал. – Пойдем, – я потянул его за локоть. – И вы все можете идти, – это относилось уже к художникам. – Через три дня, в двенадцать, на этом же месте будем смотреть эскизы. Всем спасибо и удачи. Нил безропотно позволил утащить себя в комнату, опять сел на подоконник, прижимая к груди листок с чертежами – и только тогда поднял на меня обалдевшие испуганные глаза. – Ты… это серьезно? – А как, по-твоему? – я вытащил из-за пазухи его рисунок и протянул ему. – Думаешь, я врал, когда говорил, что мне нравятся твои работы? Так нет, они действительно мне нравятся! И было бы лицемерием не позвать тебя только потому, что ты раб. Ты очень талантливый. Но если не хочешь – заставлять не буду. – Хочу, – прошептал он. – Очень хочу… Только ведь они… – Что «они»? Они с тобой в одинаковом положении, в одинаковых условиях, и мешать не станут. Я тебе завтра стол в библиотеке освобожу – и сиди, рисуй в свое удовольствие. Идею понял? – Да… – Вот и замечательно. Бумага есть, краски есть, свободного времени – вагон. Если что-то еще понадобится, говори, не стесняйся. И можешь со мной советоваться, когда угодно. Я помогу. Точно так же, как и любому из них. Если придут. Нил нахмурился, закусил губу и медленно кивнул, глядя на меня исподлобья. Покосился на ящик стола, где лежали краски. На стопку бумаги… Ага, понял я. Не терпится начать. Ну что ж, пускай, все равно у меня дел сегодня – выше крыши, а у него такое лицо, как будто готов идти, горы сворачивать. Это хорошо, что он с амбициями. Художник без амбиций – не художник. Я улыбнулся, мимоходом погладил его по щеке и вышел за дверь, подмигнув на прощанье. * * * Двое суток мы с Нилом практически не разговаривали. Он так увлекся идеей витражей, что рисовал с утра до ночи, складывая эскизы в папку, а папку – в стол. В первый же день я разгреб для него место в смежной комнате, которую называл библиотекой, и велел слугам принести туда десяток масляных светильников – даже днем света из окон не хватало. Правда, стол я все-таки подвинул к окну. Искусственное освещение меняло цвета: делало синий – зеленоватым, краплак – немного охристым, а желтый – еще желтее, чем он есть. Вечером второго дня я вернулся домой еще засветло, часов в девять. Умница Тимур как-то подделал мои подписи на «неважных» бумагах, тем самым освободив мне кучу времени, и я радостно убежал в свои апартаменты. Заказал ужин, помылся, натянул мягкие домашние штаны – и заглянул в библиотеку. – Эй, подарок! Хватит уже там сидеть, оторвись ненадолго. Пойдем, поедим. Нил поднял на меня покрасневшие глаза и мотнул головой: – Вы идите, я пока не хочу… Опять «вы»?.. Я сначала нахмурился, но потом вспомнил наш уговор: переходить на «ты» исключительно в спальне, когда мы там одни. Библиотека хоть формально и являлась одной из моих комнат, но теперь она была скорее Ниловой мастерской. Что ж, ладно! Хочет соблюдать дистанцию и не переходить на личности – его право. Но тогда и я буду вести себя с ним, как начальник с подчиненным. – Ты сегодня ел вообще? – строго спросил я. – Да как-то не до этого было… – Тогда возражения не принимаются! Война войной, а обед по расписанию. Кстати. Покажешь, как идут дела? – Потом. – Ну, хоть это можно посмотреть? – я кивнул на пачку изрисованных страниц, видимо, набросков, лежащих на краю стола. – Смотрите… Только это еще не эскизы, это… – Эскизы к эскизам? – понял я и усмехнулся. Да, раньше я и сам так делал: пытался поймать зыбкое ощущение ТОГО САМОГО идеального образа. Одной линией, пятнами цвета, расплывчатыми потеками краски на мокрой бумаге… Будто вытаскиваешь из небытия нужную картинку. Еще не видишь ее – но чувствуешь, какой она будет. Мало-помалу тебе открываются новые детали, выходит на поверхность глубинная суть. И кажется – вот-вот поймаешь! Надо только немного добавить синего, или выгнуть линию подинамичней, или поставить акцент вон в том углу… Это затягивает. Наверное, так же чувствуют себя ученые на пороге нового открытия или путешественники, увидевшие остров, не нанесенный на карту. Но что же он такое рисует, интересно? Я поднял пачку листов. Опустил глаза… и пропал. Действительно – эскизы к эскизам. Что-то похожее на гигантские ледяные кристаллы. Чистые, сияющие голубоватыми гранями, устремленные вверх чуть под наклоном – будто некая чудовищная сила выдавила их из земли, а может, они сами пробили себе путь к облакам, расшвыряв как песчинки темные нагромождения каких-то построек. Не совсем даже человеческих, больше напоминающих гнезда насекомых. Уже неважных, несоизмеримых по масштабу… А там, наверху, ледяные призмы тонули в чистом золотом свете, и все делалось понятным, правильным и спокойным. Лучи менялись. Преломлялись на гранях, зажигали в глубине ясные сполохи, превращались во что-то совсем другое. Истинное, такое, каким и должно быть… На мгновенье мне почудился в его набросках намек на какую-то советскую идеологию. Полеты к звездам, поднятые к небу одухотворенные лица, вполне достижимые мечты о светлом и добром… «Сумеем! Полетим! Построим! Кто, если не мы?» Знать бы только, откуда это в нем – в мальчике из Ганнии? Я пролистал эскизы. В общем-то, идея была везде одинаковой: четкие ритмы красивых форм будто выламывали изнутри ненадежный хаос, и становилось понятно, что не в человеческих силах это остановить. Много света и воздуха. Мелкий ненужный мусор далеко внизу, гигантские, как ботинок на фоне муравейника, чистые ледяные призмы… А мне-то казалось, что ганнийцы не воспринимают крупных масштабов! Действительно крупных, я имею в виду. Здесь даже высоких гор нет, а туманы мешают увидеть горизонт. Не удивительно, что и люди тут мелочные: рисуют финтифлюшки, строят низкие домики, собачатся из-за ерунды… Я сел на подоконник и закурил, не выпуская из рук пачку листов. Нахмурился. Как-то я не ожидал такого от Нила. То есть, ожидал, но… Мне казалось, он сделает что-нибудь средненькое, немного похожее на то, что надо. И это будет на порядок лучше остальных эскизов, но все-таки далеко от совершенства. А он… Черт возьми! Я с шумом выдохнул дым. Господи, и почему от его рисунков так безумно тянет домой? До кома в горле и противного колючего холодка в пальцах… Прямо сейчас бы улетел! Взял этого парня, который сидит и смотрит на меня исподлобья, будто ждет, что я над ним посмеюсь, закинул бы его в капсулу – и прощай, Ганния, счастливо оставаться! Ему бы, наверное, понравилось на Земле. Таким, как он, вообще не место в этом мире. А может, наоборот, самое место, не будет таких, и здесь вообще ничего светлого не останется… – Кир, – тихо окликнули меня. – Это не то, да? Не то, что надо? Я поднял голову: – Да нет, пока все хорошо. Не говорить же ему, какой он молодец, и как я им горжусь! Нил чуть оживился и сверкнул на меня глазами: – Тогда… не могли бы вы дать мне пару советов? Общих. Которые вы всем даете. А то я застрял немного... – Бывает, – с пониманием кивнул я. И правда, когда часами, не отрываясь, глядишь на свою работу, потом «глаз замыливается», и начинает казаться, что где-то ты допустил ошибку, но где – неизвестно. И, чем дольше ты пытаешься обдумать то, что до сих пор понимал только интуитивно, подсознательно, на уровне чутья, тем хуже становится. В такие моменты нужен совет. Какой угодно. Главное, чтобы он вывел тебя из замкнутого круга и заставил посмотреть на все новыми глазами, с нового ракурса. И чуть-чуть систематизировал твои туманные образы. – Ладно, – я затушил сигарету. – Во-первых, не забывай, что оконные рамы – тоже часть витража. А между окнами есть расстояние, которое будет оптически ломать единую композицию. Если она у тебя единая, конечно, а не триптих – по твоим «эскизам к эскизам» это пока не понятно. Да, и постарайся делать как можно меньше «случайных» линий. Ты ведь не тарелки на кухню расписываешь. Это гигантские окна, на них все мелкие нестыковки будет видно как на ладони. Слышал когда-нибудь о золотом сечении? Нил испуганно помотал головой. – Тогда пойдем. Поужинаем, и я тебе объясню. А то я голодный как дикий кохх, да и ты сегодня не ел. Он покорно поднялся, захватив с собой пачку листов. Мы устроились в креслах. Я чуть не силком впихнул в него ужин, потом сунул в руки чашку горячего чая – и отодвинул тарелки, освобождая место для бумаг. – Давай карандаш. Итак… Вот смотри, это твои окна, – я накидал три одинаковых арки, пытаясь соблюдать пропорции, а потом заключил их в общий прямоугольник, – если мы проведем диагонали, то центр будет здесь. Теперь попытаемся найти основные точки, используя правило золотого сечения… Нил слушал с интересом, хотя из моих объяснений, кажется, понял немного – для него все это было в новинку. Я начертил ему пресловутую спираль, потом – вписанную в круг пятиконечную звезду, чтобы он сам измерил в ней все отрезки и понял, как работает формула. Потом показал, как это все можно применять на окнах в зале Приемов… И заткнулся только, увидев панику на его лице. Похоже, новая информация не успевала укладываться в голове, и это приводило его в отчаяние. – Ну, хорошо, – вздохнул я, – тогда давай так. Вот посмотри на свою картину, – я кивнул на его первую акварельную работу, «Взаимодействие», которую недавно повесил на стену, – где в ней, по-твоему, центр композиции? Нил поднялся, подошел к картине и задумчиво уставился на нее. «Если ткнет пальцем в середину листа – все безнадежно», – загадал я сам себе. Но нет. Он глубоко вздохнул, будто собираясь нырять под воду – и указал в нижнюю левую часть листа, где «тьму» впервые нарушил «свет», полыхнув особенно ярко. – Молодец! – похвалил я. – А теперь смотри: если сдвинуть этот центр хотя бы немного сюда – то он будет как раз на «решетке» золотого сечения. И вот эти две линии будут в нем сходиться. Ты интуитивно почувствовал эту точку и промахнулся всего на пару сантиметров, потому что не высчитывал. Видишь? Нил сосредоточенно кивнул. – Или вот тут, – продолжал я, – у тебя три одинаковых элемента, и расстояние между ними тоже почти одинаковое – но именно почти. Это видно. Если начертить решетку, то они будут «плавать» по одной из диагоналей. Так почему бы не подвинуть их чуть-чуть сюда и не сделать шаг между ними равным? Или хотя бы не поставить их на одну прямую, чтобы вот этот не выбивался? Раз ты задаешь тут некую геометрию… – Что задаю?.. Я осекся, только тут сообразив, что земные слова произношу на земном языке. На русском. Неудивительно, что он меня не понимает! – Это что-то вроде южной «Науки о колесе», – пояснил я. – Она изучает форму, размеры и взаимное расположение фигур. Ты никогда не учился такому? Он помотал головой. – Э-э-э… тогда проехали. Слушай, Нил, а часто я вообще говорю незнакомыми словами? – Не то, чтобы, – замялся он. – Иногда бывает… Но я уже привык и понимать научился, по контексту… Я не выдержал и захихикал. Вот так, господин Тенебрис! Это не он глупый – это вы объяснять не умеете! И его осторожность, принятая мной за смущение, имеет, видимо, те же корни. Поди пойми, что от тебя хочет большой и страшный дядька, если он говорит на чужом языке! – Извини, – сказал я. – Ты переспрашивай, когда не понятно. А то я и сам порой не замечаю, как перехожу на свой язык. – Так может быть, ты и меня научишь? – спокойно предложил он. – Чему? – Ну, говорить на твоем языке. Я быстро учусь! Мне можно ничего не объяснять, я просто послушаю, как ты говоришь – и сам постепенно все пойму… – Не думаю, что тебе это пригодится, – на полном серьезе ответил я. И опять потянулся за сигаретами. Знал бы он, этот мальчик, как мне хочется его отсюда забрать! Научить русскому, отвести в Академию Искусств, показать ему мир, полный света и тянущийся к знаниям… Мир, где давно уже нет войны. Где никто друг друга не убивает, не имея очень-очень веских причин. Где жажда крови осталась лишь исторически задокументированной ступенью развития цивилизации – не более того… Но я ведь и сам не могу отсюда выбраться. Что уж говорить о нем? – Ладно, давай быстренько в душ – и спать, – велел я. – Завтра дорисуешь. А то у тебя, вон, уже круги под глазами. – Погодите, – он вновь перешел на деловое «выканье». – Я хотел спросить… – Ну? – Вот этот центр композиции… Как его рассчитать по правилу Золотого сечения, если у меня будет триптих? Надо ли учитывать расстояние между окнами? А если сами эти окна не соответствуют правилу – то мне надо пытаться их зрительно «исправить»? И еще – вот эта область, которую не видно за вашим троном, она тоже входит… – Нил! – зарычал я. – А ну в душ, быстро! Все вопросы – когда выспишься! И в зал Приемов я тебя завтра свожу, и объясню все, что захочешь знать, наглядно, доступно и с иллюстрациями. А теперь на боковую! Он вздохнул и все-таки поплелся в душ, явно недовольный, что лекция на сегодня закончена. Вернулся он минут через десять, уже не такой дерганый, зато явно чем-то обеспокоенный. Молча погасил свет и забрался под одеяло. Я не стал его трогать. По собственному опыту знаю, что в такие моменты ничего не хочется, только работать. Ну, или думать о том, как именно работать – если уж к мольберту тебя не подпускают. Было еще рано, начало двенадцатого, но дневная усталость все-таки давала о себе знать. Я подгреб Нила к себе. Зарылся носом в мягкие, чуть влажные после душа волосы, вдохнул их запах – и улыбнулся. Приятно засыпать в обнимку… Правда Нил на мои прикосновения никак не отреагировал. Только замер как статуя и напряг плечи. – Хватит, – сказал я ему на ухо, – спи, завтра закончишь. Он недовольно засопел, свернулся клубком, будто отгораживаясь от меня, и нервно застучал пальцами по подушке. Вот ведь шило в заднице… – Ты спать сегодня будешь или нет? – возмутился я минут через десять, когда понял, что он так и будет барабанить по подушке, причем, видимо, мне назло. – Прости, – отозвался он. Я медленно выдохнул и прикрыл глаза. Опять извиняется. Хотя никакого сожаления в голосе не слышно, а вот раздражения – больше, чем надо. Не понравилось, что его оторвали от бумаг. Ну-ну… – Нил. Если мне сейчас придется вставать и тащиться с тобой в зал Приемов, потом я тебя отшлепаю. Так и знай. И не как в прошлый раз – а по-настоящему. Тебе оно надо? Он тут же вскинулся и горящими глазами уставился на меня. Ага. Похоже, надо. И в зал Приемов мы все-таки идем… Я опять вздохнул и поднялся: – Ладно. Но не говори потом, что я тебя не предупреждал. – Спасибо! – выдохнул он. Мигом скатился с кровати и запрыгал по комнате, натягивая штаны и рубаху. Мы вышли за дверь, даже не разбудив спящего на диванчике у порога слугу. Миновали пустые коридоры, спустились в некое подобие холла, откуда можно было попасть в зал Приемов, и я толкнул дверь. Там было темно. В этом мире не бывает лунных ночей, а небо, затянутое свинцовыми тучами не отражает свет. Окна выделялись во мраке зала чуть заметными серыми пятнами. Я подошел к своему стулу, по обеим сторонам которого до сих пор стояли факелы, зажег их, вынул один из уключины – и двинулся вдоль стен, зажигая остальные светильники. Вскоре зал Приемов наполнился уютным золотистым сиянием. – Итак, – сказал я, возвращая факел на место и подходя к Нилу. – Встань туда, где стоят все… посетители. Да, вот тут, у подножья трона. Бумагу и карандаш взял? Отлично. Зарисовывай, насколько трон закрывает окна! Нил быстро и довольно точно отобразил «вид снизу». Я глянул на его рисунок и одобрительно кивнул: – Пойдет. На этой стадии точнее и не надо, все равно потом будете всей толпой дорабатывать итоговый эскиз. Дальше. Забудь пока про золотое сечение, это сейчас неважно. Как ты понял, центр композиции будет не где-то посередине – а там, где сидит Тенебрис. У тебя на всех «эскизах к эскизам» в нижней части какая-то темная грязь – так вот, на итоговом варианте она не должна доходить Тенебрису до уровня груди. Иначе будут совсем не те ассоциации, которые нужны. Отметь это место. Стой! Сейчас, погоди, я сяду… Я неуклюже взгромоздился на свой «трон» и выпрямил спину. Нил тут же чиркнул отметку на листе: – Ага, есть! – Вот это и будет твой центр композиции, – сказал я. – То, что ты рисуешь сейчас, вполне можно подогнать под этот центр. У тебя интуитивно-правильное понимание задачи – это хорошо. Теперь посмотри еще раз на эти окна. Видишь, расстояние от них до потолка больше, чем расстояние до пола? И это если забыть о том, что нижний край не видно за возвышением, где стоит мой трон. Значит, у тебя есть «резерв» наверху. Можно сместить акценты повыше. Пусть на бумаге будет казаться, что рисунок упирается в закругление окон, выходит за их пределы – но тут, в зале, это будет выглядеть… адекватно. Ну, и все формы, понятное дело, должны «стремиться» вверх. Необязательно вертикально. Хотя у тебя и нет прямых вертикалей… Еще минут сорок я что-то объяснял, а Нил внимательно слушал и время от времени записывал на своей бумажке. Потом наши голоса, видимо, разбудили охранника. Он сунулся в дверь, остановился как вкопанный и удивленно захлопал глазами. – Г-господин Тенебрис? А вы чего тут?.. Я повернулся к нему и сделал строгое лицо: – А ты почему дрыхнешь на посту? Кому было велено стеречь двери?! Если бы вместо меня сюда зашел вор и украл что-нибудь ценное, типа колеров для покраски или позолоты для мебели – ты бы его и не заметил, да? Охранник застыл, как мышь перед змеей. – В следующий раз уволю! – пригрозил я. Он попятился. Быть уволенным с государственной службы – это все равно, что заполучить клеймо «предатель» на лбу. От такого позора уже не отмоешься. Я нахмурил брови: – Давай, топай отсюда. И не смей больше спать на посту! Он пулей выскочил за дверь, а я повернулся к Нилу, чуть испуганно глядящему на меня: – Все. Хватит, пойдем. А то он так и будет сюда заглядывать каждые пять минут, проверять, не тырим ли мы позолоту. У таких «сторожей» энтузиазм – хуже разгильдяйства, честное слово… Мы погасили факелы и светильники, прошли мимо охранника, и в самом деле стоящего «навытяжку» под дверью, и вернулись в мои комнаты. Часы на прикроватной тумбочке показывали два часа ночи. – Ну, давай, художник, – я зевнул во весь рот, помотал головой, отгоняя сон, и повернулся к Нилу. – Снимай штаны. Как договаривались… Он быстро глянул на меня, потом, видимо, вспомнил, о чем речь, и потупился. – Знаешь, мне нравится твое рвение, – сказал я. – Но у меня сегодня был единственный свободный вечер за пять недель. Я в кои-то веки нормально поужинал и собирался нормально поспать. Нормально – это больше пяти часов и с тобой в обнимку, я имею в виду. Однако, ты умудрился испортить мне всю идиллию. Это – во-первых. А во-вторых, у меня, глядя на тебя, уже второй день руки чешутся. Когда я звал тебя делать эскизы, то думал, ты хотя бы голодом себя морить не будешь! Кому было сказано: минимум раз в день отвлекаться на еду? И так худой как щепка, только-только начал в норму приходить – и опять все по новой, да? Ладно, сидишь, не вставая, по пятнадцать часов. Ладно, мунго пьешь литрами, хотя я и просил тебя этого не делать. Но обед-то в библиотеку можно заказать? И вообще, рисовать ночью эскизы для зала с дневным освещением – это глупость. Потом цвета выглядят по-другому. И таскать меня ночью по Тенебрии – тоже глупость, я от этого становлюсь еще злее, чем всегда. Сказал ведь: утром сходим! Так нет… Короче, – я уселся на край кровати и похлопал себе по коленям: – Давай, укладывайся. Будем тебя воспитывать. Нил, видимо, не распознал в моем голосе шутливый тон и занервничал. Однако упрямо стянул штаны и, чуть помявшись, лег на мои колени, выставив на обозрение худую белую задницу. Я даже залюбовался на минуту – красиво! Да, худой, да, белокожий, но ягодицы круглые, а ноги длинные, так и хочется приласкать… А вот бить совсем не хочется. Больно, по крайней мере. …И зачем я вообще это придумал? Откуда у меня это нездоровое желание пугать мальчишку физической расправой, никогда ведь таким особо не увлекался, а тут – уже второй раз! Хотя после двух суток Великого Творческого Марафона, когда мой подарок питался только мунго и практически не выходил из библиотеки, мне и в самом деле хотелось ему наподдать. В чисто воспитательных целях. А то угробит себя раньше, чем закончит свою первую работу. Я подтянул Нила к себе, устроил его поудобнее на коленях и провел рукой по теплой коже. Он вздрогнул, но двигаться не посмел. Тогда я размахнулся – и шлепнул, не слишком сильно, на грани чувствительности. Посмотрел, как быстро и ярко вспыхивает алое пятно по форме моей ладони, и стиснул зубы. Вот черт! Зря я это затеял… Надо было погрозить пальцем, поворчать и на этом успокоиться. Все равно ведь бесполезно, пацан упрямый, как стадо ослов, так и подохнет с кисточкой в руке… Долго издеваться над ним, да и над собой, у меня не хватило терпения. Несколько мягких шлепков, от которых его задница, однако, порозовела, а дыхание сделалось чаще, и я не выдержал. Поднял его, осторожно усадил на кровать, заглянул в глаза… И убежал в ванную, принимать холодный душ. Меня долго не отпускало выражение его лица. Румянец на щеках, покрасневшие губы, отчаянный блеск в широко распахнутых и немного удивленных глазах… Чего он ждал? Страшных пыток? Или думал, что я вовсе не буду его трогать? Был бы на его месте обычный парень с Земли, он сказал бы: «Да ладно тебе, Кир, ты ведь знаешь, как для меня это важно, а тебя никто и не заставлял идти мне помогать. Какие претензии?». Или вовсе бы включился в игру и довел ее до логического завершения. Все-таки больно я ему действительно не делал, просто хотел переключить мозги с высоких материй на что-то более приземленное. Иногда это полезно. Вот только Нил никогда не был обычным парнем. У него просто в голове не укладывалось, как можно перечить «господину Тенебрису». И даже если бы я действительно решил его избить, не в шутку, а всерьез – он бы, скорее всего, мне это позволил. Как с таким себя вести? И, что важнее – почему я сам так волнуюсь за это ганнийское недоразумение? Учу его основам композиции, бегаю с ним в зал Приемов, кормлю чуть не с ложечки? Я, Кирилл Гонтарев! Человек, прибывший сюда с одной единственной целью: сдвинуть этот мир с мертвой точки и дать ему потенциал к развитию. Не развить, а только дать потенциал! Это вообще не моя забота – шлифовать неорганенные бриллианты типа Нила, моя забота оттеснить плечом других «общепризнанных» деятелей искусства, чтобы такие, как Нил, могли продвинуться. Только и всего! Когда я вышел из ванной, он до сих пор сидел на кровати. В той же позе, только штаны надел и подтянул к себе тележку с графином воды и стаканами. На коленях у него, как и ожидалось, была папка с набросками. – Тебе что, мало? – рыкнул я. – А ну спать! Он испуганно поднял голову, но папку никуда не убрал. Тогда я сам подошел к нему. Вынул из рук бумагу и карандаш, опустился на колени, снял с него ботинки и носки, потом выпутал из одежды и чуть не силком водрузил под одеяло. Лег. Обхватил руками и закинул сверху ногу – для верности. – Все, спи. Завтра посмотришь на все свежим взглядом – и сразу все станет понятно. И как исправить, и как закончить. Я все равно буду судить не по степени проработки и не по всякой там геометрии – а по тому, как ты видишь идею. – Тогда зачем было все это объяснять? – хрипло прошептал он. – Затем, что ты сам попросил. Да и потом будет легче руководить проектом, если победишь. А у тебя есть все шансы. – Правда? – А стал бы я с тобой возиться? Конечно, правда! Голова у тебя светлая, руки тоже откуда надо растут. Если не сейчас, то потом где-нибудь пригодишься… – я выдохнул ему в затылок, погладил по волосам и крепче прижал к себе. – Ты ведь не обиделся на меня за это наказание, да? – Какое? – чуть слышно усмехнулся Нил. И добавил, уже громче: – Ты либо не знаешь, как надо наказывать, либо просто меня жалеешь. Не пойму только, зачем. – Зачем?.. – Ну, я ведь раб… – Ты идиот, – сказал я. Поцеловал его в худое острое плечо, притиснул к себе и спустя пару минут уже спал.