Витражи

В последний день до просмотра ко мне вдруг валом повалили художники. Сказать по правде, я ждал их все это время – ведь куда легче переделать эскиз, пока он «в стадии наброска», а не «почти готов». Но в первый день ко мне вообще никто не заходил. Во второй – заглянули два самых молодых и неуверенных в себе. А вот на третий – поперлись все, кому не лень. Я не знал, куда от них прятаться. Как только у меня появлялась свободная минутка, и я выходил из кабинета, чтобы покурить, ко мне тут же слеталась пестрая вопящая стая «творцов» со своими подрамниками, листочками, папками и рулонами бумаг. Иногда по двое-трое, иногда – целой толпой. В итоге Тимур, заметивший это безобразие, отнял у меня документы «по налогообложению земель, дарованных выше названым Вакхам от щедрот господина Кирриана Гонта, Тенебриса Ганнийского» и утащил их к себе в кабинет. А меня оставил разбираться с художниками. Довольно быстро ко мне выстроилась очередь желающих. Они ругались за дверью, толкались, кажется, даже дрались, выясняя, кто из них пришел первым, и кому следующим заходить в мой кабинет, но все, кто появлялся у меня на пороге, почему-то держались с великим достоинством. Как будто и не они пять минут назад локтями пробивали себе дорогу. Я кивал им, они подходили к моему столу, показывали свои работы и ждали вердикта. В общем-то, смотреть было особо не на что. Увидев первый эскиз – птицу, чем-то похожую на орла, летящую на фоне кудрявых облачков, и двух маленьких симметричных лошадок внизу – я загрустил и сжал переносицу. Зачем было приносить им «в качестве вдохновения» ту первую Нилову работу с конями и птицами, если они ТАК будут ее интерпретировать?! – Кому было сказано: никаких стандартных образов? По-вашему это вот абстракция, да? Художник уставился на меня с явным недоумением в глазах. Какого рожна мне еще надо?.. – Это все? – спросил я. – Или, может, есть еще какие-то наброски? Он покопался в сумке, вынул пачку листов, сунул мне. Я посмотрел. Оказалось, что наброски не слишком отличаются от готового эскиза. То же темное небо, те же кудрявые облачка, все в каких-то завитушках… Потуги нарисовать лучи солнца, как у Нила, но довольно слабые, неубедительные… – Свободен, – сказал я. – Думай, как сделать абстракцию, у тебя еще целая ночь осталась. Эскиз второго художника мне понравится даже меньше, чем первого. Это был… узор. Миленький, в целом симпатичный, безо всяких там лошадок и птичек, но – узор. В каком-нибудь богатом доме, в спальне госпожи, он смотрелся бы неплохо. Но не в главном зале тенебрии. Этакая мозаика из цветных стеклышек. – Мне не надо «красиво», – сказал я, – мне надо, чтобы хоть какая-то идея была. Зачем тут эти орнаменты? – Ну, витраж… он ведь должен быть красивым… – попытался возразить художник. – Ага, но еще он должен быть осмысленным. Я, знаешь ли, могу и сам такие узорчики нарисовать. Свободен! Третий, четвертый и пятых эскизы не слишком отличались друг от друга. Это была классика витражей: круги, повторяющие изгиб арок и похожие чем-то на сложные цветы, под ними – орнаменты коврового типа, иногда расчерченные на клетки, иногда цельные. Я начал потихоньку плеваться ядом. – Где тут, по-вашему, «структура, подавляющая хаос»? Нет, структуру я вижу. А хаос где? И где «большое, уверенное, новое – на фоне болота»? Глядя на такие окна, хочется восторгаться мастерством тех, кто придумал и собрал эту хитрую мозаику, но никак не думать о «великом». Правильно? Мне опять не ответили. Да, кажется, и не поняли, чего я от них добиваюсь. Единственный художник, у которого, на мой взгляд, был хоть какой-то потенциал, притащил гигантский – метр на метр – подрамник с изображением чего-то похожего на солнце. Притом, круглого, хотя в Ганнии не имели ни малейшего понятия, какой оно формы. Никаких финтифлюшек. Никаких узоров. Одно большое иссиня-белое светило, в лучах которого силуэты мелких ненадежных построек, похожих на домики насекомых, будто вырастали, становясь более правильными, геометричными и прямыми. На фоне заполненной еле видимыми орнаментами красноватой темноты. – Хм, – сказал я. – А вот это неплохо! Но у тебя тут не витраж, а картина. Если ее «разделить» на три окна, идея потеряется. Хотя можешь обыграть это как «вид за окнами» – вот здесь и здесь провести линии, а вот эти лучи немного сместить сюда. Но вообще ты молодец. Первый, кто сегодня порадовал. Художник – парень лет двадцати пяти, видимо, только-только надевший на грудь почетную ленту – улыбнулся и сунул мне какую-то папку. В ней были наброски того же «солнца» только уже «поделенные на окна» и приспособленные под витраж. «Надо будет его с Нилом познакомить», – подумал я. Потом хлопнул по плечу, пожелал удачи и велел звать следующего. Одним из последних ко мне явился важный самодовольный дядька в богатом камзоле и каким-то странным выражением лица. Не то хищным, не то просто наглым, я так и не понял. В руках у него был кусок фанеры. Точнее, местного «ламината», жесткого материала из проклеенного мха. Я еще подумал, что у меня в комнатах шкафы из того же сделаны. И Нил на таком рисует. А потом художник поставил свою доску передо мной, откинул с нее ткань – и я замер. Потому что на листе бумаги, прикрепленном к доске, был тот витраж, который я надеялся увидеть в зале Приемов. Только вот идея была… слишком знакомая. Чистые ледяные кристаллы, свет и воздух, унылый хаос, подавляемый четкой структурой… Динамика. Абстракция. Ни одной лишней черточки. Центр композиции «на уровне груди сидящего на троне». Золотое сечение… Нилова работа? Ну, так и есть! Нилова работа! И краски мои – в Ганнии таких не делают, и фанера та самая, на которой он рисовал «Взаимодействие». Я тогда еще удивлялся, от какого шкафа он отломал дверцу… Но откуда у этого прохвоста работа Нила? Как он ее добыл? Украл, отнял, выманил шантажом?.. Хотя нет, какой шантаж? Скорее улучил момент и забрался в комнату. Может, сам, а может, подкупил кого-то… Сегодня утром я сказал Нилу, что он может ходить в зал Приемов, когда ему вздумается, и велел охране его сопровождать. Наверное, мальчишка вышел, а пока его не было, этот гад спер эскиз. Да. Это самое логичное объяснение. Ведь не может быть, чтобы Нил… чтобы с ним что-то… Я медленно выдохнул, стараясь сохранить самообладание, и поднял глаза на художника. Тот стоял спокойно, будто знал, что работа мне понравится. Стоял и ждал похвалы. – Хорошо, – сказал я. – Даже очень хорошо. Только мне бы хотелось увидеть ваши наброски. Творческий процесс, так сказать. Вы ведь принесли мне свои наброски, да? Он замялся. – Простите, но я не взял их с собой, господин. Не думал, что пригодится… Они в моей комнате, если хотите, я могу принести их сию же минуту! «Вот как, – мрачно подумал я, – в его комнате. Ну еще бы! Если уж воровать, то все подчистую: и наброски, и главную работу, и всякие там почеркушки, «эскизы к эскизам»… А то мало ли, вдруг я не поверю? А Нил молодец. Даже не думал, что он такой молодец, черт возьми!» – Идемте, – я поднялся из-за стола, – покажете ваше рабочее место. Только мне надо зайти к своему Помощнику, отдать ему кое-какие распоряжения. Вы пока подождите меня здесь, ладно? Он спокойно кивнул. Видимо, ничего не заподозрил. А вот я, кажется, начал понимать, кто пустил эту мразь в мои комнаты. Слуга! Только он знал, что Нил работает отдельно и ничего мне не показывает. В первый день, когда я разгребал место в библиотеке, этот же слуга помогал мне разворачивать шкафы, двигать стол к окну и зажигать светильники. И он слышал, как мы с Нилом препирались – я хотел посмотреть, как идут дела с эскизом, а мальчишка упрямо твердил «потом» и закрывал тканью уже начатую работу на куске фанеры… Вообще, если подумать, то слуга уже раз пять слушал, как Нил меня посылает в ответ на просьбы показать. Вот и подумал, что я не знаю, как выглядит готовый эскиз. Когда мы ночью ходили в зал Приемов, слуга уже спал. А сегодня... Сегодня я при нем заявил, что если Нил не будет завтракать, обедать и ужинать, я потом не приму его работу – и не важно, насколько она будет хороша. То есть, слуга. Ну ладно! Я добежал до кабинета Тимура, ввалился в дверь и выдохнул: – Помощь нужна. Ты занят? Он поднял на меня темные, чуть раскосые глаза, мгновенно оценил обстановку, посерьезнел и рывком поднялся из-за стола: – Что случилось? – Потом объясню. А сейчас найди моего слугу, под каким-нибудь предлогом уведи подальше от моих комнат и арестуй. Но так, чтобы ни охранники, ни другие слуги не поняли, куда он делся. Потом зайди к Нилу. Он может быть либо у меня, либо в зале Приемов. Проверь, как он. Если жив-здоров – сделай вид, что просто искал меня, а потом уходи, я сам с ним поговорю. Но если нет – срочно дай мне знать. Я буду в мастерской художника Лигрея Соттина. Понял? И пришли к этому художнику пару солдат. Неохота мне самому с ним возиться… Тимур задумчиво кивнул и вышел за дверь, ничего не спросив. А я вернулся в кабинет, где до сих пор томился в ожидании мой новоявленный Пикассо. – Вот теперь идемте. Только возьмите свою работу – я вижу, тут еще есть, над чем потрудиться. Странно, мне казалось, он хоть заподозрит, что я поймал его на плагиате. Но ничего подобного! Безо всяких сомнений повел меня к себе в мастерскую, неся под мышкой Нилов рисунок, показал папку с «эскизами к эскизам», которую я уже видел накануне вечером… Даже продемонстрировал мои собственные бумажки с чертежами окон! Мне оставалось только удивляться такой наглости. Нет, ну правда! Показывать мои же рисунки – мне? Это как надо верить, что тебя никто не уличит в обмане? Я знал, конечно, что ганнийцы любят «ходить по головам». Но только теперь понял, почему им так легко это удается. Потому что они умеют врать! Действительно умеют: не моргнув глазом, нагло, спокойно, правдоподобно... Да я бы и сам поверил, что этот художник – автор эскизов, если бы не видел их раньше на столе у Нила! – Скажите, а почему вы провели эту линию, где «кончается хаос» именно здесь? Не выше, не ниже… И у вас тут какие-то расчеты на полях. Что это значит? – Не думаю, что господину Тенебрису будет интересно выслушивать, как именно я высчитывал подобные мелочи, – невозмутимо ответил художник. – Но поверьте моему слову – все линии находятся в наилучшем положении, там, где надо. «Еще бы, – подумал я. – Сам ведь показывал Нилу, где их проводить!» – А вот эти маленькие рисуночки в папке – тоже ваши? – Да, господин Тенебрис. Это… для вдохновения. Я только покачал головой. «Для вдохновения», надо же! Интересно, а где его собственная работа? Отнес ко мне в библиотеку и оставил вместо Ниловой, чтобы мальчишка не мог ничего доказать? Ведь и правда – как тут докажешь? Слово раба против слова тенебрийского художника! Кому я поверю? Кому ВСЕ поверят? Раб – это не человек, это бесправная и безголосая вещь, собственность хозяина, он и рядом не валялся с богатым господином! И не важно, насколько он талантливый, и как я его ценю. Ох, бедный мальчишка! Как же он сейчас изводится, наверное… Минут через пять в комнату вежливо постучали. Я открыл дверь и впустил Тимура с двумя Золотыми Панцирями. Поймав мой обеспокоенный взгляд, Тимур чуть заметно кивнул – все в порядке, мол, не переживай. Тогда я немного расслабился и ткнул пальцем в художника: – Этого – в тюрьму. – Как? За что?! – возмутился он. Я злобно сощурился. Потом подошел к столу, взял свой чертеж и со всей силы впечатал ему в грудь: – Вот это – мой набросок. Понимаешь? Я сделал его вчера, когда объяснял своему… будущему Виссару основы композиции. Такой же я мог бы нарисовать и тебе. Если бы ты пришел и спросил совета. Но ты не пришел. И никто, кроме Нила, не пришел. Поэтому, когда ты показываешь мне картинки, сделанные моей рукой, эскизы, нарисованные моими красками, и наброски, которые я уже видел накануне – это вызывает раздражение. Напомни-ка мне, что в Ганнии делают с ворами? Он побледнел и отступил на шаг. Ворам в Ганнии отсекали руки. Не так давно я хотел отменить этот закон, считая его пережитком средневековья, однако теперь даже радовался, что не успел этого сделать. Главный Советник давненько убеждал меня «проявлять поменьше нерационального милосердия к людям». Ну, вот и пусть наслаждается! А то меня здесь и правда перестали бояться. Художник еще силился что-то говорить, доказывать свою невиновность, но я его уже не слушал. Велел подготовить документы по обвинению в воровстве, потом собрал бумаги, подхватил «дверцу от шкафа» с главным эскизом – и потащил все это к себе в комнату. Тимур догнал меня уже в коридоре. – Стой, Кир, ты куда? – Отнесу Нилу его работы. – Да потом отнесешь! Все равно он пока в зале Приемов и, похоже, долго там просидит. А тебе через пять минут надо в зал Совещаний, послов принимать. Только объясни, с какого перепугу ты вообще наехал на этого Лигрея Соттина? Он же не просто художник, он Вакх, если ты не знал! Я поставил фанеру и повернулся к нему: – Ну и что? Хоть Папа Римский, мне пофиг. Он спер чужой эскиз! – Ты уверен? – Конечно, уверен! По-твоему, я не узнаю работу Нила? Он уже вторую неделю со мной живет и постоянно что-то рисует, у него акварель отнять – сложнее, чем кость у дикого кохха! – Да нет, – Тимур покачал головой, – ты уверен, что это именно… кража была? Я нахмурился, не понимая, о чем он. Потом до меня дошло. – Думаешь, Нил сам ему отдал? – Или продал. Во всяком случае, именно так будет утверждать Лигрей Соттин, когда бумаги по обвинению в воровстве дойдут до Совета. А они дойдут. Потому что дела названных Вакхов ты сам не решаешь, это тебе не слуги. – Бред какой-то! – возмутился я. – Зачем продавать эскизы, которые я уже видел? Тем более, мои наброски! Как будто я не догадаюсь… – Ага, вот именно. Соттин скажет, что мальчишка его обманул. Договорился о цене, пообещал не показывать тебе работу – а сам показал. Да еще и твои наброски подкинул в общую кучу. Так, чтоб наверняка. И тогда будет уже не воровство, а мошенничество. За это рук никто не отрубает. Кстати, очень умный ход – продать эскизы кому-нибудь из художников! И деньги получишь, и от конкурента избавишься, и эскизы тебе потом вернут. А если афера не удастся, то останешься хотя бы при деньгах. Я помотал головой: – Тимур, да ты о чем? Это же Нил! Не мог он такого сделать! – А я и не говорю, что он это сделал, – будто бы даже удивился Тимур. – Но расклад – не в его пользу. Подумай сам! Ну, обвинишь ты Соттина. Вместе с ним, как я понимаю, обвинишь слугу – в пособничестве, а потом еще охранников – либо в том, что они покинули свой пост, нарушив указание Тенебриса, либо в том, что специально «не заметили» вора… Так? Но ты лично не видел, как и что происходило. У тебя только догадки. И даже если Нил все подтвердит – это будет его слово против слов четверых человек, каждый из которых выше него по статусу: Вакха, слуги и двух охранников. А он – раб! У него статус примерно как у твоего коня. Документы на Виссара пока не готовы и вряд ли будут готовы до Совета. Иными словами, если ты вынесешь на Совет это обвинение, то ничего не добьешься, только подставишь и Нила, и себя. Это ведь ТВОЙ раб… Я плюнул и потянулся за сигаретами. Ненавижу Ганнию. Хитрые злобные жестокие мерзавцы, девять из десяти! – А вот теперь скажи мне: ты абсолютно уверен, что этот художник спер Нилову работу? – продолжал Тимур. – И не может ли оказаться так, что твой мальчик… сам хотел избавиться от конкурента? Я тебя знаю, даже если отрубить руки этому Соттину не получится, в тенебрии ты его уже не оставишь. И к просмотру не допустишь, на всякий случай. Другой вопрос – а Нил знает тебя так же хорошо, как я, чтобы сделать это намеренно? Я помотал головой: – Нет, он бы не решился. Точно. Он хороший пацан, такие подлости – не в его духе. Да и не настолько он мне доверяет, чтобы всем рисковать. Манипулятор из него фиговый. Тимур кивнул. Сделал жест рукой, чтобы я отдал ему свою сигарету, взял ее по-военному, большим и указательным пальцами, пряча в ладони, жадно затянулся и выдохнул струйку дыма. – Тогда все проще. Пойду сейчас и, вместо обвинений в воровстве, по-тихому сфабрикую этому Соттину «государственную измену». Вакх – не Вакх, а такие обвинения крыть нечем. И доказывать не надо. В этом деле, как известно, хватает и грамотного навета. Я удивленно посмотрел на него. В политике он разбирается куда лучше меня, только не умеет и не любит принимать сложных решений. Поэтому, собственно, он и Главный Помощник, а не Тенебрис… Но такого я от него все-таки не ожидал. И скептицизма, граничащего с паранойей – относительно Нила, и этой чисто ганнийской практичной жестокости – к Соттину… Обвинения в государственной измене теперь, конечно, не ведут к смертному приговору, казни я запретил, но работы и титула художник лишится, это факт. Хотя, если подумать, все правильно. Как еще убрать этого гада из тенебрии, не втягивая Нила? – Так чего изволите, ваше темнейшество? – ухмыльнулся Тимур. – Мне рыть могилу опечалившему вас идиоту или не рыть? – Рыть, – сказал я. – И поглубже. Потом отнял у него сигарету и с отчаянием заглянул в глаза: – Как меня это все достало, Тимур, не представляешь! И слуга этот, которому я только-только начал доверять, и тупые охранники, которые так запросто пустили чужого человека в мои комнаты, то ли случайно, то ли намеренно… И художник этот, мать его! Приносит мне ворованный эскиз, как ни в чем не бывало, а потом еще и удивляется, за что его в тюрьму… Я бы ему поверил! Понимаешь? Если бы он догадался скопировать эскиз на другом листе и ганнийскими красками, а Нил мне ничего не показывал – я бы поверил! Мальчишка третьи сутки сидит, рисует эти проклятые витражи, ни черта не ест, мало спит, в душ я его пинками загоняю… Да он бы потом из окна сиганул, наверное! Задолбали меня эти уроды, и Ганния задолбала, и… – Стоп, ты чего? – Тимур мягко тронул меня за плечо. – Не надо так волноваться. С мальчиком твоим все в порядке, я сам ходил, проверял. Сидит в зале Приемов, рисует… Ну чего ты, Кир? – Да сам не знаю, – отмахнулся я. – Тогда давай, бери себя в руки, и пошли работать, некогда сопли распускать! С Нилом потом поговоришь. Его эскиз – это, как минимум, двадцатая строчка в списке твоих приоритетов на сегодня! Там делегаты с Юга, наконец, приехали, они ждать не любят, могут запросто нам войну объявить, если опоздаем. А Ганнии сейчас эта война вот совсем не нужна – у нас на такое масштабное предприятие тупо денег не хватит. И Советники уже собрались, и целая толпа просящих у дверей дожидается... Короче, выдастся пять минут свободных – сбегаешь, отнесешь Нилу его работу. А пока… – Все, ладно, я понял! – Ну, раз понял, тогда идем, – он легонько подтолкнул меня в спину. – Вот не время для твоих «приступов отвращения», честное слово! Либо делать, либо не делать, помнишь? А мы с тобой уже взялись. Я мрачно кивнул. Да, для всех, кто попадает в мирки типа этого, есть правило: «Решил что-то делать – делай до конца. Или не делай совсем». А мы влезли в эту Ганнию по самые помидоры. Мы стали ее частью, взяли на себя ответственность… И теперь уже не могли «не делать». Так что Тимур прав. Какое бы отвращение я не испытывал, мне все равно придется идти и продолжать начатое. Ибо, зачем тогда вообще было начинать? * * * В комнату я вернулся поздно, около часа ночи. Слуги на месте не обнаружилось, хотя, по идее, кто-то должен был прийти ему на замену. Потом я вспомнил, что велел увести его тайком, «чтобы ни другие слуги, ни охранники не знали», но забыл назначить нового слугу. Интересно, а Нилу кто-нибудь приносил обед и ужин? Сам я поужинать так и не успел – не было ни единой свободной минуты. Просто пил мунго, притупляющее голод, и пытался закончить с делами, как можно быстрее. Но к тому времени, как я все-таки добрался до своих комнат, действие кофеина сошло на «нет». А у меня не осталось никаких сил на поиски нового слуги, который принес бы мне поесть. Нила в комнате не было, но из-под двери в библиотеку пробивался тусклый желтоватый свет. Я двинулся туда, уже примерно представляя, что увижу. И точно: Нил медитировал за столом, держа на коленях новую доску, очень похожую на оконную ставню. Вот только в тенебрии окна ставнями не закрывают. Где он ее взял? Я невольно усмехнулся, вспомнив таинственную «дверцу от шкафа» и непонятно откуда появившийся клей, которым он приклеивал мятые клочки бумаги к работе «Взаимодействие». Изобретательный парень! Но что же он теперь делает? Новый эскиз? Или пытается за одну ночь восстановить тот, что украли? Я бы на его месте так и сделал. Хотя бы из вредности. Две практически одинаковые работы на одном просмотре все-таки наводят на мысли, что одна из них – плагиат. А может, сделал бы почти тоже самое, но немного лучше. С исправлением тех ошибок, которые были в первой версии, и оказались заметны только по окончанию работы. Услышав, как открылась дверь, Нил быстро вскинул голову, посмотрел на меня чуть ли не с испугом и весь как-то сжался, съежился, отодвинулся назад. Будто не хотел, чтобы я подходил. – Ты чего не спишь, подарок? – мягко спросил я. – Пойдем. Поздно уже рисовать. И мне с тобой поговорить надо. – Ага, сейчас, – отозвался он. – Вы идите… – Две минуты, – сказал я и вышел. От усталости немного кружилась голова, противно дергало виски – день все-таки выдался сумасшедший. Хотелось принять горизонтальное положение как можно быстрее. Я даже мыться не стал, только почистил зубы «жевательной палочкой» – местной одноразовой зубной щеткой. Потом скинул одежду и нырнул под одеяло, чуть не застонав от удовольствия. Так хорошо было просто лечь! Вытянуться, расслабить затекшую спину… И закрыть глаза. Под веки будто песка насыпали. Нил и впрямь появился минут через пять и молча, без напоминаний отправился в душ. Пока его не было, я успел задремать. Но потом с меня аккуратно откинули одеяло, постель чуть прогнулась, и… моей шеи коснулись теплые влажные губы. Я не сразу понял, что происходит. Честно говоря, первые мгновенья мне казалось, что это сон. Осторожные поцелуи в районе ключиц, неумелые щекочущие ласки… И только когда горячая ладошка погладила меня в паху и обхватила член, я резко пришел в себя. Увидев, что я смотрю на него, Нил тут же отодвинулся и потянул меня за собой. Потом взял свою подушку и лег на нее животом, приподняв ягодицы. Как тогда, в моей цирцерии. Но тогда я насильно его уложил в такой позе, а теперь… – Пожалуйста… – тихо прошептал он. – Не надо меня жалеть. Я… сам хочу. Я приподнялся на локте. В комнате было темно, только из окон пробивался желтый свет фонарей – они горели всю ночь на входе в тенебрию. Нил не двигался. Лежал, уткнувшись лицом в кулаки, и только едва заметно покачивал бедрами, будто пытаясь привлечь мое внимание. Красивый, отметил я мимоходом. Стройный, тонкий, и задница отличная – это я заметил уже давно… Только зачем он это делает? Вот так, ни с того ни с сего? Пришел, поцеловал, улегся в провокационную позу, да еще и просит: «пожалуйста, я сам хочу»… Это он-то! Мальчик, вздрагивающий от любого шороха! Занятый совсем другими проблемами! Еще тогда, в цирцерии, я видел, как сложно ему подпустить кого-то к себе, довериться, расслабиться, во всяком случае, пока его не разогреешь – постепенно и ласково. А тут сам хочет? Не верю! Я внимательно посмотрел на него… и вдруг понял. Понял все, разом, и от этого сделалось так тошно и противно, что мне захотелось заорать. У него ведь стащили работу! Он ушел в зал Приемов, а когда вернулся – увидел вместо своих эскизов чужие, или, может, совсем никаких, и догадался, что, если пойдет жаловаться, никто ему не поверит. Слово раба против слова господина, Тимур прав… Тогда он попытался до моего возвращения нарисовать новый эскиз. Но, видимо, не успел. И вот как он решил проблему. Подумал, что… если я все-таки получу желаемое, то буду на его стороне. Или хотя бы отнесусь к его проблеме всерьез, выслушаю и поверю. Ну, или, на худой конец, не выгоню его отсюда… Этакая плата натурой за еще один шанс. Ведь и правда: как долго Тенебрис будет нянчиться с рабом, который и не рисует, и не дает в постели? Вот именно – нисколько не будет! Поймет, что зря на что-то надеялся, и, вздохнув, отправит бесполезного раба в цирцерию. А то и вообще прибьет... Иными словами, надо предложить ему хотя бы одно из двух. Не эскиз – так постель. Даже если не хочется... Я медленно сел и закусил губу. Господи, неужели нельзя было просто подойти ко мне и сказать, как есть?! Честно и прямо, без этой… ганнийской логики? Я постоянно ждал от него чего-то подобного, с самого начала. И вот теперь, когда я, наконец, доверился, подумал, что мальчишка особенный – он делает этот финт. Просто замечательно! Нет, я понимаю. Мы знакомы всего неделю. Испугался, запаниковал… Но зачем так-то? Я к нему со всей душой – а он меня мордой в грязь. Чем я заслужил такое отношение? Я ведь искренне хотел ему помочь! Мне с ним хорошо, и ждать я был готов столько, сколько нужно, и никогда не относился как к рабу... И, кстати, не требовал от него гениальных эскизов. Наоборот, сказал, что, если теперь не выйдет – получится потом. И я действительно ценю то, что он делает, это не лицемерие! Он должен был понять, я ему говорил… Но тогда почему? За что?! – Кир? – тихо позвал он. Я сжал переносицу. В голове как будто взрывались маленькие петарды. – Кир, ты… – Пошел вон отсюда, – тихо произнес я. Но потом поднялся и ушел сам, прихватив с собой подушку. Выгонять парня с кровати все-таки не хотелось. Дойдя до библиотеки, я остановился и внимательно посмотрел на него: – Ко мне сегодня приходил художник Лигрей Соттин. С твоей работой. Я ее отобрал и унес к себе в кабинет. Хорошая работа, на данный момент – лучшая из всех. Нил уставился на меня дикими глазами, но я больше ничего не добавил и захлопнул дверь. В библиотеке не было кроватей, зато была мягкая кушетка у стены, вполне пригодная, чтобы на ней спать. Я придвинул к изножью мягкий пуфик, справедливо полагая, что с моим ростом ноги будут свешиваться за край. Кинул подушку, лег, закрыл глаза. Однако сон куда-то подевался. И только сердце гулко бухало в ребра, да руки сами собой сжимались в кулаки от бессилия. Промаявшись минут десять, я опять встал, зажег свет и пошел смотреть, что там рисовал на новом листе бумаги Нил. Оказывается, он начал все сначала. Только цвета на этот раз были чуть мягче, а линии тоньше. Он, конечно, не успел сделать и половины, только разметил секции, которые потом надо закрашивать, но и на такой стадии работа выглядела неплохо. Даже, наверное, лучше, чем та, первая. Под столом я заметил еще один лист формата чуть меньше А2, то есть, где-то в полватмана, скомканный и брошенный мимо урны. Поднял его, распрямил и поднес к лампе. Там были какие-то растительные узоры. Неплохо, в общем-то, если забыть о первоначальной идее – абстракция, свет, хаос и так далее. Но для витража в зал Приемов – откровенно слабо. Вот, значит, какую работу подсунул вместо Ниловой Лигрей Соттин? М-да. Неудивительно, что мальчишка запаниковал. Я бы тоже запаниковал, увидев это убожество вместо своего продуманного, четкого, с мясом вырванного из души эскиза. Нил ведь старался! Действительно старался, я видел. И не тем «усердием дворника», когда идеальной работой считается вылизанная до блеска, но безыдейная картинка. Нет, он вникал, думал, пытался почувствовать… Именно поэтому я так верил в него. Мне казалось, уж кто-кто, а он-то способен перевернуть этот мирок и сделать его чуть лучше. Светлее. Потому что плевать на темное, затянутое свинцовыми тучами небо, главное, чтобы люди видели что-то, кроме темноты. Мои тягостные размышления прервал какой-то звук со стороны ванной. Я опять скомкал работу Лигрея Соттина, запихал ее в урну, придавил ботинком, чтоб уж наверняка – и выглянул за дверь. Из ванной доносились тихие сдавленные всхлипы. Он там что, плачет? Этого только не хватало! Я нахмурился и пошел на звук. Осторожно заглянул в ванную, стараясь не выдать своего присутствия, и увидел Нила, сидящего на полу. Одной рукой он закрывал глаза и лоб, а вторую сжимал зубами, чтобы не было слышно рваного отчаянного дыхания. И правда, плачет… Вся его поза показалась мне такой изломанной и беззащитной, что я не смог просто уйти, оставив его тут одного. Приблизился и тихо опустился на корточки. – Ну и чего ты ревешь? Он замер. Утерся, как мог, и только тогда поднял на меня покрасневшие глаза. Я поймал его взгляд – и вдруг отчетливо понял, что он тоже осознает свою ошибку. Это было глупо, это было на нервах, это было потому, что в Ганнии люди никогда не помогают просто так, не имея личной выгоды… А тут я. Со своей подозрительной добротой. Верить в нее – глупо. Но и предать ее, смешать с грязью, поставить на один уровень со всеми… с собой… а потом обнаружить, что был неправ – это больно. – Вставай, – я потянул его за плечи, – умойся и ложись спать. Завтра в двенадцать будем смотреть работы. Думаю, ты победишь. – Кир… – тихо прошептал он. – Все нормально. Я понимаю. Потом велю принести еще одну кровать в библиотеку, будешь спать там. Не надо себя насиловать, Нил, я ведь сразу говорил тебе, что можно без этого. Твой статус Виссара никуда не денется. И вольную я тебе подпишу, и жить будешь по-прежнему со мной… Только в другой комнате. Так что нет повода реветь. Я хотел подняться, но он вдруг схватил меня за край майки и замотал головой: – Прости! – Да не за что прощать, – вздохнул я. – Ты ганниец. А моя наивность – не твоя проблема. Ну, не получилось и ладно, что ж теперь? Это не отменяет того факта, что ты отлично рисуешь, и мне нужны такие художники, как ты. Он опять потянул меня к себе, комкая ткань майки побелевшими пальцами, но я осторожно отцепил его руку и погладил по плечу. Потом сходил в комнату и принес полстакана коньяка. – На вот, выпей. Успокойся. Нил поднял на меня ошалевшие глаза, но к стакану не притронулся. – Держи, ну! – я сунул стакан ему в руку и сжал пальцы. – Пей. Или, хочешь, воды тебе налью? Он как-то странно задрожал, мотнул головой – и опрокинул в себя коньяк. Весь, залпом. Конечно, чуть не подавился, закашлялся, из глаз у него опять покатились слезы… Но я не стал ничего делать. Просто молча забрал стакан из дрожащих рук и встал рядом, ожидая, пока его отпустит. Так странно… Еще накануне я забывал обо всех мерзостях Ганнии, как только думал об этом мальчике. А теперь он будто сделал еще хуже. И у меня опустились руки. Даже сам от себя не ожидал! Такая мелочь, казалось бы, но именно она, эта мелочь, выбила меня из колеи, опрокинула туда, где я и был на самом деле, хотя и не желал этого признавать – в унылый беспросветный мирок, из которого нет выхода. Я поморщился и поставил стакан на полочку. – Вставай. И иди, ложись нормально. – Я не хотел… так, – тихо признался Нил, не поднимая глаз. – Я думал… – Знаю я, что ты думал. Он опять сжался в комок и спрятал мокрое лицо в коленях. Смотреть на него было тяжело. И без того натерпелся, а тут еще это… В принципе, один тот факт, что он понял свою ошибку и настолько переживает из-за нее, поднимал его над ганнийцами уже ступени эдак на три… Но я, видимо, слишком много от него ждал. Его рисунки, выходка в Церемониальном зале, неуемная тяга к знаниям – все это заставило меня забыть, кто он и откуда. А он, оказывается, немногим лучше местных кровососов, хоть и талантливый. Беречь его мне хотелось по-прежнему. А вот спать с ним – уже нет. Слишком сильное отвращение вызывал у меня этот мирок. Нил все сидел, не шевелясь, и плечи его мелко подрагивали. Я наклонился, поднял его на руки и понес на кровать. Он только охнул от неожиданности, но вырываться не стал – наоборот, вцепился в меня мертвой хваткой, обхватил за шею и уткнулся лицом куда-то в грудь. Я чувствовал, как быстро и тяжело колотится его сердце. Положив свою ношу на кровать, я кое-как заставил его разжать руки, закутал в одеяло, и убрал с покрасневшего лица пряди волос. – Ничего не бойся. Я тебя не трону. Спи. – А ты… – А я в библиотеке. – Что, противно, да? – вдруг шепотом спросил он. Я вспомнил, как рассказывал ему в цирцерии, почему не сплю с ганнийцами. «Потому что противно… с этими». И тяжело вздохнул. – Да. Потом повернулся и ушел к себе, тронув его за плечо напоследок. Он только зажмурил глаза.