Здравствуйте, мисс Разрушение!

”Всё зло, которое мы отпускаем по кругу, может, совершив оборот, к нам вернуться.” - опять лист. Опять та же записная книжка. Я до сих пор на это надеюсь. Слёзы, унявшись уже как полминуты назад, вновь круглились у ресниц. Солнце своим отблеском попало мне прямо в глаз, но на боль физическую я уже наплевала. Пусть печёт, раз хочется. А я буду погружаться в пучину воспоминаний, постепенно утопая в своих ощущениях и надеясь на то, что мне не придётся вновь сбегать. Неужели так всё должно кончиться? Если да, то пусть жизнь будет вечным бумерангом наших судеб.

***

Солнышко подпекало — осень выдалась в этом году такой же тёплой, как и всегда. Тёплый ветер гладил лицо, солнце нагрело кожу, и, пусть лучи его жгли, глаза они не трогали, не заставляли их болеть, как это бывает летом. Не было жарко, не было холодно. Было по простому тепло и уютно, будто в маминых объятиях. И было тихо. В библиотеке вообще так и должно быть — так говорила учительница, приехавшая из Мэнгси, его старенького и отдаленного округа, но Хакари уже позабыла как он назывался. Её уже здесь нет — сейчас ей и её брату преподаёт тётя Эйн, так она разрешила себя называть только им, детям одарённым и особенным, и пусть Хакари отчасти это и нравилось, но ей претило чужое внимание. В принципе, Хакари могла бы остаться тут ещё на полчасика, однако скоро вернётся отец и пойдёт проверять, в комнате ли девочка или нет. И если её там нет или она придёт уже в момент, когда он в комнате, отец будет очень злиться. Он всегда был зол на неё, и Хакари не понимала почему, но уже давно привыкла к этому. Она просто стояла и слушала ругань отца, пряча брата под кровать или за маленькую, как и он сам, тумбочку. Да, братец часто оставался у неё в комнате. И так же часто, пока отец на неё кричал, она вспоминала маму. Её волосы, будто золотой перелив волн на ярком, огненном солнце, её нежные и тёплые руки, мягкий и вкрадчивый голос, её взгляд, улыбку и главное — глаза. Лучистые зелёные и яркие, как травинки, глаза. Как и у брата, её птенчика и львёнка. Самое чарующее их свойство — успокаивать одним лишь взглядом в эти две красивых орбитки. Она вспоминала, как мама морщила нос и у неё появлялись маленькие морщинки у самых глаз, когда та улыбалась. Каталина всегда была, есть и будет красивой — так думала девочка. Сегодня должен приехать её дядя. Братишка скорее всего уснул в оранжерее, на их любимом кресле, которое как раз таки подарил им Тайо. В ней, оранжерее, за три года произошла перестановка, и это дело понятное — теперь туда приходила их мама с маленькой сестричкой, которой было всего полтора годика, но совсем скоро, прямо перед праздником Минсорти, ей пойдёт уже второй. Имя ей выбирали не родители — мама доверила Хакари и Марку это трудное решение. Они долго выбирали и остановились на красивом и подходящем девочке имени — Вайолет. Чтобы можно было миленько сокращать имя малышки до «Вай». Именно этим они с братом обычно и руководствовались, при выборе имён. Вай пошла в отца. Глазки у неё были светлого голубого, холодного, как у Найтома, оттенка. Сверкали они, правда, куда ярче, чем у отца. Да и волосы, пусть и такие же фиолетовые, но чуть светлее, чем у него. Сама она будто состояла из света. Маленький комочек счастья, лучезарный и худенький. Марку очень понравился новый член семьи. А Хакари нравилось то, что нравилось Марку. Хакари очень любила своего братишку, любила трепать его по золотым кудряшкам и нежно цапать за щёки. Поэтому всегда шла на компромисс. Ей даже начало это нравится! Это было некоей игрой. Когда же её наконец сломает эта нежность к брату и она согласится с его мнением? Очень быстро, скажу я вам. Теперь уже старшие, дети очень скучали по маме. Она выходила из их с отцом комнаты редко. Девочка с братом узнали печальную весть спустя пару месяцев после того, как их мама начала носить дитя под сердцем, уже третье на счету у семьи. Их семейному счастью осталось года четыре, может чуть больше. Так сказал знаменитый учёный, увлекающийся врачебным делом, знакомый Найтома, звали его Араши, и он, будто по обыкновению, всегда делал точный вывод из ситуации. Именно он недавно научил юную наследницу писать стихи и управлять воздухом. И именно он подвел такой краткий, но честный итог. И если ещё год назад Каталина спокойно могла катать своего сына на спине или взять его за руки и раскрутить так, чтоб потом голова кружилась, то сейчас… Она постепенно начала увядать. Она тускнела на глазах. Однако её волосы всё так же были шелковистыми, руки нежными, улыбка чарующей и яркой, а глаза блестели и заставляли терять голову. Что ж, к чему это я. Из-за сей проблемы, мать и старшие дети редко виделись. Всё дошло до того, что мальчик перестал заходить в спальню к родителям и желать им спокойной ночи, перестал проситься к маме на руки или в кровать, когда ему снились кошмары. Его «мамой» стала его сестра. Второй, другой и неумелой мамой. Она заботилась о нем, когда ему становилось плохо, ведь если сказать об этом старенькой служанке, чопорной и наглой, она пожалуется отцу, а тот придёт и накричит. Да, понятно, что он таким образом заботится, но крики Хакари слушать совсем не хотела. Она расчесывала каждое утро его кудрявые и спутанные меж собой волосы, рассказывала сказки, которые специально до этого читала перед сном, играла с ним, а недавно даже придумала для малыша колыбельную. Петь её научила как раз та самая приезжая учительница. Однако, она научила азам, дальше Хакари училась сама. В общем, брат был теперь одной из главных её забот. В какой-то момент он стал приходить к ней, в её кровать, и обнимая её, как маму когда-то, за руку, смог засыпать. Хакари это нравилось, а потому она не прогоняла его, лишь гладила по голове, по его шелковистым волосам, и вспоминала маму. Девочка сама скучала по их посиделкам. В последний раз они приходила к ней тогда, когда ей самой ещё было лет восемь, наверное. Она упала в оранжерее, запачкала своё любимое лавандовое платьице и стесала себе колени и руку. Пришла к Каталине, чтобы та её пожалела. Они, сидя в кровати и накрыв ноги одеялом, грелись в лучах уходящего в закат солнце. Мама с дочкой переглянусь. Желтые и зелёные глаза встретились, по щекам пробежались быстрые струйки, они взялись за руки и опёрлись друг на друга. Тогда у обеих что-то болело, но взявшись за руки боль будто ушла. Теплота разлилась по телу. Мама, теплая, нежная, мягкая и такая родная, сидела рядом и знала, что теперь всё, что останется у её дочери — это целый мир, но без неё. Те пару лет, которые ей отсчитали... Она, её девочка, в последний год, стала всё больше и больше на неё походить. Нос её стал более прямым и острым, не тот детский, курносый, с маленькой пимпочкой вместо кончика. Подбородок становился острее, скулы всё больше стали походить на мамины. Даже цвет её волос теперь отливался в её волнистых прядях. Только единственное выдавало её — глаза. Те были, вроде, отцовскими, острыми и будто настолько серьёзными, что казались иногда безразличными. Они, глаза, почти перестали менять у неё какое-то выражение. Даже когда она злилась, смеялась или плакала — всё оставалось одним выражением, только маленькие морщинки или краснота могла выдать её эмоции. Её подруга из класса, девочка, с которой она познакомилась два с половиной года назад по чистой случайности, говорила, что иногда, когда Хакари расслабляет лицо, то она похожа на одну строгую статную женщину, и даже называла её имя — это была одна из бывших учёных Астерии — именно в это учебное заведение записали Хакари — она же была и преподавателем, но вот какого предмета, Хакари уже и не помнит вовсе. Портрет этой женщины висел в одном из коридоров её дома, и видела девочка его единожды — когда прибыла сюда. После его убрали. Было это, когда она шла в кабинет отца с дядей и братом. Они пришли в коридор, ровно в середине которого была развилка двух лестниц. Одна изгибалась влево и вела вниз, в закрытую отцовскую библиотеку, а вторая — на этаж выше, где в одной стороне, справа, находился кабинет отца, прямо была кладовая с его вещами — там лежали карты материков, документы, волшебные изобретения и всякая всячина — а слева была дверь, в которую Хакари заходила один раз. В тот раз она и увидела на лестничном пролете, между первым и вторым этажом, большой, почти во всю стену, портрет той женщины. Красовался в золотой величественной раме! Красные волосы, прямые у корней, но вьющиеся на концах, стекали по острым и бледным её плечам. В тот момент Хакари подумала, что больше похожа даже на эту женщину, чем на маму. Глаза её, такие же яркие, золотисто-медовые, такие же, острые и серьёзные, смотрели прямо, а полуулыбка просто подчеркнула её статусность здесь — во дворце. Но не было в ней ничего живого. Холодная, безразличная гримаса усталости, похожая была часто и на лице у тёти Эйн. На неё, эту холодную красавицу, была похожа и её мама. Лишь чертами, каким-то странным отголоском. Однако у них были разные волосы, и цветом, и структурой они не совпадали, характеры у них были разные, да и рост, как сказал отец, тоже был другой. Матушка её ниже, чем та красавица с картины. Отвлекаясь от своего повествования о том, что же произошло за те три года, которые ты пропустил, мой дорогой друг, хочу сказать то, что ты заслуживаешь знать. История эта состоит не в каком-то поучении. Она просто есть и будет. Я создаю её в первую очередь, чтобы рассказать, а не научить. И в этом я вижу книги — повествовать, а не нравоучать, дать обыкновенный текст, пусть и со вкусом и стилем, но не пытаться впечатлить, а попытаться объяснить своё видение и самому дать прочувствовать, самому понять и самому научиться. Делать то, что хотела бы моя душа. Я не пишу то, что мне не по нраву, так и вы не читайте то, что не нравится вам, если нет на то острой надобности и нужности в этой всей волоките из букв и знаний. Возможно, этому меня научила сама Хакари. Моя мисс Свобода, маленькая Джию. Замечу, кстати, что когда Хакари зашла в свою комнату, то узнала от старухи брюзги, её служанки, что Найтом Мьера готовится отправиться со своим братом на охоту в их угодья, а значит пробудет он там ещё двое суток и примерно два с половиной часа. Значится – можно пройтись по садику в оранжерее! И выбежав на улицу и разувшись, пред этим, конечно же, спросив у старушки служанки, она понеслась по траве, придерживая свою длинную юбку с подъюбником, так, чтобы они не касались влажной от росы травы. Братец её, что сидел в оранжерее сам, уплетал сорбет и читал новую книжку, обратил на то внимание и тоже пожелал веселья. Скинул туфли и носки с ножек, понёсся к сестре. Они оба вбежали на полянку, которую ранее до этого попросили выстричь для игр, и, босые и чуть взмокшие, стали играть. Там, у цветов, кустиков и маленьких деревьев, где стоял какой-то странный поливник, как назвал его старичок садовник, они весело бегали, подпрыгивая от ног друг друга, пытаясь не зацепить, но и наоборот, наступить на «врага». Весело хохоча, они сбежали с этой полянки и понеслись в коридор, обратно во дворец, по пути, срезающему тот, который вёл за его пределы. Хакари нашла его через месяцев семь, как сюда попала, когда исследовала дворец. Из интереса пробиралась по стеночке и случайно, за шторкой, нашла потайной проход, который за минутки две выводил её за пределы каменных стен и шёл к окраине дворца, там, где стояла стена и несколько высоких кустов, а за ними — дыра, через которую, по видимому, кто-то уходил точно так же, как и они сейчас с братом. Воздух был чуть влажным и теплым, солнышко за пределом светило так же сильно, как и в стенах дворца. Они выбежали за каменную кладку ограды, на траву, и, упав, прокатились по ней в обнимку. Их волосы и одежда чуть взмокли, но Хакари знала, что скоро всё высохнет — она была тут уже не раз, но не только с братом. Тут, за оградой, открыт был вид на далёкий обрыв, внизу тянулась река и был маленький пляжик с осколками камней, а напротив, на другой стороне, такой же обрыв, тянувший тропинку к поселению. Там, как сказала подруга с класса, находилась столица Трейвеля, город славы и освобождения. И в центре этого города, стояла красивая статуя, вокруг которой кругом шёл фонтан. Как об этом узнала её одноклассница? Она летала туда с компанией на маленьких планерах после уроков, когда родители думали, что те остаются на репетиции. Хакари ходила туда за компанию, не решалась прыгать, ведь была мала весом и думала, что ветер её попросту сдует. И вправду, сдует, как одного из братьев её одноклассника, светленького мальчишку лет семи-восьми, Эллиота. Он, как только взлетел, так и покосился то влево, то вправо от быстрых порывов ветра меж двумя обрывами. И пусть расстояние было и близким – буквально минутку пролететь и спуститься – Эллиот сорвался на пол пути и упал с высоты прям в воду. Хорошо хоть не разбился! Он отшиб себе спину и получил шрам на голове, от щеки и до темечка. И очень этим гордится, но тогда, помнится, ужасно плакал. Они все бежали спасать малыша, его старший брат одним из первых, как они сбежали вниз по склону, кинулся в воду, по пляжу, и вынес ребенка на руках. Ой, а сколько крови то было, просто кошмар. Детям пришлось лететь в город, сушить там одежду и просить «заштопать» маленького дурачка. Помнится ещё, Кельда сказала ей в тот вечер, что старшему, Грегу, явно не поздоровится. Но на следующий день он пришёл и всё было в порядке. Вы меня спросите, кто же все это люди. Грег и его братишка Эллиот, компания из класса и учителя академии… Это всё неважно. Кельда — вот кто важен. Самая любимая подруга с класса. Важна не только нам с вами, но и Хакари. Казалось, она настолько полюбила свою подругу, что совсем скоро могла бы жить ей. С ней они могли смеяться вечность! Но они не хотели. Смеяться вечность устанет каждый, да это же будет сродни пытке! Девочки ходили на маленькое озеро в лесу по ночам, когда не было отца или когда он отсылал служанку в отпуск на пару недель, а может и на месяц. Там Кельда научила её одной хитро-мудрой магии. Девочка умела управлять водой. Как же завораживающе это выглядело! Её руки, управляя капельками, сами будто становились текучими и плавными — Хакари, будто видела такое впервые, очарованно заглядывалась каждый раз, когда Кельда игралась с водой. А в один из вечеров, подруга решила открыть ей тайну, которую не знал никто, кроме неё самой. Она умела ходить по воде. Этому же мастерству она научила и свою подругу, и с того момента они начали вместе упражняться. Одна выше другой — Кельда была на полторы головы выше, чем Хакари — и противоположного цвета волосы. У одной они каким-то образом посветлели и больше были похожи на потемневшее золото, чем на бывшей красной ранее копну. А у другой гладкие черные струйки, длинные, почти до бёдер, стекавшие, будто ручейки по извилистым склонам. Обе худенькие, но у Кельды уже появлялись какие-то очертания фигуры, а вот у Хакари пока нет. И, танцуя на воде, они играли с ней. Кельда как-то сказала, что только тот, кто знает воду и может понимать её – может ей управлять. И только тот, кто уже знает может обучить того, кто к этому не приспособлен. А таких знающих осталось очень мало. И она – одна из таких. Знающих, которых осталось мало. Необыкновенная Кельда. Вообще, у Кельды было несколько имён, но Хакари знала только два — Кельда и Джисин. Вторым именем её называли только какие-то серьёзные и многозначащие люди, такие как отец или дядя. Может с ней так разговаривать и лекарь матушки — господин Араши, её нынешняя преподавательница, госпожа Эйн и её подчинённый, Соррел. Они говорили, что и Хакари им ровня, и что она тоже может обращаться к ней по такому имени, но ей казалось то, самобытное и близкое, имя «Кельда» более лёгким и дружеским. Кельду уважали так, будто она много значила. Хотя нашли её у озера, как раз у того, у которого они играют и танцуют по ночам. Нашла её тётя Эйн и подчиненные, когда ей было восемь, через два дня, после того, как сюда попала Хакари. Она, потерявшая память настолько, что еле вспомнила своё имя, сидела вся мокрая у берега потемневшего озера, будто только оттуда выбралась. До странности взъерошенная, бешеная, как собака, ничего не понимающая маленькая бестия. Через месяц она уже остепенилась и помнила почти всё, сейчас же ей не затруднительно рассказать о себе и своём прошлом. Однако, сколько бы не упрашивала её Хакари, та рассказывать не хотела, не так уж и важно это было Кельде. Но её уважали за это своеобразное молчание. Хакари покрепче прижала лежащего рядом брата, прокатилась с ним немного вниз по склону и, весело смеясь, потрепала его по влажным вьющимся волосам. «Маленький львёнок» - называла его мама. А Хакари просто улыбалась и нежно смотрела на него, и он понимал — его любят. Они посмотрели на обрыв, на тенистую зону на другой стороне от маленького полеска, потом повернулись назад и посмотрели на другой лес, который уходил далеко вглубь, так, что конца его было невидно, только темно-зелёные макушки деревьев виднелись вдали. Там же были и то озеро, и полянка с цветами, которую я ещё не затронула, но о ней я буду рассказывать вам после. И, поднявшись и отряхнувшись от влаги и травинок, они взялись за руки и быстренько, семеня маленькими босыми ножками, понеслись обратно. Им надо было знать, что их не заметили, ведь если старая служанка узнает, то будет очень сильно и громко ругаться. А это до добра не доведёт. Это будет только значить, что об этом узнает отец. А вот от него им уже точно попало бы по полной. Однажды они с братом, ещё года два назад, выбежали вместе за пределы дворцовых ворот и чуть не попали под копыта большой лошади. «Наверное потому,- думала про себя Хакари, - нам нельзя быть за пределами дворцовых стен.» И она была отчасти права. Впрочем, сегодня был хороший день. Скоро она должна была идти на первый этаж, в классную комнату, где прошёл бы урок с тётей Эйн и её дорогой подругой. Сначала бы они выстроились в шеренгу в коридоре перед кабинетом, их бы пересчитала преподавательница, кого-то бы отчитала, кого-то — похвалила. Девчонки бы переглянулись во время всего этого и начали улыбаться и хихикать. А потом бы их запустили в класс и начался урок — сегодня это была история. Все уроки проходят обыкновенно на первом этаже дворца – он, как никак, главное здание всего континента. И началась бы часовая тирада учительницы, с вечным конспектом, потом перерывом на минут десять и вновь в класс, на опрос по пройденной теме, который будет длиться, по воспоминанию, примерно двадцать минут. А потом они пойдут гулять по коридорам, таким длинным, что до конца одного надо идти минут десять, чтобы выйти к широкому окну, из которого был вид на гору Ядеин. На самой её верхушке белым пятнышком лежал снег, виднелись по сторонам сосны и кое-где рядышком разбросанные кустики. Девочки пройдут туда и обратно, посмеются, посплетничают, и потом уж разойдутся по своим домам. Хакари — на третий этаж в свою комнату, а Кельда — куда-то, в то место, которое она называла домом. И там они пробудут до начала следующего дня. Пока он не начнётся Хакари пойдет в библиотеку, а Кельда скорее проспит весь вечер. Марк заснёт под колыбельную, которую сочинила до того Хакари, о которой я вам так же рассказывала. Потом, может, придёт Каталина, поцелует их в лбы на ночь и пойдёт нянчиться с Вайолет. А после, когда она её уложит спать, заглянет к ней её знакомая, они просидят с ней пол ночи. Она уснёт уже ближе к утру, а проснётся, как всегда, в полдень. Не зайдёт к старшеньким, а пойдёт сразу в оранжерею, сядет за круглый столик и будет вновь нянчиться с маленькой. А у Хакари будет такой же интересно-скучный, как она когда-то сказала Кельде, день. Опять то же утро в обнимку с какой-то книгой, потом завтрак, оранжерея, библиотека, после уроки, прогулка, вновь библиотека и вновь в кровать — спать. И всё это, конечно, с её маленьким братцем. Когда будут каникулы, а будут они всего через пару недель, Хакари будет постоянно в библиотеке. Она сидит там либо на широком подоконнике у одного из окон, либо за длинным столом, за которым обыкновенно зимой, а может и просто в холода, она может читать книгу, пить чай и есть горячую выпечку от здешних добреньких кухарок. Но сейчас, после полудня, когда нужно отправляться на урок, ей явно не до еды. Когда ты спешишь надо забыть о своём желудке и думать о том, как бы не разочаровать отца и преподавательницу. Сейчас она зашла в свою комнату, запустив в неё и брата, так как между её и его комнатами была дверца за простенькой шторой, скрывающей стену. Накинула свою школьную форму на замену легкому платью, даже не меняя подъюбника и блузы. Вытерла свои ноги от влаги и травинок, натянула наскоро гольфы на тонкие и бледные ножки, и, не найдя своих привычных разношенных туфель, она натянула те новенькие, которые недавно подарила ей подруга её матери — госпожа Эллен. Та была сильно кудрявой, будто нестриженый молодой барашек, с огненно-рыжей копной волос. Плотная фигуристая женщина так же крепко прижимала к себе детей её подруги, как и остальные окружающие. Уж слишком, по их мнению, мило выглядели дети Найтома Мьера по сравнению с ним самим. Туфельки, к слову, были бархатные, тёмно-синего оттенка с золотой редкой крошкой, будто звёзды на небе и маленьким кремовым бантиком под цвет подошв и низких каблучков. Хакари любила каблуки, даже если они были низкими. Она любила тот цокающий звук, который они издавали, когда она шла в класс по коридору. «Цок-цок-цок-цок!», - говорили ей туфельки. А она, задыхаясь от бега, с маленьким дипломатом подмышкой, только охала — боялась опоздать в коридор перед классной комнатой. Тут поворот налево, затем спуск по лестнице — благо, что там есть ковер, значит девочка не поскользнётся. Дальше пробежать чуток, направо и по прямой — до классной комнаты. Она встала в шеренгу из собиравшихся, подравнялась по линеечке и оглянулась пару раз по сторонам. Одноклассники, каждый, беседовали о чем-то своём со своими приятелями. Кельды до сих пор не было. Хакари решила послушать о чём говорят остальные. - Эй, знал, что с сегодняшнего дня у главной библиотеки расписание меняется? - Да! Когда услышал, подумал, что они в край оборзели. То болтали мальчишки, двое приятелей с малых лет, озорники и хулиганы, но учились они нормально. Леан и Крист иногда пытались в шутку срывать урок, но до трагедии никогда ещё не доходило. В диалог вступила девочка-староста, Анголи. - Тише! - прошипев, она приставила палец к губам. - Могут услышать, что вы тут наговариваете. - А что такого? Они сократили время пребывания там на час, почти полтора. - Меня вчера вообще за два часа до закрытия выгнали! - Ой, Крист, как будто ты там тихо сидел, - смешок прокатился по всей линии, - мы-то тебя знаем. - Да, скорее всего ты просто как всегда стучал каблуками по полу, пока сидел, или напевал что-то под нос, и это начало раздражать мисс Пелерино. Однако Хакари молчала. Просто знала, что если ты что-то скажешь, то начнут и к тебе придираться. В голове проскочила быстрая, как птичка, мысль : «Хорошо, что на его месте не я.» - Эй, кстати, напомню! - Анголи сказала это погромче, но не кричала. Теперь внимание класса сконцентрировалось на ней. - Сегодня после занятий репетиция танца к празднику Энгельсона! Девчонки из поддержки все здесь? - Нет. - голос еле слышно прохрипел. Видимо Хакари чуток приболеет от пробежек по холодному полу и росы. - Кельды нет. Она не пришла, а скоро уже начнутся уроки. Ребятня переглянулась в сомнении. Кто-то зашептался, девочка, Марго — дочка Эллен, которая стояла возле Хакари, рыжая, кудрявая, со сверкающими аметистовыми глазами, немного отошла в сторону от девочки. «Дети злые.» - вновь мысль, ненавязчивая, но правдивая. - Ну, если она пропустит ещё одну репетицию, ничего страшного, - чуть замявшись ответила староста. По коридору простучали каблучки — это идёт мисс Шозен. - Добрый день! - пропели дети в один голос. - Добрый, добрый. - учитель прошлась взглядом по всей шеренге. - Сегодня предлагаю закончить с вами пораньше. Ребятня радостно защебетала. Кто-то взялся за руки, кто-то пританцовывал, Крист и Леан стукнулись каблуками своих туфель. Хакари стояла среди этой радующейся толпы и думала. Думала, думала, думала. О чём? О чём-то далёком, даже сама того не осознавая. Так было всегда, когда её не отвлекали другие мысли. Кто-то случайно толкнул её в плечо и девочка будто очнулась. Лицо её в тот момент было похоже как раз на ту женщину с картины. Холодная гримаса безразличия. Девочка вспомнила о женщине с красными волосами и её лицо невольно тронула улыбка. Нежная и чарующая. Теперь-то она похожа на матушку. - Так вот, - два громких хлопка успокоили толпу подростков и вновь внимание приковано к мисс Эйн. - Сегодня у меня совещание с Его Величеством по поводу праздника. Потому я должна буду уйти пораньше, но не оставлять же вас одних? Толпа улыбчиво закивала. Кто-то хлопнул в ладоши. - Потому сегодня у нас с вами будет всего час занятия, но домашнюю я всё равно задам. - Анголи облегчённо выдохнула. - Кстати, я что-то не вижу мисс Акарин. Где она? Ребята начали переглядки. Тихий шёпот пробежался по шеренге и остановился у рыженькой соседки Хакари. Она перешепнулась с подружкой рядом с ней, оглянулась через плечо и уже потом поняв, что её слышит девочка, одёрнулась и отвела глаза в смущении. - Её сегодня нет. - твердый голос чуть выдал печаль. - Вы, мисс Мьера, не осведомлены по какой причине? - голос преподавательницы слегка надавил, но в добрых глазах сверкнула искорка. Именно так обычно можно было понять, что тебе ничего не угрожает. По крайней мере, Хакари так понимала. - К сожалению, нет, мисс. Мы не виделись на этой неделе. - Сейчас уже середина новой недели. Кельда не появлялась в классе с прошлой. - Что ж, я поговорю с наставницей Джисин. - нахмурив брови, она цокнула каблуком о каблук. - Сейчас все в класс! Шеренга развернулась влево и зашагала в кабинет, рассаживаясь по местам. Хакари поставила дипломат на стул, парта рядом с ней пустовала. В груди появился кусочек пустоты. Тошнотворное чувство одиночества. Оно появлялось в моменты, когда девочку оставляли один на один со своими мыслями. Тогда приходили воспоминания. К примеру, когда брат засыпал в её объятиях, или, когда она оставалась в библиотеке до позднего вечера и, уже порядком уставшая, откладывала книгу и смотрела в окно. В те моменты почему-то хотелось пролить пару слезинок, но никогда не получалось. Только в редкие случаи. «Бывало и хуже.» - подбодрила саму себя девочка. Да, бывало. Но не с Кельдой. Урок начался, Эйн стоит у доски, все смотрят на её фигуру — прямую, как стержень. Статным, не особо громким, но всё равно слышным по всему помещению голосом, она начала урок. Быстренько собравшись, Хакари уселась за парту и стала слушать. - Мы живём с вами в Энгельсоне — убежище богов, богинь и их подчинённых. Сейчас богов и богинь шестеро, но, как вам известно, ранее их было больше. У каждого бога есть подчиненный. У меня есть Соррел, как вы знаете. Кто назовёт мне других? Начался опрос, как и всегда. В коридоре она была милосердна, там куда страшнее отвечать, но в классе, пусть это было и менее ужасно, — страх всё равно никуда не девался. Первая поднятая рука ознаменовала начало опроса. Спросили Анголи. Но почему-то Хакари не было совсем никакого дела до этого опроса. Её вновь охватили мысли. Они тянули её в омут, глубоко затаскивали в свои лапы непонимания. Тонкие ли то материи её разума пытались дать ей понять, что же случилось? Или, возможно, её рассуждения насчет существования разных отношений меж людьми были излишни. - Да. - У Его Величества, господина Найтома — подчиненный Норайо Эйге, а- - Стоп! Дай ответить остальным, - милой, но строгой улыбкой Эйн остановила ученицу. - Может мисс Мьера ответит нам дальше? Что-то вы, видимо, думаете о чём-то другом. - Фенай де Мьера. - монотонным голосом возразила девчонка. - Да-да, так вы ответите? Вопросы вырвали из размышлений. Первым, что пришло в голову — сказать за Кельду, то есть Джисин. Пропавшую из виду подругу. - Конечно, учитель. - встав со своего места она повторила, - У Найтома Мьера — Норайо Эйге. У Эйн Шозен — Соррел Лаймайт, - глядя ей в глаза, таким же строгим голосом, будто она отчитывала преподавательницу за то, что та посмела отвлечь её от мыслей, она зачитала из своей памяти строчки энциклопедии мировой культуры, - у Араши Тагаши — Кайму Натсуми, у Эллен Пейд — Каго Лиммерия, Тайо Мьера — Куроями, и, - сделав короткую паузу меж перечислениями, Хакари, будто от усталости, вздохнула и продолжила, - Джисин Акарин — Шиён. Вроде всё. Класс смотрел на неё по-разному. Кто-то удивленными глазами, кто-то с презрением, мол, опять она выделывается. Но было много тех, кто смотрел с уважением. Учитель кивнула — это был знак того, что можно наконец сесть. Весь остальной урок пройдёт в спокойствии. Тишине, мыслях, тоске и относительном, но спокойствии. Опрос продолжили. На этот раз о континентах. Кто-то запнулся, пока отвечал и его посадили. Если Хакари ещё не подводят слух и память, то это был Крист. Но неважно. Энциклопедия уже изучена, Эйн не расскажет девочке ничего нового. Четыре континента, разделённые на страны. Вспоминая об этом, приезжих всегда в первую очередь спрашивают с какого они континента, а не страны. Так можно больше понять. Один из них очень выделялся, так как был больше, чем остальные три. Три континента можно было сложить и получить из них один больший. Хакари всегда это казалось забавным. Почему нельзя было сделать их равными? Почему кто-то должен быть главным? Разве не о равенстве всегда говорят люди? Тогда какое же равенство, если каждый ведет себя, как ему вздумается? А есть ли равенство вообще, дорогой мой друг? Радостное *дзы-ы-ынь* пронеслось по всему коридору. Этот резкий звук отвлёк Хакари от размышлений. Школа, парта, дипломат. Соседняя парта и отсутствие подруги. Они немного повздорили в последнюю их встречу. По вине Хакари, как и всегда. Она вновь лезла не туда. Знает же, что Кельда не любит, когда лезут в её прошлое, в её жизнь. Зачем она вообще начала спрашивать за её родителей, знала же, что подруга разозлится. Впрочем, день был почти закончен. Она прошла обратно в комнату, переоделась обратно в своё платье, затянула верёвочки сзади так, чтобы на худом тельце оно держалось и не выглядело «так, будто её тут не кормят», как говорил её отец. Она хотела было отправиться в библиотеку, но её прямо у дверей остановил Норайо. Тот самый подчинённый отца, наполовину безымянный, а в остальном такой же, как и она. Звали их полубогами. Интригует, верно? - Прошу, госпожа Разрушение, пройдемте со мной в кабинет. Госпожой Разрушение её называли только в крайних случаях. Так переводилось её имя. Так чаще всего называл её отец. «Правильное имя тебе дали. Разрушение. Маленькое Разрушение.» И ей пришлось пойти. Пойти в отцовский кабинет.